Hyunjin loves Felix

Уже около нескольких часов Феликс стоит у плиты. Он готовит не потому, что к ужину нужно, что была еда, а потому, что умрет от ожидания, если не будет чем-то занят. Маленький вертолет, широко расставив руки по бокам как крылья, уже по четвертому кругу оббегает всю квартиру. — Минни, — Ликс ловит сына на одном из поворотов, усаживая в детское обеденное кресло, намного выше и безопаснее, чем обычные кухонные стулья, — посиди немножко пожалуйста, — запускает руку под джинсовый комбинезон и маечку с мультяшками, чтобы потрогать спину ребенка. Как и ожидалось, пока летал по комнатам, Сынмин полностью взмок, — весь мокрый уже. Отец скоро придет. Минни насупился, потому что перспектива просто спокойно сидеть в кресле его не устраивала, но когда папа из детской притащил его любимые машинки, он уже и забыл игру в самолётики и стал, издавая теперь не звуки «уууу», а «вжжж, вжжж», катать их по столешнице, переодически устраивая автомобильные столкновения. Феликс улыбнулся такой картине увлеченного сына, незаметно пододвигая к тому тарелку с овощами в надежде на то, что вдруг малыш, поглощённый игрой, всё-таки съест что-то из своей ненавистной еды. На часах уже шесть, и в голову прокрадывается мысль набрать Хенджину. Но она сразу же выкидывается вон, потому что Джинни ненавидит, когда на работе его и так всего в мыле кто-то беспокоит, а тем более кто-то из родственников. «Да и может быть он просто в час пик застрял где-нибудь недалеко от дома в пробке и вот-вот приедет». Поэтому, хоть Феликс с Минни собраны уже давно, нужно подождать ещё немножко… Прошел час. Два. Феликс, не вынуждая также долго ждать совместного приема пищи, уже успел покормить Минни и включить тому мультики, чтобы ожидание отца ему было не в тягость. Тихие детские смешки и улюлюкания из другой комнаты тешили слух, пока в груди что-то жалобно ныло. Не сказать, что Ликс был каким-то сопливым, очень трогательным нежным омежкой, которого можно так легко довести до слез, но даже у него терпение не железное. Обещания, которыми продолжал кормить его Джинни, уже казались нескончаемыми. И каждый раз, обласканный в качестве извинения, он верил или очень сильно хотел верить этим словам. Но нет, вновь все сказано впустую. В это время Хёнджин, который и правда попал в пробку, во всех красках обсуждал прошедший тяжёлый день со своим коллегой, которого усадил в свою машину и любезно предложить подкинуть до его дома. У них было кое-что общее — оба недавно попали в эту компанию и разделяли то, что не успели привыкнуть к этому дикому рабочему темпу. — Ты понимаешь, что на моей прошлой работе все было намного спокойнее, — громко, эмоционально и с яркой жестикуляцией вещал Хёнджин, — дедлайны не настолько строго устанавливались, и мы хотя бы могли их изначально обсудить! — собеседник поддакивает ему, рассказывая какие-то факты и о своем прошлом месте работе, теперь уже с ответным согласием и поддержанием разговора Джином, — Да, и я не думал, что мне так сложно будет выучить и привыкнуть к новым рабочим алгоритмам, — понурое покачивание головой. — Ой, та забей! — подытожил коллега, — Эта круговерть бесконечна, — он машет рукой, типо «наплюй на это», — давай лучше сгоняем куда выпить, чтоб расслабиться. Хоть что-то хорошо, завтра выходной. — О, хорошая идея, давай, — соглашается Хёнджин, будто и не помня, что дома его ждёт семья. Следующий день. Слепящие даже через затемнённые шторы солнечные лучи первое, что видит Хёнджин своими заплывшими глазами. Ан-нет, ещё собственную руку, которая будто в замедленном режиме выплывает перед глазами и пытается прикрыть их от этого яркого света. Тело тяжёлое снаружи, но словно лёгкое внутри, и кажется, что встать не составит никакого труда. Но как только Хен предпринимает попытку это сделать, тут же валится от простреливающей боли в спине и тяжести в своей голове. — Ох, да, кажется я вчера сильно пил. — Не кажется, а все так и есть, — злобно перебивает его родной голос любимого, но сейчас даже слишком низкий и строгий, — завтра вместе погуляем, ага, конечно, — с кривлянием цитирует его же Ликс, а после, судя по шорохам, разворачивается вокруг своей оси и, так и не доходя до мужа, громко хлопает дверью за собой, покидая спальню. — Ай! — Хёнджин хватается за больную голову. В ней он тщетно пытается найти какие-то картинки-кадры того, что вчера было. А там ноль, звенящая пустота. Рука сама дотягивается до мобильника, который, кажется, так же как и он, всю ночь валялся где-то в простынях, потому что Хенджин нащупыет его у себя под спиной. Кое-как сквозь прищур Хен пытается найти в телефонной книжке номер коллеги. И, к счастью, быстро находит, потому что дольше держать на весу в одной своей руке сейчас по ощущениям килограммовый телефон, он бы не смог, и тот бы точно упал прямо на лицо, скорее всего разбив бы своим твердым корпусом пухлую губу в кровь. — Алло… — на проводе слышится такой же хриплый сонный голос, как и у него самого, — Хёнджин, ты? — …а, ага. Понимаю, что ты так же, как и я сейчас умираешь в постели, поэтому доброе утро тут совсем не к месту. Но я позвонил не для того, чтобы обмениваться любезностями, а чтобы спросить, что вчера было, — спрашивает Джинн, а в голове пульсирует «хоть бы ничего не натворил, хоть бы ничего не натворил!». — А… Ну мы с тобой заехали в бар, там бросили твою тачку. Немного выпили, а потом ты сказал, что тебе нужно домой, и пошел туда пешком. — Понял. Хорошо. Ладно, давай живи там… Разговор заканчивается ответным «ага, постараюсь…», телефон летит куда-то обратно на кровать, и теперь обе руки тянутся к подпухшему лицу, чтобы немного размять отекшие щеки и веки. " Раз Феликс обиделся, значит что-то случилось уже дома», — думает он. Нужно выяснить, что именно, потому что внутри будто что-то немного мучает, и поэтому Джинн встаёт. То ли вина, смешанная с вином, то ли остаточное соджу прожигает слизистую желудка изнутри. Головокружение нападает тут же, а к горлу из желудка так и наровит подступить что-то ужасно отвратительное. Хёнджин обходит квартиру в поисках Ликса и находит на кухне, где тот изо всех старается игнорировать его присутствие, сильно сжав челюсть до выступивших желваков на щеках, быстро помешивая чай со звонким стуком ложки о стенки чашки. Скорее всего омега не будет с ним разговаривать ещё долго, но можно попробовать. Джин сел на место напротив, а Феликс увел лицо в сторону, якобы смотря в окно. Альфа только хотел было что-то сказать, едва открыв рот, как Ликс ту же встал со стула и закрылся в другой комнате. «Ясно, нужно немного подождать. Ликс у меня отходчивый — подуется и успокоится», — думает Хен, наливая себе стакан воды до краев и жадно выпивая залпом большущими нечеловеческими глотками. Когда водный баланс полностью, ну или почти, восстановлен от алкогольной иссушающей Сахары внутри, можно уже, как-нибудь, да жить. Заново общение с Ликсом Джин начал налаживать с малого. Спрашивал о чем-то мелком, типо «я иду в магазин за минералкой, тебе взять твой любимый йогурт», «мусор вынести?» и что-то ещё на подобии этого. Первым, о чем он всерьез настойчиво спросил, было «а что у меня с рукой?», простому что намного позже своего пробуждения Хен заметил шипящие при движении содранные костяшки на руках, а после в зеркало, в которое глянул чисто чтоб проверить масштаб отёчности лица, пару ссадин на носу и возле него. На это Ликс предпочел отмолчаться, прикусив, чтоб не сболтнуть лишнего, нижнюю губу. Вторым был встревоженный вопрос «где Минни?», на что Феликс бросил ленивое «отвёл его к твоим родителям». «Фуф, ну хоть к моим, — с некоторым облегчением мелькнуло во все ещё пухнущей в отходнике голове Хенджина, — если бы к его, это значило бы, что я отчебучил что-то действительно ужасное». Когда их обмен короткими фразами постепенно преобразовался в подобие мало-мальского спокойного, но все же местами напряжённого диалога, и они вместе даже молча успели сходить за покупками в ближайший молл, Хёнджин все же повторно попытался узнать о вчерашнем дне. — Ликс, солнце, я ни черта не помню, что было вчера вечером, — неспешно начал он, следя за тем, как Феликс, который залез в пакет и хотел было приняться раскладывать продукты по своим местам, приостановил свои действия, застыв, — помоги мне пожалуйста вспомнить. Феликс развернулся к нему лицом, удерживая каменное лицо и будто всю свою показную твердость, крепко удерживаясь позади себя за столешницу, на которую обеперся спиной. Если бы Хёнджин умел считывать эмоции по одному лишь взгляду, то заметил бы некоторую жалость к своему потрепанному алкоголем виду и совсем чуть-чуть сострадания. — Что ж…начнем с того, что ты обещал вернуться намного раньше, чем сделал это, причем не в таком убитом состоянии. И когда я открыл дверь, которую по звукам ты пытался взломать, потому что не мог в таком опьяненном состоянии справиться с ключом…ты был… — Феликс начал учащенно моргать, тяжело сглатывая, — я был в таком ужасе когда, открыв дверь, увидел тебя полностью в крови, — его голос сильно дрогнул, а плечи начали трястись. Хёнджин тут же подбежал к нему, успокаивающе мягко приобнимая его за них со спины. Ликс же старался прикусыванием губы успокоить дрожащую от наплыва расстройств нижнюю губу, — я так испугался, что тебя кто-то побил, но спустившись после вниз к подъезду я понял, что ты просто очень неудачно упал на лестнице и мне стало полегче… Как и тебе, когда я немного промыл и обработал раны, — омега, немного успокоившись в тепле объятий, быстро руковом своей удлиненной махровой кофты смахнул с лица прокатившиеся против его воли слезы, утер сопли и вмиг вернул своему облику былую непробиваемость и стойкость, отстраняясь, — но это ещё не всё. Ему потребовалось ещё пару десятков секунд на то, чтобы слегка подрагивающими руками выпить немного купленного сока, и он продолжил. Джин, который никогда не мог назвать себя терпеливым альфой, сейчас терпеливо ждал. — Когда ты пьешь, у тебя, ты знаешь, обычно два проявления в зависимости от того, — успокаивающий всхлип, — сколько ты выпьешь. Так вот, видимо вчера ты настолько перебрал, что настала стадия " пошел нахер». Обычно ты говоришь, что в такие моменты тебя не трогать и просто уложить спать, чтоб не быть посланным куда подальше, но… — Феликс понуро опустил голову, не зная, продолжать ли свой рассказ дальше, потому что он вчера, проигнориров неоднократные предупреждения старшего о том, что «при такой стадии я обычно буйный, поэтому не трогай меня, если не хочешь отхватить», все же не оставил это пьяное тело в покое и поэтому сейчас рисковал получить от мужа в ответ будто бы оправдывающее его, звенящее до боли в висках «сам виноват». Но все же, переборов себя, Ликс в который раз продолжил, потому что, кажется, впервые за долгое время у них назревает что-то вроде откровенного разговора, длиннее чем «привет-пока», «приятного аппетита» за ужином и «как дела дома/на работе». — …но я не мог не помочь, когда мой альфа был с таком побитом как после ужасной драки состоянии, — Джин внимал каждому слову, буравя собственные кисти пустым взглядом, — и все то время, что я тебе помогал зализывать раны, ты продолжал в красках рассказывать, как же сильно я тебя бешу, что ты хочешь, чтобы я ушел из твоей жизни и как далеко я для этого должен пойти и куда конкретно. Точка. Вроде бы казалось все, и Феликсу нужно сделать перерыв, чтобы отпустить сказанное, а Джину переварить, но рот омеги несколько раз пугающе открывается в попытке озвучить что-то ещё… — Ты альфа, и чисто по природе физически сильнее меня. Это понятно, но все же в порыве гнева это не помешало тебе так больно толкнуть меня в стену, что… — напряженные на мгновение все мышцы лица, чтобы вновь не сорваться, но уже от злости, в плач, — что спина до сих пор болит и отнимается в пояснице. Глаза Хенджина расширяются, а после «ты вдобавок ещё пару раз приложился мне рукой в бока» увеличиваются в размерах настолько, что без частого могания глазные яблоки начинают пощипывать, пересыхая. «Неужели я был настолько бухой вдрабадан, чтобы избивать и так ненавидеть своего мужа?!». Ужас, Джин испытал ужас. Вроде как и надо извиниться хотя бы что-ли, но язык прирос к верхнему небу и не мог совершить никакого действия. Во рту впринципе пересохло. Феликс, сделав дела на кухне, буднично пошел наводить порядки дальше вглубь квартиры. Ему, казалось, просто стало немного легче уже от того, что хоть маленькую часть из всего обижающего его он смог высказать своему альфе, как бы тот не любил подобные, по его словам, «тягомотные» разговоры. «Боооже, что я творю?!», — думал Хёнджин, все ещё не меняя своего расположения, хватаясь за собственные волосы с такой силой, чтобы резкая боль кожи головы хоть немного отрезвила его сбитый с толку разум. «Я ударил своего омегу! Ударил!». Да его отец, взрослый и состоятельный альфа в возрасте, который даже на старости лет постоянно холит и лилеит своего омегу, папу Хенджина, узнав бы о таком, сам бы увез Феликса с Минни из этой, оставившей такой неприятный осадок, квартиры куда-то в более безопасное место, а вместо былой семьи нагрянул бы сам с воспитательными очень и очень болючими отцовскими тумаками. При этой мысли Джина аж передёрнуло, и стало немного страшно оттого, что первое, о чем он подумал, стала выросшая в голове фигура отца. Хотя, оно и не мудрено, ведь отец всегда был чем-то вроде совести Хенджина, с детства давая тому правильные наставления о том, как лучше поступить в том или ином случае, при этом справедливо наказывая за дрянные поступки. И в этой ситуации он бы сказал, если опустить первое, что на него обрушилось бы — это порыв звериного гнева и сеанс отчихвостивания с применением физического наказания — «подумай в первую очередь о своем омеге, потому что в этой ситуации ты жестокий обидчик». " Нужно извиниться», — вместе со стуком сердцебиения пульсировало где-то в висках, пока Хёнджин, сорвавшись с места, бежал на всех парах через целый квартал в винный магазин. Чуть не сдохнув от одышки, он прибежал почти к закрытию. Но успел, успел купить то самое, любимое вино Ликса и попутно заскочил в цветочном рядышком чтобы прихватить еще и цветы. — Вам на какое-то мероприятие цветочки нужны? — кокетливо спросил омега-продавец, увидев красивого взрослого альфу, который ещё и такие романтические подарки как вино и цветы умеет преподносить. Но, было заметно, как тот немного поугас, складывая свой пестрый павлиний хвост, увидев парное кольцо на безымянном пальце Хенджина. Кольца вполне хватило, ведь брачную метку на шее того попросту не было возможности увидеть, чтобы удостовериться о его занятости потому, что у Джинни длинные волосы до плеч, которые сейчас полностью взлохматились и распушились от бега в разные стороны, но это ничуть не портило его смазливости. Поэтому продавец предпочел хотя бы малое — просто со вздохами «вот бы мне такого» недолго на него попялиться. Тут стоило бы сказать, что ему нужен букет, чтобы извиниться, но особых рекомендаций касаемо этого Хенджину бы, уж точно, не дали. Разве что побольше да попышнее, чтоб букет выглядел побогаче и сразу мог впечатлить. Это Джинн и сам понимал, поэтому решил сыграть на том, что сам соберёт его для своего омеги, чтобы чувствовалась его приложенная к этому рука. — Давайте соберём букетик, — сказал Хен, оглядывая цветы, — хочу что-то особенное для своего любимого, — и взгляд вовремя зацепился не за какой-то особенный цветок, а, скорее, за деталь декора, — о, и важной его частью сделаем колосья. — Колосья? Вы уверенны. Даже шикарный букет можно сильно упросить, если использовать их как основной элемент, — предупредил продавец. — Хах, — умыкнул Хёнджин, — ну на то вы мне здесь и нужны, чтоб такого не случилось. Продавец-омега прокивал что-то типо «а, точно, ведь действительно», как будто у него так давно не было посетителей, что он, постоянно разглядывая глянцевые страницы кричащих слухами журналов на своем столике, уже и забыл, в чем, собственно, компетентен. Как только Хенджин осторожно вошёл со своими покупками в кухню, передвигаясь мелкой тихой поступью с переполняющим его предвкушением, то сразу же выдохнул, потому что услышал звуки воды из ванной. «Фуф, Ликс в ванной, значит успею навести тут красоту», — подумал он и тихо прошмыгнул в их общую спальню. На дворе было уже что-то за полночь, но именно сегодня как раз тот день, когда они могут побыть наедине. Атмосфера располагает, настрой как минимум у одного подходящий, а с помощью созданного антуража и заразительной энергетики альфы станет таким и у второго. Да и Минни, их сорванца, который так или иначе каким бы ни был пуськой, забирает и требует так много внимания к себе, которое сегодня будут уделять дедушки. А Хёнджин, наконец, уделит внимание не работе и насущным проблемам, а своему омеге, которого в череде летящих друг за другом дней забывает иногда попросту любить. Шкафчик для хранения всякой всячины полностью перерыт, оттуда выужены любимые ароматические свечи Ликса с запахом роз, которые теперь, мелькая маленькими язычками пламени, интимно освещают весь периметр спальни, будто боятся даже своим кротким светом нарушить обстановку. Вино открыто, и вот Хен, немного не дождавшись намывающего свое тело кажется уже вечность омегу, выпивает второй бокал. В целом, это неплохо, потому что, выпей он немного, наступает приятная стадия его опьянения — это появление мягкого мурчащего Джинни, который так желает сам и хочет подарить кому-то свою ласку в ответ. Дверь открывается и в проходе сразу же застывает Феликс, продолжая держать намотанное на голову полотенце в руках. Он совсем не ожидал кроме обыденно тихой спальни увидеть чего-то подобного: в комнате пахнет растопленным воском, свежими цветами и немного гранатом, свет уютно-приглушенный, потому что идёт только от множества мелких свечек, и сидящий на кровати неловко переминающий ноги альфа с блаженным лицом. — Ликси, ты пришел! — детская радость встречает его. В голове мысль «оооо, уже налакался», хотя, присмотревшись, Феликс понимает, что это скорее его альфа выпил для храбрости или чтобы немного расслабиться. И, видно, помогло, — Боже, какой ты у меня красивый, — Хёнджин подкладывает ладонь под подбородок, любуясь своим омегой. Стройные ножки, в полутьме и пламени огоньков идеально-ровная золотистая кожа. Но Хенджин знает, что будь сейчас день, она была бы скорее жемчужной. Миниатюрные ступни и ручки, что виднеются из-за кофейного полотенца, повязанного на все тело чуть выше колена, скрывающего самое интересное и пикантное своей махровой тканью. Аппетитная омежья припухлость манящих бедер и завораживающее своей идеальностью кукольное личико с коссыпью кофейных веснушек. Кажется, вином Джин только раззадорил свой растущий альфий аппетит. — Присаживайся, солнце, — Хёнджин хлопает на место рядом с собой. Феликс немного в непонимании хмурится, но подчиняется, — я купил твое любимое гранатовое вино, — хвалится Хен, передавая омеге в руку бокал, — а ещё, вот, цветочки тебе купил. Феликс переводит взгляд на прикроватную тумбочку и внутренне непонимание увядает при виде такой красоты, давая жизнь на его лице светлой искренней улыбке. Там, на тумбе, в хрустальной вазе его родителей стоит чудесная композиция из кустовых белый роз, бутоны которых в самой середине букета слепят своей белизной и сочностью, а по бокам лишь слегка белеют нераскрывшимися лепестками на концах. И как же удивительно красиво меж них смотрятся пшеничные колосья, которые перекликаются по цвету с закрепляющей все это изящество бежевой бечевкой. Сердце Ликса трепетно заходится уже при виде этого созданного, очевидно, специально для него, букета, потому что сложно увидеть в цветочном сразу готовые подобные, ведь сейчас в моде скорее сухоцветы, нежели засушенные колоски. — Спасибо, — внутренняя кокетка Ликса сразу же показывает себя, потому что одна нога его перекидывается через другую, рука элегантно скользит по одной из них и как бы случайно немного выше двигает нижнюю линию полотенца, пока губы аккуратно прихватывают край стеклянного бокала, пробуя любимый напиток. Хёнджин видит все эти мелкие детали, но не даёт себе пока сорваться с цепи. Все же его омега всегда его привлекал, и даже рождение ребенка и некоторые изменения в теле того ничуть не поумерили собственничество и сексуальные неутомимые аппетиты Джина. — Я знаю, — немного уводя в сторону от романтики, начинает Хёнджин, — что мы давно вот так вдвоем не сидели и между нами имеется некоторая недосказанность, — он не глядя нащупывает руку Феликса, мирно лежащую на постели, накрывая и сжимая в своей, — я обычно не настроен на такой вектор разговора, но сейчас, — поднимает на него глаза, — я готов внимательно тебя выслушать. Чего-чего, а кроме сюрприза в виде такого романтИка, больше всего Ликс не ждал именно открытой беседы. — Честно говоря, — Феликс мягко высвобождает руки, укладывая их для своего спокойствия на собственные бедра, теребя край вафельного полотенца, — мне очень обидно, когда ты со мной груб, — недолго смотрит на альфу глазами, полными оскорбленности собственной хрупкой натуры, — ты стал очень холоден, — а тут начинает тревожно тараторить, — я понимаю, правда понимаю, у тебя работа, а тем более новая работа, и ты постоянно ужасно устаешь, — его руки все же вторично накрывают, даря ощущение уверенности и веяние спокойствия, — но не забывай, пожалуйста, о нас, своей семье… Хёнджин заламывает брови, в груди что-то схрипяще сжимается. А после слов «Минни каждый вечер с такой надеждой в глазах спрашивает, где отец, что у меня просто сердце на части разрывается. А я и не могу толком ему объяснить, почему ты не можешь хотя бы уложить его спать…» это чувство усиливается настолько, что он в отчаянном порыве набрасыется на губы своего омеги. Феликс еле как успевает найти опору в руках позади себя, одной из которых несильно пытается оттолкнуть Хена, но Хенджин перехватывает эту ладонь, быстро чмокая ее, и укладывает себе на грудь, чтобы тот мог услышать, как заходится его оскорблённое собственной глупостью сердце. Хёнджин очень тягуче-долго и вкусно целует губы, прихватывая каждую поочередно, не забывая про их обоюдно любимые покусывания, пока не слышит, как сильно и быстро сбилось дыхание его любимого. Тот, очевидно, оказался голоден в той же степени, потому что не прошло и минуты поцелуя, как в лицо пахнуло богатым запахом спелых злаков. В ответ Джин выпустил свои феромоны, чтоб Ликс чувствовал на этом невербальном уровне и его растущее желание тоже. Феликс на секунду оторвался чтобы, уронив голову на плечо альфы, глубоко в лёгкие вдохнуть его естественный запах. Как же хорошо, что даже если на улице погода не предвещает в ближайшее время никаких осадков, а на улице беспощадно смалит жаркое летнее солнце, у Ликса дома всегда есть свой собственный знойный глоток свежести, коим он сейчас так упивается. — Хи-хи, Ликси, кроме моего запаха здесь как бы и я сам есть, — напоминает Хёнджин, но ему не может не нравится, как омеге нравится его вот такой возбуждённый оттенок природного аромата. Да и то, как Феликс легонько щекочет его шею своим очаровательным носиком, принюхиваясь, не может не умилять. По правде говоря, они действительно друг другу подходят, как говорили ещё на начале их отношений все вокруг. Даже по запахам это заметно: душнящий, немного суховатый, но такой благородный запах сжатых зерновых Феликса и невероятно свежая бодрящая прохлада перед сильным дождем Хенджина — идеальное сочетание. Все это сплетается в какую-то невероятную картину «Перед грозой», когда оба опрокидываются на кровать и уже лёжа в неуемном водовороте крепких зажиманий и жадных поцелуев начинают в буквальном смысле пожирать друг друга. Как же давно они не уделяли друг другу, только друг другу время. Достаточно распаливашись, Хёнджин подминает своего омегу под себя, смотря сверху вниз убийственно и беспощадно. Феликс уже ожидает того, что его растерзают вклочья, и живого места не оставят, но Джинни в секунду смягчается и, вконец сбрасывая и так давно развязанное полотенце, неожиданно бойко присасывается к животу любимого. — Ах!.. Джинни… Ахм! Ммм… — вдох, ещё один, будто и нет сопутствующих им выдохов. Хёнджин прекрасно знает, что живот это слабое, самое чувствительное место Ликса. Первое время во время близости омега совсем не издавал никаких звуков, словно ему и вовсе было неприятно сие действо, пока Джин, исследуя его тело губами, не нашел эту особенность. О, как же громко Феликс стонал, когда был беременным Минни, и Хен с тем же усердием присасывался к тонкой коже его тогда критически чувствительного круглого животика. Вот и сейчас Ликс, раскинув руки, чтобы не мешали, по сторонам на каждое такое особенно крепкое всасывание кожи живота до появления впоследствии красных засосов, протяжно, обязательно с первой испуганно-высокой нотой, постанывал. Хёнджин же ещё более возбуждался не только от такой звуковой стимуляции, но и от визуальной, когда, немного склонив голову набок, продолжая оставлять такие же крепко-цепкие поцелуи в тех же местах или рядом, чтобы довести кожу здесь до сверхчувствительности, видел каждый всхлип курносого носика и неумышленно так трогательно жмурящиеся глаза. Но… — Хах!.. — прозвучал не смех, а выбитый одним рывком из лёгких весь воздух, когда Хен, не желая упустить хоть что-то из зримой им порнушно стонущей идеальности, неожиданно опустил свободную ладонь на крепшее возбуждение Ликса. Он недолго поводил массажными ненавязчивыми движениями по всей длине, чтобы немного подразнить. Но, откровенно говоря, хоть Хёнджин и сам был невероятно распален, трахать Ликса он сегодня не планировал, а лишь хотел доставить любимому односторонне удовольствие. Он виноват, значит это будет извинением. «Как я мог. Так люблю своего мальчика, а был к нему так жесток и невнимателен…». Поэтому сейчас постарается показать свою внимательность и как ему не все равно. Рука покинула свое место, но Феликс в надежде ухватился за неё. — Джинни, — произнесено надрывно-трепетно с самыми что не на есть оленьими молящими глазами, — пожалуйста, мне. Мне мало. — Хорошо, — Хёнджин разомкнул секундно образовавшийся замок из рук, кивнув, — я тебя понял. Ладонь вернулась в паховую зону, но уже огибая стоящий член, следуя далее и огибая поджатые в напряжении яички. Грудная клетка Ликса быстро приподнялась, предвкушая дальнейшие действия ласкающие его рук. Но ничего такого. Хен просто дошел своими чуткими пальцами до колечка мышц и ещё более дразняще стал водит по его контуру круговыми движениями. Природная смазка, благодаря влажности которой подушечки пальцев и так приятно скользили по шероховатости внешнего контура дырочки, выделилась новым обильным потоком. — ДжинНниииии! — хныкающе завопил Феликс, — либо сделай что-то либо… Хн-н, хн-н! Не мучай меня… Каким же довольным стало лицо Хенджина после этих слов. Он упивался этой властью над таким податливым мягким телом, поэтому так не хотел спешить. — Ладно-ладно, солнце, не злись. Что мне сделать? — …сделай мне хорошо. В согласии Хёнджин слабо кивнул, делая выбор, как именно будет это делать. Для начала он мягко развернул обоих в позу ложек, медленно поглаживая ножки Феликса. И снова, когда его наглая рука доходила до критически чувствительных мест, Ликса будто коротило. Он застывал, ожидая чего-то так затихше и томно, а сердце его при этом стучало так громко, что его стук гулко отзывался даже на омежьей шее. Это завораживало. И мурашки. Много мурашек по его коже. — Тише, солнце, тише, — успокаивал Хёнджин Ликса, вылизывая его плечи и руки, в тоже время тихо шурша своей одеждой подле него, — я войду в тебя, но двигаться не буду, ладно? Хочу согреть тебя… Феликс всхлипнул, но ничего против не сказал. Значит это сигнал «я уже поплыл в твоих нежных руках. Делай, я тебе доверяю». Альфа стал медленно входить своим членом в мягкое нутро, которое буквально одним залпом поглотило его. «Как же давно, у нас, наверное, не было?» Так и есть, потому что сразу после рождения Сынминни оба были полностью поглощены детскими заботами-хлопотами, постоянно порхая над кроваткой малыша. Конечно же тогда были постоянные недосыпы, но наверное как раз в этот период у них был и большой секс-марафон, который произошел из-за слияния повышенного чувства под названием «счастье» у молодого отца и гормонального всплеска недавно родившего не менее счастливого папочки. А после переезд в новое более комфортное для молодой семьи жилье с долгим и мучительным наведением в нем порядков и уюта. Дальше долгое восстановление Ликса, постоянная беготня по разным учреждениям типо поликлиник, садов и школ, чтоб впоследствии Минни был везде устроен. Потом череда нескончаемых событий, среди которых и новая, хоть и тяжёлая, но все же более высокооплачиваемая работа, которая совсем уж отдалила их и заставила позабыть о любви друг к другу. Но теперь, маленькими шажками, нужно восстанавливать ее или, как минимум, полное былое взаимопонимание, потому что тесная связь между Ликсом и Джинни так же крепка, как и кровная связь с их чадом. Хёнджин сильно держал себя в руках, чтобы не двигаться. Как и крепко держал хрупкое тело Феликса, не переставая гладить и целовать его спину, которой по словам омеги, от него сильно досталась. Секундное напряжение мышц под губами и тут же тающе-сахарное расслабление чувствовалось очень отчётливо и грело душу, мотивируя ещё активнее устилать всего Ликса ласками. Феликсу, как и его телу, очевидно, нравились все те приятные манипуляции, что с ним проводились. Потому что его переполняли не только превосходное чувство наполненности сзади до того, что дырочка не переставая, под неутихающие довольные подвывания, пульсировала вокруг Джинни, приятно сжимая, но и член его переодически, находясь и так в максимально поднятом состоянии, плавно ударялся о его же живот, поблескивая на самом конце. Рука Хенджина уже потянулась к возбуждению Ликса, чтобы помочь ему побыстрее сбросить это сексуальное напряжение в нем до такого же расслабления, как во всем теле, как неожиданно светился с парой мелких синевато-желтых пятен чуть ниже плеча омеги. Они выглядели куда хуже и ужасающе, чем любые засосы на второй, третий день своего пребывания на теле, потому что изначально были созданы не в порыве любви, а злости и гнева. Ласка в стимуляции руками совсем не нужна, поэтому Джинни, обхватив его, сразу же набрал быстрый темп, крепко держа и прокручивая ствол в ладони. Кисть его работа исправно в течении нескольких минут в одинаково стабильной скоростью, но когда Феликс уже несперпиво извивался и дрожал у него в руках, громко выкрикивая потоковую бессмыслицу «АХджинниАХбыстрееМммпжлстМммясейчаАХ!» пришлось ещё немножко подражать. — Фууууххх…фаааааахххх…уфффф, — Ликс был полностью разбит, но безгранично удовлетворен, пытаясь отдышаться и убрать собственные разбросанные влажные пряди с лица, пока Хёнджин со своей руки нежными движениями размазывал его сперму по низу живота круговыми движениями, выдаивая все до капли. Джинни вышел, быстро спрятал собственную ноющую проблему обратно в брюки, чтобы разобраться с ней позже, продолжая зацеловывать уже сильно вспухшими от усердия губами все до чего мог добраться, мягко разворачивая раскрасневшееся лицо Ликса к себе. — Извини меня, солнце…прости…прости… — как мантру не переставая повторял альфа, бесконечно вымаливая свое прощение.