Стоп МОХ

У панорамного окна, повернувшись к Мирону спиной, стоял жирный немец. Татуированные руки, враждебно сложенные на груди, выказывали недоверие и неуважение к Императору. Лицо виднелось лишь вполоборота, но на нём отчётливо прослеживались дизайнерские очки и гордый, можно сказать, волчий нос, проистекающий вниз. — Ну, чего ты как бедный родственник? Садись, — Мирон устало повёл плечом. Усталость граничила с раздражением, а раздражение с лёгким застарелым интересом. — Как там в Бамберге? Дима наконец соизволил к нему повернуться. Его глубокие карие глаза, чуть прищуренные от патриотизма, глядели холодно, с вызовом. — Ты мне скажи, — хмыкнул он, небрежно отодвигая от стола стул, опускаясь на него с показной, а может, и настоящей, чёрт разберёт, неохотой. — Ах да, ты же там давно не бывал. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это ответ с двойным дном, с ироничной подколкой, ведь, хотя настоящая фамилия Димы была не Бамберг, а Хинтер, в результате раздора с семьёй он отрёкся от неё, а Бамбергом его прозвали за то, что он там родился. Мирон усмехнулся. В этом пассивно-агрессивном пассаже не было ничего особенного. На первый взгляд могло показаться, что ничего особенного нет и в Диме. Ну, своевольный резкий мужик, таких много. Такие либо числятся у кого-то в шестёрках, так как недостаточно дальновидны, чтобы вести людей за собой, либо умирают, в конце концов нарвавшись на чей-то нож. Или ствол. О да, сука, ствол, обхвати его губами, будь хорошим мальчиком, я скоро выстрелю. Мфф. Нгх. Так, ладно, не туда унесло. Дима пережил много дерьма, в том числе и такого, из которого, как порой казалось, невозможно было выбраться. Как ни крути, и для самого Мирона, и для этого города, и для всей страны он был без излишнего кокетства и глупых преувеличений чем-то очень особенным. Все люди, принимающие мох, вплоть до самого господина президента, с первого же раза подключались к его видению Императора. Удивительно, но речь шла, в том числе, и о тех, кто ни разу в жизни не видел Мирона в глаза — они любили его заочно, как любят бога или недостижимый идеал. Да, Дима и в самые тяжкие времена, и при самых тяжёлых их ссорах был ему верен, любил его. Хотя с тех пор, как его подсадили на мох, к этой безоговорочной любви примешалась и горечь. Возможно, даже ненависть. Дима не говорил о своей ненависти, но Мирон её чувствовал. Получался такой… лавхейт, как любят поговаривать американцы, но Мирон и не возражал — он верил, что такая ядрёная мешанина может быть в разы сильнее и, следовательно, полезнее обычной любви и обычной ненависти. Два сильных чувства сразу. Когда сам Мирон принял мох в виде отвара, его, конечно же, вштырило, но не до такой степени, чтобы мучительно захотелось ещё. Вероятно, по крайней мере, по версии Охры, этот первый глоток при соприкосновении разваренного мха и губ Фёдорова "вдохнул" в мох некую жизнь. Так сказать, передал информацию его микроэлементам, возможно, даже на квантовом уровне. Подробности этой любопытной, как соседская бабка, теории Мирон вечно подзабывал, так как не особо любил слушать рассуждизмы Охры — даже в самые давние времена предпочитал им чёрный юморок Порчи или, на худой конец, драматичные речи Димы. Кстати говоря, неизвестно почему, слюна старика-азиата не действовала на мох так же, как, по заумным теориям Охры, подействовала слюна Мирона. Дима был первым, кто принял мох в виде таблетки, уже заряженной, по конспирологическим думкам Охрёнка, какой-то частицей Мирона Яновича. Якобы, его, Димы, отношение, выраженное в гормональном коктейле, вступило в некоторое метафизическое взаимодействие с этой частицей. Оно передалось остальному мху, и передавалось каждому, вне зависимости от того, в какой части страны тот его употреблял. Мох един. Бедный Димочка стал ключом к власти Мирона и, конечно, мха. Мирон даже подумывал переименоваться в Мохрона, но тогда это выглядело бы так, как будто он совместил их с Охрой клички. — В любом случае, я рад, что ты вернулся из Бамберга, — отпарировал без труда Мирон, и Дима со скользкой недоброй усмешкой водрузил на стол локти. — Только не говори, что скучал, всё равно не поверю. Поздний вечер и временная квартирка. За окном непроглядная тьма. Ветви старых деревьев скребутся в окно как в хоррор-крипи. Грубый Мальчик и Порчи уже уснули в таком себе подобии гостиной на одном раскладном диване, отвернувшись друг от друга, как поссорившиеся братья. За этим лично проследил Мирон — он даже накрыл их самым тёплым пледиком, а Порчи даже двумя, прежде чем направиться на кухню к этому хуесосу Бамбергу. Это был безумный день, следствием которого стала первая партия наркотика, что мог либо прослыть несусветной дрянью, вызывающей нихуёвые побочки, либо ничем ни о чём, либо стать смертоносным оружием в руках умелого дилера. Мирон зажимал в кулаке белую, ничем не примечательную таблетку. В свете неоновой вывески из окна профиль Димы отливал то голубым, то жёлтым. Он стоял неподвижно, напряжённый, как волк перед броском, с пластырем, наклеенным на разбитую переносицу (опять подрался с каким-то раззявой-байкером), хмурый и закусивший губу, очень злой и несчастный. — Ты на мне опыты ставить собрался? — спросил он, не оборачиваясь. — Сам пробуй. Мирон попытался скрыть тяжкий вздох. Да, они с Димой уже обсуждали это, и исход этого обсуждения его не устраивал абсолютно. — Я уже пробовал, — отозвался Мирон. — Там ничего страшного, Дима. Ты пойми, Грубый Мальчик и Порчи… Они из другого теста. Дима резко повернулся к нему, глядя ранено и озлобленно: — Скажи прямо, Миро, не убудет. Они тебе просто больше нужны — великий учёный и хитрожопый псих. Кого-нибудь для мордобоев и траха ты всегда найдёшь. — Нет, — Мирон взял Диму за плечи — тот только больше напрягся, но не отстранился, лишь отвернулся, досадливо глядя в сторону. — Они недостаточно смелые. Они хорошие парни, но ни одному из них я не смог бы доверить свою жизнь так же безоговорочно, как тебе. Ты умрёшь за меня, ты ведь сам мне об этом сказал. Я навсегда это запомнил, и всегда ценил. Ты даже не представляешь, как я ценю тебя, — он перешёл на шёпот. — И именно поэтому… — Дима взглянул на него колко, но уже как-то чуть беспомощно, когда Мирон взял его за подбородок. — Я могу поклясться тебе, поклясться чем угодно, что эта проба тебе не навредит. Ты пойми, ведь мне это нужно. Нам это нужно. Возможно, мы на пути к вершинам, о которых вчера могли только мечтать. Я не хочу больше выживать в вонючих трущобах, я не хочу, чтобы ты подвергал себя безграничному риску каждый божий день, вспоминая тот дом, что когда-то у тебя был, родителей, которые от тебя отказались. Нет, Дима, не прерывай меня… Я хочу, чтобы у тебя был новый дом, новая семья. Чтобы ты мог забыть обо всех своих прежних проблемах. Хватит жить, как собака — у нас будут свои псы, псы, что будут выполнять за нас всю грязную работу, пока мы наслаждаемся тем, что заслуживаем. Именно ты, Дима, можешь нас к этому привести. Только согласись. Дима смотрел на Мирона тяжёлым и, как тому казалось, неприязненным взглядом, будто бы видел его насквозь, будто знал, что им пользуются, но не мог понять, где заканчивается корысть и начинается любовь. По правде сказать, Мирон и сам не мог этого понять. Он действительно был почти убеждён в том, что мох безопасен. Почти. Но об этом «почти» ему очень не хотелось думать, и не только потому что неблагоприятный исход разрушит надежды и планы… Возможно, это и была, своего рода, любовь. Самое трагикомичное в этой ситуации было то, что они оба прекрасно знали, что, говоря все эти пылкие и правильные слова, Мирон одновременно манипулирует и сознаётся в отчаянной правде. Дима знал это, но не бил его по лицу, не говорил, что он мразь и манипулятор — по мере того, как Мирон делился с ним мыслями, немецкий америкосовец, напротив, всё более явственно походил на ручного волка, который не скажет тебе ни одной мудрой фразы, поскольку слишком растерян. — Если со мной что-нибудь случится, это будет на твоей совести, — произнёс Дима севшим голосом. — Если с тобой что-нибудь случится… — Мирон погладил кончиками пальцев Диму под подбородком — он не вкладывал этого в жест, но как-то так гладят преданного пса перед тем, как пустить под танк. — Я не переживу этого. Но я клянусь, с тобой ничего не случится. Разве что ты порадуешь меня, и тогда ты будешь счастлив сам. Мирон взял таблетку в рот и, не успел Дима сделать недоумевающие глаза, он уже подался к нему и передал ему таблетку изо рта в рот (получается микроб) в страстном, собственническом и в то же время нежном поцелуе. Плечи Димы вздрогнули под его руками. Он крепко обнял Мирона, прижимая к себе, и тогда он впервые проглотил мох. Тогда он первый раз в жизни почувствовал себя всем и ничем. Удивительно — такой гордый, свободолюбивый человек был так счастлив избавиться от бремени эго, ведь это оно мешало ему делить возлюбленного с другими, это оно не позволяло ему просто растворяться в том, что есть, просто существовать — не для самого себя, а лишь для него, без сомнений, без ревности, без страха потерять, ведь разве может мох потерять тень, что ласково накрывает его? Она его не касается, но он выживает в её прохладе. Именно эти чувства так впечатлили безмятежные травянистые формы, что те, сообщаясь между собой каким-то космическим, одним только им ведомым способом, передавали их друг другу, позволяли им прорасти в каждом, кто примет священный отвар. Но всё это им, компании из четырёх преступных мушкетёров, только предстояло выяснить время спустя. Конечно, приём таблетки мог не обернуться ничем. Ни чем-то приятным, ни чем-то смертельным. Возможно, Диму бы ожидал понос и непродолжительная рвота, а Мирон, злой как чёрт, пошёл бы пинать диван с той стороны, где спит Грубый Мальчик, и на повышенных тонах выяснять, какого хуя тот мох, что принёс ему безмятежную радость в виде отвара, в таблеточном виде принёс Диму в сортир. Но нет, всё оказалось именно так, как хотел Мирон. Даже лучше. И вот она, Святая Троица: Мирон, Дима и легендарный мох. Мирон поднялся из-за стола, обошёл Диму — тот, как дикий зверь, не любил, когда собеседник находится в его слепой зоне, но был слишком горд, чтобы резко обернуться. — Скучал, — признался Мирон, целуя его в макушку. — Скучал, — добавил уже полушёпотом, спускаясь поцелуями к его уху. — Скучал, — выдохнул в челюсть, и тогда уже Дима сам повернулся к нему и с какой-то обречённой злостью, но бережно взял его за шею и первый поцеловал.