Думать ни о ком

Две, три, четыре недели — почти месяц Казуха видел во снах, как дергалась оторванная рука. Вскакивая, он цеплялся за мокрое одеяло, но перед глазами всплывал лишь приподнятый в ухмылке уголок рта. Подушка, попадаясь под руку первой, безвольно падала на пол. Казуха ничего не слышал про себя в школе — язва сдержал слово, но от этого осознания сны становились только мрачнее, детальнее, и каждый раз он тянулся к молодому солдату, чтобы заткнуть рану каким-то тряпьем; зубы стучали, когда он встречался с мутным взглядом расширенных зрачков. Тех зрачков из темноты грязной комнаты, которые всего месяц назад нависали над ним так близко, что губы пересыхали, и дыхание застревало где-то в глотке. Когда на дополнительных он уснул уже в пятый раз, решение заглянуть без приглашения к Бин Дагэ пришло само собой. Старые чеки в карманах давно превратились в труху от постоянных попыток их смять, и сейчас, стоя перед ржавым сайдингом его гаража, Казуха безуспешно старался собрать эти ошметки воедино. Занять руки хоть чем-то. На газоне валялись инструменты, и он так внимательно переставлял ноги, стараясь их обойти, что не заметил, как перед носом заблестело красное крыло иномарки. Злить владельца такой машины небезопасно. Эту модель привозили эксклюзивом из Фонтейна, и не партиями, а по одной на покупателя, поэтому достать и поставить её здесь, в спальном районе, среди маленьких семейных коттеджей — обеспечить всем проходящим мимо школьникам свернутые шеи. Казуха даже не взглянул на входную дверь, сразу поворачивая к распахнутым воротам. Гараж, словно пристроенный наспех, заметно отличался от остального дома и казалась намного выше из-за толстой, утепленной кровли. Стоило подойти ближе, как в нос тут же ударила вонь от смеси машинного масла и травки. Такая резкая, что он остановился, не решаясь заглянуть внутрь. Но парень вышел навстречу сам. Отложив в сторону пиво, он наспех вытер руки о майку и широко улыбнулся. Казуха всего раз десять виделся с самим Бин Дагэ лично, когда тот еще занимался продажами сам, бегая от одной горячей точки к другой и без продыху толкаясь в прокуренных клубных туалетах. — Ну и видок, — он сплюнул и отложил одну из коробок в сторону. — Раз пришел сам, значит будешь сегодня работать. Нервно хмыкнув, Казуха вновь скомкал остатки чеков в кармане. — Смотри, короче, адрес около Гавани, район, где домики честных ребят все по три этажа минимум, — шаркая тапками по бетону, он подошел к дальней полке. — А по времени… по времени надо еще вчера было, по-хорошему. Оставшееся добро как-то сбагрим, войдешь — выйдешь без проблем, там свои. Скидку потом сделаю, за хорошую работу. Дагэ, сколько ни услышишь, всегда говорил утвердительно. Даже будучи мальчиком на побегушках, он ставил поставщиков перед фактом: сейчас эта привычка ему подходила как никогда. — Дашь двушку сейчас? Лично для меня. Он тут же загоготал, беспечно подбрасывая пакетик в воздух: — Так ты ж не любитель. — Спиши мне с продаж вместо скидки. Даже сквозь толстовку Казуха чувствовал, как впивались его пальцы в плечо — словно бойцовская собака, которая уже не сможет разжать пасть. — Как скажешь, брат! Вот кто у нас работает на износ. Ты хоть тусани там, — сигарета ловко крутанулась в его пальцах. — В тридцать пятый дом всегда девок прется, бери — не хочу. Несмотря на общее приподнятое настроение, глаза оставались неподвижны: казалось, верхняя часть его лица вовсе не способна улыбаться. — Откуда новый адрес узнал? Пальцы на плече методично постукивали. — С улицы подсказали. — Хорошее у тебя имя, Казуха, — он выдохнул и затушил бычок о подошву. — Иностранное. Инадзумское, да? Казуха сглотнул. — У меня тоже прабабка была с Инадзумы, все хотела назвать как-то хитровыебанно, то ли Минато, то ли Хитоно… да померла быстрее. Ну и к лучшему — меньше хлопот. Знакомо, а? Дагэ весело подмигнул. — Не напрягайся так, — Казуха машинально поймал подброшенный пакетик. — Пока работаешь хорошо, твои дела нас не касаются. Липкий ужас медленно стягивал горло. Если так продолжится дальше, то он потом никогда не избавится от работы на эту самодовольную рожу. — Ага, — Казуха безуспешно попытался прокашляться, но легкая хрипотца все еще могла его его выдать. В конце концов, Бин Дагэ и кивка на прощание будет достаточно. Только на полпути к гавани Казуха смог выровнять шаг и полностью избавиться от мелкой дрожи. Дырка, которую он протер в бумажном пакете совсем растрепалась, и пришлось хорошенько его скрутить, чтобы без потерь добраться до нужного дома. На тусовку никогда не приходят вовремя — Казуха напряженно постукивал пальцами по бордюру, пока ждал первых гостей в переполненных тачках. Пришедший без приглашения незнакомец был бы слишком легкой мишенью. Фонари становились ярче, и вот уже пространство между ними совсем почернело. В окнах все чаще мелькали размытые силуэты. Они толпились и наседали друг на друга, превращаясь в бесформенную массу. С улицы казалось, будто мерцающий свет пытался выбраться наружу из этой толпы, только поймай момент — и он сбежит, вытечет по каменным ступеням вниз, ближе к мертвым уличным фонарям и пустынной дороге. Когда машин стало больше шести, Казуха поднялся. Неуверенно дернул входную ручку, и в лицо ударила знакомая смесь: крик, смех, топот. Спирт, пот, дурь. Где-то даже слышно, как скрипят половицы — на втором этаже стоны заглушала музыка. Синтезатор и барабаны, гитара. Вокал, совсем потерявшийся в остальном шуме, иногда прорезался на долю секунды, чтобы выкрикнуть несколько слов из огромных колонок и снова сгинуть в радостном улюлюканье. Лестница со сломанными перилами быстро оказалась позади. Казуха пригнулся, огибая свисающий лифчик и перешагивая через лужу. За спиной громко жаловалась девчонка — совсем рядом со входом в гостиную. Остановившись, Казуха краем уха слышал обрывки её рассказа, пока лихорадочно выискивал нужного человека в толпе. Оживленные беседы текли между редкими парочками на кожаных диванах. За спинами кого-то прижимали к стенке, пока остальные, столпившись кругом, вразнобой выкрикивали имена. Они пытаясь переорать друг друга с такой силой, что Казуха поморщился и зажал уши. Уже на полпути к кухне один из полумертвых участников все-таки смог попасть в стаканчик и тут же засуетился; глоток за глотком он выпивал остатки и швырял их на пол, пока толпа воодушевленно аплодировала, свистела и орала незнакомое имя. Казуха вздрогнул, когда они разбили бутылку. Потом ещё. Победителя поочередно хлопали по спине, буквально вдавливая в мебель, отчего тот болезненно скручивался и, не в силах сдерживаться, блевал прямо на теннисный столик. Казуха забыл о нем, забирая протянутые купюры и аккуратно вкладывая один из пакетиков в руку. Они не обронили друг другу ни слова — спустя время он научился видеть, как оживленно мечутся зрачки у тех, кто его узнает. Едва заметного кивка всегда хватает, чтобы показать: догадка верна. На негнущихся ногах он выскользнул в коридор. Смял протянутую мятую десятку. В высоких носках им было безопаснее — он облегченно улыбнулся, чувствуя, как острые края царапают кожу. Опыт не обманывал. После первого клиента дела шли намного быстрее: только успевай оглядываться, да аккуратно передавать в потные руки нужную граммовку. Кожа на щиколотках начала чесаться, когда Казуха снова вернулся на кухню после бесконечного часа беготни. Оглядевшись, глубоко выдохнул. Тот же длинный мраморный стол покрылся новыми пятнами, и последнюю упаковку одноразовой посуды разворошили, раскидав стаканчики в стороны. Казуха перешагнул через стопку тарелок. Не делай он все это, делал бы кто-то другой. Раздраженно он скидывал пустые бутылки и коробки с едой на пол. Все эти ребята точно также торчали. Он лишь звено, не причина. Наконец-то! В куче каких-то пакетов почти нетронутой осталась замеченная ранее бутыль Маотай. Он огляделся, нетерпеливо потирая толстое горлышко. Нежеланный работник даже в порту — несовершеннолетний нелегал. Никто не подпустит и на милю к международным кораблям. Никакой запивки не осталось, и Казуха до краев наполнил первый попавшийся стаканчик. Традиционная водка Ли Юэ, на вкус по слухам похожа на знакомую ему настойку — дед в саду все заставлял этими бочками, и за ними так удобно было прятаться в детстве. Четырех глотков хватило, чтобы показалось белое дно, и он сморщился, отворачиваясь. Десять секунд, чтобы ядовитая горечь стекла дальше по глотке, и дыхание вернулось в норму. Как так получалось? В Инадзуме дважды сломали плечевую кость не ему; пуля раздробила чужой позвоночник; кровь незнакомцев стекала по мерзлой земле и застревала между пыльными камнями. Как так получалось, что везде, куда не шагни, он — вечный безвольный зритель? Захотелось отмыться. Он достал из кармана последний пакетик — Дагэ в свое время был первым, кто поручился за него перед поставщиками. Свою любимую точку между кварталом частных дач и центральной улицей они делили на двоих. Недолго, правда, но весьма эффективно. Казуха глубже пихнул выручку в носок и присел, спрятавшись от посторонних глаз за монолитным столом. Звонко скрипнул открытый пакетик, грязной купюрой он залез внутрь и прижал вторую ноздрю — в горле защипало. Первая слеза успела оказаться на подбородке, когда он быстро растер лицо ладонями. Все с этими ребятами будет в порядке. Он не убивает их — он никого не убивает. Обычная подработка. Застыв, Казуха смотрел сквозь пальцы. Он не моргал — глаза казались неживыми, стеклянными, и тело онемело от сидения в одной позе. Машинально он чиркнул зажигалкой над пустым пакетом, и, когда от пластика не осталось ничего, кроме тонкой красной линии одноразовой застежки, отбросил его в сторону. Сразу завоняло жженным, и пришлось подняться, хватаясь за холодный мрамор стола. Почему нельзя застыть здесь, в полутьме незнакомого дома? Посреди очередной пьяной драки, спрятавшись от шума и бликов фар проезжающих мимо машин. Но он еще жив — к живым время никогда не бывает благосклонно. Горечь в горле становилась только хуже от алкоголя. И Маотай на деле оказался слишком сухой — совсем не то. Незнакомый, даже раздражающий. Двоящиеся силуэты исчезли из поля зрения вовсе, переместившись в какую-то из комнат: душный спиртовой шлейф нехотя скользил за ними. Казуха рассеянно поднял взгляд. Слюна застряла в горле. Его испуганный взгляд поймали широкие черные зрачки. Тёмные волосы впервые расчесаны ровно, забытая самокрутка догорает меж тощих пальцев. Стоило хищной улыбке медленно расплыться по румяному лицу, как задержанное дыхание рухнуло, обжигая легкие. Ему ведь также продавал. Ты и его убьешь? Ноготь машинально дернулся к едва зажившему заусенцу. Ритмично стучали электронные басы; Казуха не глядя схватил первый попавшийся стаканчик и проглотил содержимое, сжимая податливую пластмассу до скрипа. Хорошо, что последний пакет он оставил себе — не нужно продавать его. Не нужно продавать ему. Не нужно... Стаканчик случайно отскочил, падая куда-то в ноги, и Скарамучча демонстративно наступил на него. — Кого я вижу! — расстояние, казавшееся ранее бесконечным, сейчас не больше какого-то метра. Он невесомо провёл пальцами по спине и мгновенно убрал руку. — Привет, Зузу. Казуха кивнул. Язык присох к горлу, и Маотай предательски тепло разливался по венам, касаясь самых нервов, так, что голова сама собой расслабленно таяла, теряясь в монотонном гудении. Скарамучча по-хозяйски облокотился на стол, размазывая потушенную самокрутку и пачкая мраморное покрытие. Спокойный, даже отстраненный, он больше не напоминал клыкастое животное, только и ждущее момент, чтобы вцепиться тебе в горло. Казуха считал выдохи, невпопад постукивая пальцем. Вдох-выдох. До десяти. До двадцати. Оказалось, что стоящие рядом ребята куда-то испарились, и их побледневшие лица выглядывали уже из коридора. — Зачем приходить туда, где тебе не рады? — Да всё просто. Про паразитов слышал? — приглушенный свет отражался у него в зрачках. — Они живы, пока другие организмы живут. Вот ты, допустим: только меня увидел, но уже думаешь, как бы поскорее слинять, — он начертил на столе пару замысловатых закорючек и тут же все сдул. — Ненависть заставляет людей больше о тебе думать. Его движения намного плавнее, медленнее. От небрежно накинутой кофты пахло пролитым алкоголем и стойким шлейфом дешёвого табака. И этот контраст никак не складывался в единую картину: образ, который Казуха видел в тот день дома — живее. Правдивее. Хоть бы разозлился, рассмеялся — искренне, как человек, не как кукла. Он же может! Казуха видел, как дернулись его брови при упоминании сестры, как участилось дыхание там, на кровати. Как неуверенно холодные пальцы сомкнулись на запястье. Но Скарамучча продолжал стоять рядом, расслабленно прищурившись и глядя куда-то в толпу. Ну да. А чего он ждал от — …глаза испуганно расширились… Почему он вообще чего-то ждал? Желудок скрутило, и он выпрямился, стараясь сдвинуться в сторону. Дальше, как можно дальше: стол слишком крошечный, его не хватит, чтобы избежать угрозы. Небезопасно. Думать — хотеть, мечтать, ждать — картинка в мыслях мелькала с бешеной скоростью: он ждет, сидя рядом с ящиками спелой сливы у фамильного дома, смеется, очищая две штуки. Он ждёт, затачивая самодельные копья — уродливые бамбуковые штыки, сшитые плотными веревками со стальными штырями; у стены блестит наспех заряженная винтовка. Он ждёт, кусая кровавые заусенцы, когда разведка доложит о потерях: когда щуплый мальчонка покажется на горизонте — он поймет все по глазам. По тому, как тот подбежит к лагерю, по количеству пятен на его старой рубашке, по трясущимся рукам. Ожидание такое же липкое и тревожное, но сейчас в нем, словно шипы, царапалось и пыталось вырваться наружу что-то еще — чувство смутное знакомое, горькое и слишком большое для этой комнаты. — У тебя нет других дел? — Есть, — Скарамучча наконец рассмеялся. Прерывисто, сухо. — Ты и есть другое дело. Мебель со всеми ее витиеватыми завитушками, утонченной резьбой и дорогой облицовкой расплывалась, словно утекая сквозь пальцы. Казуха задавил нервный импульс дернуться, развернуться, уйти. Нужно его заткнуть. Поставить на место. Прочертить линию и отодвинуть. Раздражение перешло к рукам, и он сжал пальцы. — Попробуй не бросаться на людей с пушкой, и тогда, может, всеобщая любовь и обожание превратят тебя обратно из мудака в человека. Один и тот же бит из раза в раз долбил под улюлюканье десятка голосов. Скарамучча молчал удивительно долго, и его лицо не выражало ничего — словно застывшая маска: мутный в дымке взгляд, худые скулы, тонкие сухие губы… — Хочешь танцевать? Должно быть, показалось. Он просто ослышался. — Что? — медленный гул в голове перерастал в тревожную пустоту. — Идем, — Скарамучча протянул руку. Звуки из гостиной долетали до них приглушенными, как из-под толщи воды. Где он просчитался? Что-то не так. Это какой-то знак? Шифр? Намек? Казуха зажмурился. Холодный мрамор под пальцами помог удержаться на месте, когда из коридора послышался смутно знакомый смех. Они подняли голову одновременно: рука Скарамуччи, висевшая все это время в воздухе, опустилась, а пьяная улыбка стала шире, злее — в кухню, не отрывая губ от бутылки, шагнул Тарталья. — Господа дорогие, — он удивленно присвистнул и театрально поклонился, касаясь пола. — Какая удача с вами пересечься в таком месте! Бутылка опасно накренилась у него в руках от бесшумного хохота. — Хватит паясничать, — Скарамучча наконец выкинул потрепанный окурок в пустой стакан. — Что надо? Поначалу Казуха не заметил ничего необычного — тот же Тарталья, только изрядно поддатый и с красным румянцем на щеках. — Да от тебя-то точно ничего, — он отмахнулся и заозирался по сторонам, — зашел, вот, пожевать что-нибудь. В гомоне не услышать, что Скарамучча зашипел в ответ — Казуха рассеянно искал глазами открытую ранее бутылку, но пёстрые этикетки смешивались друг с другом, и текст сливался в одно сплошное полотно: пустые флаконы ликера «Эрготоу»; соки «Кан Ши Фу»; газировки «Бенфенг». Завершал картину сломанный ящик пива «Циндао». Тарталья подошёл ближе и поставил перед собой водку, громко лязгнув стеклянным донышком по мрамору. Казалось, они снова стали частью толпы. Перешептывания прекратились, кто-то рыскал по ящикам, девчонки проливали алкоголь мимо стаканов. Музыка долбила по мозгам. Словно Тарталья обладал какой-то успокаивающей аурой, и ее действие распространялось не только на окружающих, но и на комнату, со всеми ее мраморными столешницами и фарфоровыми тарелками. И их молчание, казалось, не смущало его вовсе — он бесхитростно положил голову на руку, передразнивая Скарамуччу, и несколько секунд они буравили друг друга взглядом, словно пытаясь продолжить беседу телепатически. Время ползло издевательски медленно. Когда игра в гляделки дошла до абсурдной упертости, Тарталья вдруг заговорил: спокойным, будничным тоном. — Ее нет здесь, — он закинул в рот пару чипсин. — Это странно, потому что, поверь мне, ни одна девчонка не пропустит свою же тусовку. — Ну, значит ты опоздал. Можешь посидеть под дверью чьей-нибудь спальни, вдруг это твой счастливый день? — Там пять спален! — Тарталья раздраженно пнул какую-то коробку. — Может, соизволишь помочь? Под столом Казуха скрестил пальцы. Хоть бы согласился, хоть бы ушел… Скарамучча неохотно кивнул, но не сдвинулся с места. Однако, этого хватило, чтобы напряжение разом рухнуло с плеч. Отяжелевшая голова соображала медленно, но Казуха видел: они все еще стоят на кухне. Свет в гостиной мигает и отбрасывает в коридор длинные, невесомые тени. Тарталья сводит брови к переносице и смотрит внимательно, даже как-то обвинительно. Он догадывается. Он знает. Он… — Да, — голос прошуршал над самым ухом, слишком близко — от неожиданности Казуха дернулся, опрокидывая на пол пару помятых бутылок. — Без меня начни. Тарталья уже хотел было что-то возразить: открыл рот, но только разочарованно выдохнул. Усмехнулся и покачал головой. — Как знаешь, — безучастно бросил напоследок, забирая со стола чипсы. Больше он не оборачивался. Несчастный заусенец снова кровоточил, из гостиной послышалась новая мелодия, более веселая, быстрая. Он уже видел этот взгляд. Только где? Пальцы слегка расслабились, и Казуха смог, наконец, отпустить липкую столешницу. Просто дышать: какая разница, что там происходит? Дело закончено, и нужно успокоиться, чтобы картинка перед глазами перестала мерцать. Нужно посчитать прибыль. Нужно уснуть прежде, чем эффект изменится и ему захочется разговаривать. Нужно отчитаться перед Дагэ. Самый короткий маршрут — обогнуть соседнюю улицу и срезать через подлесок. Где же он видел этот взгляд? Глумящийся и печальный одновременно, он… …смотрел не на него. — …меня слышишь вообще? — Скарамучча требовательно сжал ткань его толстовки. — Почему он так смотрел?.. Слова вышли тихими, скомканными. — Кто смотрел? Это просто не может быть ловушкой: слишком глупо, слишком внезапно. Если Тарталья правда хотел сдать его миллелитам, если он хотя бы частично обо всем догадывался — доложить об этом ничего не стоит. В частном секторе, вроде этого, у людей нет проблем с оплатой телефонных счетов. — Да кто смотрел-то? Нужно проследить, чтобы ничего не случилось, чтобы проклятая пластиковая трубка за весь вечер не тронулась с места, чтобы линия была занята весь вечер. Нужно… — Тарталья, что ли?! — Забудь, — Казуха отодвинулся, освобождаясь из цепкой хватки. — Это неважно. — Он помешанный на работе и на всех так смотрит. — Я же сказал — неважно, — зубы раздраженно скрипнули. — Мне нужно идти. Последние несколько человек испарились сразу после того, как Тарталья ушёл, но больше это не казалось чем-то странным. Пьяные выкрики. Вонь горелой травки. Механический голос зачитывал одно и тоже, и биты скользили сквозь тело, касаясь самого пола, заставляя организм подрагивать в такт. И контуры у предметов нечеткие, двойные настолько, что Казуха, раздраженно толкая мешавший мусор с пути, промахнулся. Он облажался? Если Тарталья правда догадался про Инадзуму, то этого времени должно было хватить, чтобы сообщить куда надо. Хорошо обученной группе найти очередного беженца не составит труда. Одна и та же мысль снова и снова заставляла дыхание учащаться — из родины не убежать. — Что-то ты не торопишься, — Скарамучча саркастично бросил взгляд на часы. «Отъебись» «Я вру» «Отъебись» «Мне некуда идти» Казуха поморщился, массируя онемевшую голову. Что это за взгляд… Вспомнить, понять — тогда, может, парализующий страх отступит, и он сможет сдвинуться с места. Взгляд… Запах тухлого перегара осел, и Казуха отстраненно прислушался — дом, насквозь пропитанный кислым табачным дымом, казалось, растворился. Вместо него, совсем рядом, протяни руку — знакомые сладковатые вишни. Весеннее цветение и солоноватый вкус морского бриза на губах. Почти как на островах, когда мама еще улыбалась. Казуха расслабился лишь на секунду. Прикрыл глаза, чтобы легче думать, но не успел сделать и шага, как кто-то требовательно схватил за запястье, утягивая за собой вглубь. — Да что тебе надо, блять?! Разочарование. Тарталья смотрел разочарованно. — Заткнись и не стой столбом, иначе нам не хватит времени. — Нет, — он замер на полпути к выходу из очередного коридора. — Нет, не заткнусь. Что тебе надо от меня? Денег? На! — сунув дрожащую руку в носок, он кинул под ноги двадцатку. — Хочешь еще?! — Я хочу поступить по-своему, впервые за долгое время, — плечи Скарамуччи неуверенно дернулись. — И как это касается меня? — Напрямую. Глаз дернулся. — Сколько можно меня мучить, — Казуха подходил ближе, оттесняя его к стене, — почему просто не закончить и все?! Так близко, что на мгновение их носы соприкоснулись. — Так ударь меня! Думаешь, мне страшно? Давай, сломай мне руку, — голос преломился, когда Скарамучча ткнул ладонью ему в грудь. — Тебе ведь полегчает. Давай, я переживу. Безумный блеск в широких зрачках. — Дать еще одну причину сбагрить меня под стражу? Я что, совсем идиот, по-твоему? Но Скарамучча лишь наклонился, касаясь сухими губами щеки: — Если правда веришь в это — да. По спине пробежал холодок, когда тяжелое дыхание коснулось уха: — Что, думаешь, меня ни разу не били? — он едва слышно прошептал, ухмыляясь. — Давай, покажи, как тебе не похуй. Схватившись за грубую ткань кофты, Казуха по инерции продолжал давить ему на грудную клетку. Раздражение опускалось ниже в желудок с каждой секундой, пока он остолбенело смотрел в стену напротив — все время это был одеколон Скарамуччи. Точно из Инадзумы, точно с тех самых ежегодных ярмарок, и он точно не словил очередной приход. Но откуда? Здесь? Прерывистое дыхание обжигало и без того разгоряченную кожу. Отвращение сменилось густым туманом: в голове, легких, желудке — отчего даже еле заметное прикосновение жестких волос к носу казалось наэлектризованным до предела. Он медленно уплывал. Раскаленное сердце ухнуло, когда Скарамучча аккуратно коснулся его рёбер. Теперь он мог самостоятельно убедиться, как учащённое дыхание, спрятанное под слоем одежды, прерывалось от движения ледяных пальцев по телу. Из солнечного сплетения напрямую в мозг. Казуха поперхнулся. Нервы, натянутые донельзя, пульсировали, едва успевая за движением руки. Если вовремя не остановиться — будет поздно. Стук сердца резонировал с тем, как цепкие пальцы царапались, поднимаясь выше. Нежнее. Медленней. Громкий выдох. Не дав им сомкнуться на шее, Казуха наклонился вперед: это не поцелуй — укус. Небрежно задевающий зубы, злой до кончиков онемевших пальцев. Отчаянная попытка заткнуть, прекратить, обрубить. Отстраниться. Так близко и так далеко одновременно. Сухие губы с привкусом горечи — если прикрыть глаза, раствориться в настойчивых движениях — можно представить, будто все это не здесь, не с ним и не сейчас. Когда-то давно, где-то за горизонтом. В настоящем ему не могло так хотеться до кого-то дотронуться, почувствовать, забыться — это не он: не его руки продолжали отчаянно сжимать вспотевшую ткань. В толстовке так душно, в коридоре казалось душно. В голове стало душно. Скарамучча нерешительно подался навстречу — едва касаясь провел пальцами по щеке, за мочку уха — к растрепанным волосам. Словно боясь спугнуть. И Казуха почувствовал, как в животе что-то болезненно скручивается от этого осознания: он никогда не сможет по-настоящему заслужить такого трепета. Это наркотик. Синтетика, водка — чувства обманчивы — он испуганно качнул головой, отстраняясь, пятясь назад и цепляясь руками за углы комода. Скарамучча машинально вытер губы тыльной стороной ладони. Он стоял напротив, тяжело дыша и глядя в глаза — прямо, без стеснения — но в уголках его губ не было морщин от улыбки, не было этой язвительной искры. Он молчал, и Казуха не решался заговорить первым. — Трезвым ты так не сможешь… Это не оскорбление — это факт. Нужно фыркнуть и развернуться. Послать его. — Не смогу, — собственный голос казался таким привычно отстраненным, холодным — словно ничего не произошло. — Но мне и не надо. Мне это не нужно. На теле еще ощущались фантомные касания — следы от коротких ногтей на рёбрах, острые зубы на собственных губах. Слова, колом воткнувшиеся в сознание. — Ну, — Скарамучча прищурился, — тогда как знаешь. «Как знаешь». Их взгляды встретились — разочарование. В кислом желтом свете из приоткрытых дверей бледная кожа казалась совсем бесцветной, синяки проступали отчетливее. Он не съязвил. Просто развернулся, направляясь к выходу во двор. Казуха открыл рот, но губы не слушались: он уйдет и последнее, что останется — эта тошнотворная, безнадежная тоска в глазах. Он разочарован. Он разочарован также, как был тогда Томо. Может, дернись он, извинись, схвати его за рукав — никто бы не умер. Все осталось бы по-прежнему. — Стой! — он рванул вперед, но замер через пару шагов. — Подожди. Глупо поднятая рука медленно повисла в пустоте между ними. Останови его — или он тоже умрет. Умрет из-за тебя. Ты и его убьешь?.. Скарамучча остановился, выжидающе вскинув брови. Музыка долетала до них лишь бессвязными обрывками. Казуха впился ногтями в заусенец, не сводя напряженного взгляда с прижатых к груди рук: облезлый чёрный лак, свежие царапины, острые костяшки. — Ну? Он резко вскинул голову. — Ты осел, — ляпнул первое, что пришло в голову — и тут же с досадой поморщился: надо извиниться. Надо остановить его или пойти с ним, надо сказать то, что он не сказал Томо, надо исправить, хотя бы на день… Но вместо ответного оскорбления раздался громкий, гортанный смех. — Что смешного? — Тактика детского сада, — расслабленно запрокинув голову, Скарамучча хохотал в голос. Томо в тот день был особенно счастлив: много шутил и рассеянно отмахивался, ускользая от разговора. В сотый раз проверяя посты, бегал по лагерю, как заведенный, от одного к другому. Отвечал на просьбы о чистке оружия, о следующем снабжении — внимания удостоился даже слабый голос, интересующийся письмами из дома. — В таком случае, — Казуха подавил зарождающееся волнение в голосе, — поздравляю, тебя обвел вокруг пальца детсадовец. Сам же Казуха не был так оптимистично настроен. От постоянного тремора не получалось даже держать ровно обрубок угля, и на промокшей бумажке выходили какие-то каракули. Он то и дело поднимался, уходя от костра и неосознанно выискивая вдали движения, блеск, шепот — все, что в такое время не должно быть рядом с лагерем. Может, он правда волновался. Может, думал об ушедших в разведку слишком часто: всего раз пять, пока луна совсем не побледнела, и холодный ветер не сменился жарким бризом. — Ну и ну, — Скарамучча неопределенно кивнул, — сегодня ты прямо-таки в ударе! Перед уходом Томо не проронил ни слова. Он хмурился, качая головой и напряженно заламывая пальцы, и после последнего их разговора лишь развернулся, направляясь обратно к лагерю. Капал мелкий, холодный дождь, заливая и без того сырую землю. Казуха стоял там, посреди диких колосьев, и сжатые от злости ладони дрожали на ветру. Томо уходил, не оборачиваясь, и Казуха не мог вымолвить и слова, чтобы голос не дрогнул. — Здесь просто слишком душно, — единственная окончательно сформированная мысль за весь вечер. — И это все? — по-издевательски пустая, формальная ухмылка. — Жалкое зрелище. — Зато ты жив. Скарамучча замешкался всего на какое-то мгновение, но этого хватило, чтобы Казуха осознал сказанное: слишком тянуло душу, чтобы вот так взять и вывернуть себя? Чтобы снова болванчиком стоять и смотреть, как он уходит, выбирая не тебя? — А что, не должен быть? — Нет! Нет-нет, все не так, не в этом плане — в смысле… Слова машинально застряли в горле, когда на втором этаже прогремел выстрел. Время застыло в бесформенном желе: гул в ушах, стук сердца, гудение музыки — и истошный женский вопль почти не слышно в общей суматохе, пока знакомая ладонь, сжимая почти до костей, тянула за собой. Скарамучча на бегу пытался что-то сказать, но голос тонул в воцарившемся гомоне, а отдернуть руку не хватало сил. И не было больше ни стен, ни картин, ни толпы потных тел — зрение сузилось до взъерошенной макушки, — они бежали дальше, перескакивая через разбросанный мусор, салфетки, окурки, осколки, не сбавляя скорость даже когда под ногами появились знакомые ступеньки. Пушистая лужайка лоснилась от фонарных бликов. За кованой оградой, огибая толстые силуэты деревьев — рука Скарамуччи настойчиво тянула дальше, к фарам единственной заведенной на улице машины. Ночные порывы ветра с лёгкостью просачивались через ткань толстовки, касаясь кожи. У машины хватка ослабла, и Казуха машинально замедлился — рука безвольно упала, стоило Скарамучче подбежать к водительскому месту. — До наряда где-то минут двадцать, — дыхание сбивчивое, шумное. — И чего ждете? — тихий голос почти шипел от раздражения. Длинные ногти постучали по сигарете, смахивая пепел, и взгляд девушки скользнул за спину Скарамуччи. Казуха невольно отшатнулся назад. — Я не твой водитель, — от напряжения не осталось и следа. — Твое задание — тебе и корячиться. — Блять, ты издеваешься?! Двадцать минут! Она выкинула окурок и слегка высунулась — ровно настолько, чтобы слабый уличный фонарь осветил размытые пятна туши вокруг покрасневших глаз. — Ц, следи за языком! Что за воспитание? Где-то в параллельной реальности пищали сирены и шуршали редкие желтоватые листья. — А ты, значит, и есть Казуха? — голова с любопытством наклонилась. Обычная девушка. Светлые волосы, немного охрипший голос — лет двадцать пять, наверное. Он перевел взгляд на Скарамуччу, но тот и не собирался что-то объяснять: даже не смотрел на Казуху, так и держа руки скрещенными на груди и улыбаясь, не злобно, не с отвращением, нет. Это формально-стерильная улыбка. — На мордашку милый, конечно… — Боги! помолчи, а? —…но больно запуганный. Длинные ногти методично стучали по рулю. Полностью проигнорировав просьбу, она невозмутимо протянула пачку сигарет Скарамучче: — Не хочешь, чтобы он знал, да? Но тот, казалось, даже не заметил. — Нет. Нет-нет, давай, расскажи — тебе же так не терпится, — он поднял руки и пожал плечами. — Уже не имеет значения. В соседнем доме загорелся свет, и, словно по команде, невпопад заголосили собаки. Казуха вновь шагнул назад, напряженно буравя взглядом темный силуэт парня: объемная толстовка с пятном на резинке, прямые, взъерошенные ветром волосы, кожа, рыжеватая в отдаленном свете ближайшего фонаря. Поравнявшись, Скарамучча толкнул его плечом, даже не стараясь обойти или подвинуться. Не глядя, выдал сухое «идем» и мотнул головой. Она запомнила его имя, да еще и узнала? Нет, они определенно со Скарамуччей знакомы, но неужели настолько близко, чтобы обсуждать?.. нет, бред же... Но она не ошиблась, она знает имя. Она знает… Словно услышав его мысли, девушка в последний раз выглянула из-за тонированного стекла: — Мой друг многое не договаривает, — она бесшумно рассмеялась. — Но ты не обижайся на него сильно — он уже давно себе не принадлежит. Скарамучча остановился. Казуха напряженно перевел взгляд на машину, но тонированное стекло уже почти полностью скрыло и опухшие глаза, и красноватый нос. — Знаешь, Розалина… — его тон слишком спокоен, и выражение лица не изменилось. В повисшей паузе даже собаки притихли, и тишина эта пугала больше скрипящего визга сирен: натянутая, секунда к секунде, как струна. — …думаю, это и есть причина, по которой ты останешься одна. Прежде чем окно захлопнулось, в темноте блеснули ее глаза, и Казухе показалось, — всего на мгновение — что эти слова были лишним. Но не успел он задуматься, как где-то за ближайшим домом раздалось знакомое шипение громкоговорителя, и сердце беспомощно забилось: ребра, позвоночник, ребра, позвоночник, ребра... Это за ними. Казуха, отошедший от машины на довольно приличное расстояние, не раздумывая рванул вслед за Скарамуччей, стоило тому лишь кивнуть. Нудный визг затихал по мере того, как менялись окружающие их дома. Нырнув за сгнившую балку забора, ватные ноги тяжело стучали, пролетая сквозь подстриженные задние дворы и веранды. Должно быть, последние его слова прочертили своеобразную черту. Нога запуталась в листьях, и Казуха, выругавшись, отряхнул испачканные ладони. Скарамучча резво махнул ему, огибая чей-то бассейн. Шезлонги лежали друг на дружке рядом с влажной плиткой — видно, грязь от дождя не убирали давно. Казуха зажмурился, когда в боку закололо. «Он не договаривает». Пролезая сквозь очередную замшелую щель, рукав разорвался, и он раздраженно шикнул, прикрывая царапину. «Себе не принадлежит»... Они минули уже три или четыре поместья, и с каждым дорогим ограждением, казалось, деревья вокруг становились лишь гуще и выше. Разве не нужно бежать в обратную сторону? Подальше от города? От центра? — Зачем мы?.. — Тише, — полушепот мгновенно растворился в тишине. Одноногие, почти незаметные в траве фонарики едва освещали традиционную церемониальную беседку: покрытая красным лаком, она выделялась на общем фоне безликих, одинаково громоздких домов. Скарамучча больше не оборачивался и не сбавлял скорость, уверенно вглядываясь вперед, сквозь редеющие кроны деревьев. Если он идет — значит, знает, куда. Казуха щурился, стараясь разглядеть хоть что-то в нечетком силуэте, как будто тот сейчас обернется и ответит, почему они здесь, что произошло, куда лучше уйти. Но Скарамучча молчал, и Казуха рассеянно растирал ушибленную руку. У последнего забора пришлось сделать крюк, чтобы найти доску, промокшую ровно настолько, чтобы она без особого сопротивления хрустнула. Выбравшись, Скарамучча пнул ее в кусты. Улица, казалось, ничем не отличалась от прошлой — те же скучающие особняки. Тихо, но ветра больше не было. Казуха плелся следом, переводя дыхание: не хотелось признавать, но перспектива бежать дальше не радовала. Взгляд сосредоточенно сверлил черную толстовку впереди. Если он побежит, Казуха не думая рванет следом. Потому что от этого зависит их свобода. Да, это единственная причина — никто не хочет сидеть в участке и отвечать на вопросы о пьяных незнакомцах, их вонючей одежде и примитивных передвижениях взад-вперед по дому. Они не знают ни имени, ни где его найти, но Казуха все равно нервно покусывал губу, оглядываясь. Может, вечеринки и не было вовсе? Не было ни Тартальи, ни пачки купюр где-то под пяткой, ни размытой столешницы и горького привкуса в горле, от которого хотелось кашлять. — В южной комнате горел свет, — подал голос Скарамучча. Казуха молча пнул камешек, и тот закатился за чей-то почтовый ящик. — Я думал, они уже уехали, но нет. Точнее — не все. — Хорошо. Может, это объяснение и было его извинением, но Казуха уже не слушал. Они вышли из-за угла и чем дальше, тем выше здания, ярче вывески, сочнее запахи круглосуточных ресторанов. Мысли бесформенным облаком обволакивали, словно физически отстраняя от происходящего. Это не наркотики, нет, это — новая, захватывающая реальность: все осязаемое сейчас можно было попробовать на вкус, и радужное отражение бензина в лужах, и яркие оранжевые пятна от многочисленных фонарей. У цвета появился запах, а мелькание проезжающих мимо машин и вовсе создавало иллюзию сна — смешение всех возможных человеческих чувств — палитра плавно растеклась перед глазами и, может, это правда другая реальность? Та, из воображения маленького мальчика, бегущего за мамой по шумному рынку. Скарамучча потянул Казуху назад — там, где он стоял, буквально спустя секунду пролетела машина. Она с визгом дёрнулась, скрипнув резиной, и, не останавливаясь, скрылась за ближайшим поворотом. — Смотри, куда идешь, — Скарамучча раздраженно одернул руку. — У меня нет времени тебя с асфальта соскребать. — В смысле «куда»? Я иду за тобой. Слова вылетели быстрее, чем он успел сообразить, однако вопреки ожидаемому сарказму, морщинка меж бровей тут же исчезла, и оскал раздражения смягчился — едва уловимо, но почему-то ладони взволнованно тряхнуло. В глазах напротив отражались блики неоновой барной вывески. Оба какое-то время молчали, пока ночь размеренно растекалась по улицам, заполняя своим шуршанием темные раскрашенные закоулки и прокуренные клубы. Город дышал размеренно, тяжело. — Не помню, чтобы я прыгал под машину, — хоть Скарамучча и попытался съязвить, без привычной ухмылки выходило слишком серьезно. Он казался уставшим. — Эта Розалина тебе ведь не сестра? Запах алкоголя развеялся, и влажный воздух обволакивал, с каждым быстрым вдохом растекаясь по лёгким. — Откуда она знает меня? И что за бред она несла про то, что ты себе не принадлежишь? Он беспомощно развел руками. — Скажи, почему всегда, когда ты говоришь, мне приходится разгадывать какие-то ребусы? — Потому что ты параноик, — Скарамучча пожал плечами, и блики от проезжающей мимо машины блеснули в широких зрачках. Казуха разочарованно поднял руки. — А ты мудак, — брызги доставали им до кроссовок. — И я, честно, не понимаю тебя. Вот, сейчас он должен ухмыльнуться — прищуриться, рассмеяться — да что угодно! …почему он не улыбается? — Ну, не сестра, и что? Это логично, мы ведь даже не… — Вообще, знаешь, мне это не нужно, — он попятился, — ничего не говори — я уйду, и мы сделаем вид, что ничего этого не было. Ноги путались в развязавшихся шнурках, и мигание неоновой обезьяны било по глазам. Казуха не заметил, как выставил вперед руку, стараясь отгородиться, отодвинуться: обезьяна на соседней стене снова стала красной — надо уходить. Но Скарамучча усмехнулся. Не формально, даже не злобно — не было оскала и стиснутых зубов — его зрачки нервно пробежали по лицу Казухи, и тот остановился. Позволил удержать себя. Какое позорище. «Давай, расчеши ладони до крови, нюхни пару дорог, блевани, в конце-концов, когда он вновь съязвит. Они никогда не договаривают» Всего-то на пару мгновений, чтобы перевести дух и уйти. Но минуты шли, и Казуха продолжал, как болванчик, стоять и ждать, пока Скарамучча уберет руку с его толстовки и скажет, наконец, хоть что-то. — Я не могу объяснить сейчас, все сложнее, чем кажется. Понимаешь, она, — пауза, — Розалина, она меня очень давно знает. Мы… что-то вроде коллег, если так можно сказать. Казуха стоял на месте, не решаясь уйти и позволяя ему сжимать свою руку, пока редеющие силуэты проходили мимо, исчезая и появляясь снова, мелькая и растекаясь, словно разноцветная палитра, по мокрому асфальту. — Работаем мы вместе, — дрогнувшими руками он вынул сигарету, — и все. Она выше по положению, но меня все еще на дух не переносит. Мечтает, чтобы я перестал мельтешить перед глазами. Томо ни разу не приходилось объяснять, почему в четыре утра они уже готовились выходить. Почему шли через холмы и зачем таскали с собой бессмысленные походные блокноты, испачканные в грязи и промокшие по краям настолько, что даже сушка у огня не могла их спасти. Томо смеялся вместе с ребятами за игрой в ханафуду. Расслабленно прислонившись к промокшему рюкзаку, под широкими кленовыми листьями, прижав четыре карты к земле. Слабый огонь от зажигалки, теплый, замшелый лес, и блики растекались по его лицу, всего на мгновения, но этого хватало, чтобы подсмотреть в чужую колоду. Проигравший, после безутешных стенаний и ворчаний, сменял караул ночью. Никому не приходилось объяснять, почему сам Томо каждую ночь обходил посты трижды и, жуя сгоревший табак, подолгу смотрел в черное штормовое море, прежде чем вернуться в лагерь. Может, он верил, что Казуха поймёт без объяснений — не сомневался настолько, что ушел без него. И Казуха понимал. О, он несомненно понимал, как эгоистично звучала собственная просьба остаться: как безнадежны выглядели варианты агитировать в городе, зачищать пустующие лагеря. Он не хотел видеть обгоревшее мясо на его костях. Человек, который готовит такой вкусный рис, просто не может лежать в этой куче трупов. Человек, который собственноручно посадил у него на заднем дворе вишню — как он может умереть? Кому теперь собирать урожай? — Хорошо, — он отстраненно кивнул, стараясь прийти в себя. — Хорошо, я понимаю… К тебе сложно относиться как-то по-другому. — Серьезно? И это я тут мудак? Прозвучало беззлобно, даже как-то наигранно: первый раз за этот вечер Скарамучча смотрел на него так заинтересованно. Сердце защемило. Это не Томо. Скарамучча никогда не был и не будет ему другом, и Казуха должен отступить. Уйти как можно дальше от близости, от чужих откровений и исповедей, от чувства причастности, что черной меткой висело на нем столько лет. Скарамучча шагнул ближе. Устало выдохнул, бросил прогоревшую сигарету в ноги и, прикрыв глаза, словно собираясь нырять, положил голову Казухе на плечо. Неоновая обезьяна с вывески подмигнула — визг шин, чья-то пьяная болтовня, отдаленное мигание редких таблоидов — все растворилось, уменьшилось, стихло. Только тяжелая, пропахшая дымом голова на плече. Какими бы толстыми и высокими ни были возведенные человеком стены, всегда найдётся тот, чьи окажутся выше и толще. Уродливые вывески смешивались, буквы наезжали друг на друга, сливаясь в единое целое: центр, как самое живое и яркое место в городе, любезно предлагал развлечения на любой вкус. Казуха не раз работал рядом. Бывал в длинных коридорах супермаркета, сидел на почти что бесплатном ночном сеансе низкосортного боевика — однажды даже пришлось зайти в один из тех вечно заполненных ресторанов с дорогой бархатной обивкой на диванах. Он видел, как включались старые кованые фонари, стоящие здесь с незапамятных времен. Слышал, как играли уличные музыканты. И сейчас он знал: чем сильнее расходилась ночь, тем меньше они выделялись среди редеющих незнакомцев, спешащих спрятаться от промозглого ветра в тепле первой попавшейся открытой двери. Знал, но все равно отвернулся, напряженно всматриваясь в темноту переулков. Неужели находиться в компании всегда было так неловко? Но долго думать об этом не пришлось — Скарамучча отстранился, забирая тепло с собой. Казалось, теперь он даже не смотрел на Казуху — лишь молча рухнул на бордюр и, не задумываясь, полез за новой сигаретой. Помедлив, Казуха сел рядом, и колено тут же благодарно заныло. Он машинально вытянул ноги, задевая кроссовок Скарамуччи. Но тот не двинулся с места. Должно быть, не заметил. После нашпигованного иглами вечера минутная передышка ощущалась, словно послеполуденный сон — удивительно мягко, несмотря на твердый бордюрный камень. Удивительно ярко: Казуха никогда не думал, что в этом вечно кипящем и мерцающем месте так отчетливо будут видны звезды. Когда сигарета уменьшилась вполовину, Скарамучча машинально протянул ее Казухе, но тот лишь слабо отмахнулся. — Тебе стоило пойти с Тартальей. — Стоило, — буднично согласился Скарамучча. — Но ты не пошел. Казуха лениво наблюдал, как играется с темными волосами ветер. — Он не расстроится, поверь. Он откинулся на спину, и мокрая трава медленно впитывалась в толстовку: влажная, освежающе прохладная. Казуха не заметил бы, не будь ему так душно. Земля заботливо придерживала неподъемное тело, позволяя пальцам бесцельно хвататься за себя, перебирать случайные песчинки и листья меж пальцев. Стоило чуть повернуть голову, как картинка перед глазами задвоилась. И воздух вдруг изменился: стал словно горным, сказочным; казалось, отвлекись он хоть на секунду, и наваждение исчезнет, ветер замолкнет навечно. Неоновая обезьяна с вывески ближайшего бара больше не буравила их своими глазами-бусинками, и Казуха беззаботно жмурился, пытаясь вдоволь надышаться. — Это о тебе. Не о нем, — слова вышли на выдохе, мягко касаясь повисшего между ними молчания. И пространство преломилось, когда Скарамучча вдруг лег рядом на землю — такой настоящий, живой, почти не с этого города, или планеты, или мира; он лежал рядом, и Казуха слышал за резким табачным запахом нотки высушенного Кровоцвета. Он хотел было открыть глаза, даже дернулся, — но в последний момент, когда звук проезжающей мимо машины мазнул по ушам, застыл, запустив руку глубоко в мягкую, податливую траву. Еще не время прощаться. Можно побыть здесь подольше. Ничего не случится. Казуха вдруг подумал, что худые точечки звезд, покрытые рябью мутного взгляда, походили на огромных оленей. Ветер легонько трепал их взъерошенные холки, пока животные лениво наклонялись к сочной летней траве, нагретой жарким полуденным солнцем. Оно светило им так ярко и сильно, щекотало кожу и проникало внутрь, обволакивая, расслабляя, что невольно созревало убеждение — даже лежа здесь, на мокрой земле, он был там, под палящими лучами. Везде, везде он — и свежая трава, и стая невидимых мошек, и огромный, величественный олень. Само солнце. На лице расплылась широкая улыбка, и Казуха разжал пальцы, выпуская мокрую траву. Он выдохнул, и голова закружилась. Если ни солнцу, ни звездам нет дела до тревожного шелеста ветра, то олени с осторожностью поворачивают уши и перестают жевать. Если все так гармонично связано в этой внезапной логической цепочке, так правильно, почему небу нет дела до пули, летящей оленю в череп? Нет, это же бред — он, живое, дышащее тело, не там, — но холодный металл казался слишком реальным, и Казуха дрожащими руками ощупывал лоб, затылок, виски, и снова по кругу. — Ты чего? — Скарамучча приподнялся на руках, готовясь встать следом. Казуха не помнил, как оказался на ногах. — Эй, слышишь?.. — голос приближался, напряженный и от этого еще более глухой. — …да приди в себя! У Скарамуччи темная радужка, тонкие витиеватые вены на шее и сухие губы, которые он облизывал, когда нервничал. Его ладони влажные от травы, и толстовка пачкается, когда он трясет Казуху за плечи. — Куда ты смотришь? — он непонимающе обернулся. Так искренне, что на мгновение Казухе показалось, будто все окружающее пространство сузилось до одного взгляда в глаза. Как он не видел этого? Каждый сейчас знал, под чем они. Смотрел на них и только на них, осуждающе, ненавидяще, брезгливо. Пронырливые взгляды поджидали со всех сторон: тысячи окон, тонированные передние стекла машин, даже подвальные этажи ближайших караоке-баров притихли. — Ты не видишь? — собственный приглушенный шепот царапал горло. — Мы под прицелом… мы и есть олени… Казуха смахнул со лба вспотевшие волосы. — У тебя паранойя, — Скарамучча медленно качнул головой. — Мы не можем быть под прицелом, это же самый центр. У Скарамуччи фиолетовые синяки под глазами и тонкие, взъерошенные волосы. — У тебя правда паранойя, — повторил он. И неоновая обезьяна за его спиной больше не горела, — Казуха воспринял это, как знак. Яркие вывески, пролетавшие мимо, сливались в однородное месиво, как краски на использованной палитре. Они бежали вперед, и запястье Скарамуччи казалось таким настоящим, таким теплым и реальным, что ладони потели. Редкие прохожие быстро отходили в сторону, уступая им и мгновенно исчезая из поля зрения — их силуэты блекли, превращаясь в обезличенные манекены. Пока он не сопротивлялся, пока бежал следом — его нельзя было отпускать. Нужно выбираться вместе. Наивно, даже как-то по-детски было предполагать, что сейчас они живее всех в этом городе. Наивно, глупо и несерьезно, — так, что дыхание захватывало каждый раз, когда Скарамучча случайно врезался ему в спину. Пальцы соскальзывали с шершавой кожи на растянутую резинку его толстовки. Какого это — повернуться спиной к пуле? Зная, что она выстрелит. Страшно. Он был готов бежать вечность. В ногах больше не мышцы, нет, там — крылья, за собственной спиной невесомые крылья, а вокруг лишь бесконечное зеленое поле, и высокие дикие стебли колышет холодный горный ветер. Чем дальше от центра, тем меньше пахло жареной птицей и бензином; темнее становились улицы и крепче хватка ладони. Маленькие магазинчики, самодельные вывески, кляксы проводов под навесом. Мерцание города осталось позади — с холма он казался живым: дышал, словно бесформенное существо, мягко и прерывисто. Почему он повел за собой незнакомца? Логично было оставить его — тот бы не побежал за ним. Казуха не смог бы спасти обоих. Нет, это глупо — они просто не успели бы среагировать так быстро, как того требует ситуация. Либо выживает один, либо умирают оба. Это аксиома, он знает. — Я плохо сплю, — вырвалось, когда он, остановившись, пошатнулся. — Заметно, — Скарамучча не отодвинулся. Казуха не спас бы его. Должен, но почему так страшно? Почему так страшно? — Иногда все лучше, — плечо Скарамуччи оказалось острым и на удивление твердым. — Не угадаешь, как будет в этот раз… — Я вижу, — он не отшатнулся, когда Казуха, падая, вцепился ему в кофту. В темноте фокусироваться сложнее, он почти не видел четких контуров: темные зрачки сливались с радужкой. Влажный воздух игрался с волосами щекотали щёку, помимо уже приевшихся запахов он мог с лёгкостью услышать сладкий аромат шампуня. — Лучше бы не видел. Город оставлял после себя неприятное гудение в ушах. В подъезде пахло пылью и мылом, и Казуха, сбиваясь, считал ступени: пять вверх, передышка; Скарамучча ждал терпеливо, даже тихо — перед глазами его силуэт двоился, дрожал и съезжал куда-то сквозь фокус. Паутина вокруг огромных коричневых горшков подрагивала от сквозняка. Ещё один лестничный пролет, и широкие листья соседского папоротника скрылись за спиной. Перила на ощупь казались мягкими, податливыми, а стук собственных шагов эхом раздавался по пустующим этажам. Казуха остановился; внимательно похлопал себя по карманам и с облегчением вдохнул, нащупав холодный металл ключей. Огромные грязные окна расползались по стене, заставленные коробками, тряпьем и ведрами — луна подглядывала робко, оставляя на белой каменной лестнице пятна от их теней. Ключ долго не хотел проходить в замочную скважину. На мгновение Казуха даже поверил, что это чужая квартира, — но характерный щелчок все-таки раздался, и он нетерпеливо толкнул дверь. Скарамучча молча прошел следом. Казуха не ждал от него чего-то другого. Он наспех разулся и отбросил обувь к куче стоящих в углу коробок. Такие как Скарамучча до последнего разыгрывают спектакль — язвят, выносят на поверхность самое личное, сокровенное, — но никогда не объясняются после. Не обращая внимание на выключатель, он прошел по коридору, стягивая промокшую толстовку на пол. Глупо ждать чего-то от самовлюбленного мудака. Казуха нервно теребил заусенец, и в темноте коридора прерывистое дыхание выходило слишком громким. Осознание волнами расползалось по телу. Парализуя, оно пожирало все на своем пути: что-то не так — не оставалось сомнений. Секунды тикали громче. — Я бы чего-нибудь поел… Казуха рассмеялся слишком резко Он в ловушке, ему негде больше прятаться, ни одно место в этом городе не безопасно достаточно, чтобы сохранить его секрет. Но Скарамучча говорит. Он жив, и, возможно, где-то на кухне все еще лежит нетронутой порция лапши. Скарамучча ел неаккуратно и быстро, словно кто-то вот-вот должен был зайти и выдернуть тарелку у него из рук. Пришлось повозиться, чтобы достать вторую табуретку из соседней спальни и сесть напротив. Казуха машинально возвращался взглядом к выпирающей костяшке на запястье: она перемещалась вместе с запястьем, когда Скарамучча подносил палочки ко рту. — Смотришь так, будто я у тебя последний кусок изо рта вынул, — он слизнул с пальца каплю масла. Казуха облокотился на руку, прищурившись. — Тебя дикие звери воспитывали? Комнату подсвечивали блеклые полосы луны, и, если положить голову на руку под определенным углом, взгляд Скарамуччи становился ярче. Казуха не специально возвращался к его лицу дважды. Не специально хватался о стену, выкидывая пластиковую коробку и бросая палочки в раковину. Не специально решил не вкладывать достаточно яда в свой вопрос. Так вышло — он не стремился… Не хотел, не дышал, когда Скарамучча вошел за ним в комнату и оперся о стену. — Дикие звери свой выводок не воспитывают, — он снисходительно прищурился, — скорее тренируют. В спальне как всегда чисто. Пахло свежестью, апельсинами и пылью, осевшей на открытых полках. — Это так важно? — Казуха осторожно лег на край матраса. Скарамучча помедлил прежде чем лечь рядом. Шумно вздохнув, он кинул толстовку в ноги, — всего пара секунд, и матрас скрипнул под его весом. В кухне едва слышно капала вода. Медленно и методично ударяла о раковину, с каждой каплей все громче и четче. Мысли зациклились. Стук сжимал виски, и напряжение закручивалось вокруг шеи, перекрывая кислород. Извращенная пытка могла продолжаться еще долго, Казуха считал: худший сценарий занимал около четырех с половиной часов. — Нет, — Скарамучча ответил неохотно. — Это неважно, пока не задумаешься. Растягивая слова, он перебирал пальцами край подушки. — Тебе не стоит тут быть, — Казуха громко выдохнул, и в воздухе закружилась пыль. Комната оставалась такой же, как и год назад: парочка открытых коробок с одеждой, шкафы, набитые книгами прошлых хозяев; пустой письменный стол и ценник, не отклеенный от одеяла. — Значит не стоило меня пускать. Определись, наконец, чего хочешь. В голосе послышалось раздражение. Казалось, если Казуха зажмурится сильнее, то Скарамучча исчезнет. Если отвлечется хотя бы на мгновение от его неровного дыхания, то снова проснется один. Тишина вызывала тревогу. Пальцы дрожали, и потная от сна футболка прилипала к телу. Он сжимал кожу на руке, проверяя, действительно ли существует. Стук капель постепенно утихал, и больше не походил на отдаленный грохот снарядов. Хотел ли он этого? Нет. Боги, никто этого не хочет. Не хочет тут засыпать, побираться, озираться и прятаться. Он не хотел жить в этом городе — или не хотел быть в этом городе собой? Может, если притворяться кем-то достаточно долго, костюм прирастет к коже плотнее? Настолько, что этот новый человек, кивая, признает себя виновным. Согласится взять на себя ответственность, чтобы не пришлось решать самому, действовать самому, проживать самому. Потому что Казухе некому кивать. — Ты же меня пустил, — прохрипел он. — Так, для начала — я же тебя и позвал. Второе, — его пальцы загибались машинально, и Казуха не мог отвести от них взгляд, — я не шляюсь по твоему дому. — Это не мой дом — можешь шляться, сколько хочешь. Скарамучча громко вздохнул и расслабил руку. — Ты спрашивал про Розалину. Так вот, они раньше были, вроде как, подружки с моей сестрой. Довольно давно, потому что я еще мелкий их помню: очень мразотное трио, если хочешь знать. Потолок перед глазами кружился, и Казуха машинально уцепился за холодное запястье. — Сначала одна из них куда-то испарилась — никаких прощаний и объяснений. Ходили слухи, что она осталась в каком-то из инадзумских монастырей и до сих пор живет там. Капли, наконец, перестали бить по ушам, и Скарамучча заговорил тише: — Впрочем, туда бы ей и дорога. Казуха продолжал держаться за него, машинально барабаня пальцами по коже. Какова вероятность, что он внезапно одернет руку, отодвинется и снова уйдет, как в последнюю встречу? Как та девчонка, не объяснившись, не оборачиваясь, — так ведь делают те, кто неспособен выдержать близость? Так ведь делал он сам. — Потом и сестра уехала… Хотя, — Скарамучча задумался, стуча пальцами по затылку, — зачем врать? Не уехала, а сбежала. Вот подходящее слово. Те две меня терпеть не могли, но сестра им почему-то оказалась очень важна: целыми днями они ошивались где-то рядом, трещали без умолку. Робкие солнечные лучи просачивались в комнату из всех возможных лазеек. Заполняли ее, как вода — капля по капле растекались по истоптанному ковру, подсвечивая встревоженную дыханием пыль. — И вот, понимаешь, что получается? Синьора помнит, что сестра держалась за меня, вплоть до самого побега. Довольно удобно, знаешь ли... — он поморщился. — …в общем, уже неважно. Кожа под пальцами согревалась. Рука лежала податливо, мягко, — и молчание тянулось, как мед. Медленно углубляясь, повторяя за глубокими вдохами. — Я ответил на твой вопрос? — холодно прошептал Скарамучча. Сумбурный и сбивчивый пересказ, в котором Казуха не услышал ничего по-настоящему важного. Сколько прошло времени с тех пор? И почему он снизошел до объяснений, второй раз за вечер? Вопросы всплывали, не успевая даже окончательно сформироваться в слова: раз они были так близки с сестрой, почему она его… Глаза вдруг удивленно распахнулись. — …да, — он сглотнул, — вполне. Скарамучча не мог знать так много: просто совпадение. Если и предположить, всего на секунду, только для чистоты сравнения, что он догадывался — Казуха осторожно отпустил запястье — история обрела совсем другой смысл. Но Скарамучча не знал этих подробностей. Инадзума осталась далеко позади, и эта слезливая биография не имела к нему никакого отношения. — Думаю, тебе стоит это отпустить, — кашель застрял в горле, и он быстро замолчал, отворачиваясь. Блеклые оранжевые лучи растекались по комнате, и тепло вместе с пылью поднималось к легким. Это единственный правильный ответ. Не существовало ничего общего между ними ни сейчас, ни когда-либо. Матрас скрипнул, и Казуха зажмурился, когда Скарамучча навис рядом. Растрепанные волосы щекотали Казухе нос, горячее дыхание отрезвляло мгновенно. В полной, оглушающей тишине — так, что слышно, как приливает к лицу кровь, — он видел, как расширились спрятанные за ехидным прищуром зрачки. Скарамучча улыбался. Читая Казуху, как яркий рекламный билборд; только подрагивание губ выдавало напряжение. — Что? Я не прав? Он осторожно, почти не дыша постарался отодвинуться. Скользнул взглядом по крепко сжатым кулакам Скарамуччи… В предрассветной темноте кожа казалась тоньше, и вены у него на руках выделялись отчетливее. — Почему ты так смотришь? Это хороший совет, — Казуха шумно сглотнул, отводя взгляд в сторону. Скарамучча наклонился ближе, и гул в ушах стих: — Хороший. Даже почти дружеский, — его шепот казался тяжелым и шершавым, словно наждачка. — Но?.. Нужно достать деньги, высушить толстовку, сложить обувь. «Зачем рассказывать столько личного, когда ответ на вопрос — банальное "нет"?» Нужно купить огурцов и капусты. Зашить дырку на футболке. Отчитаться перед… — У тебя лопнул капилляр в правом глазу… «Как будто он отчаянно хочет что-то от него услышать, подтверждение, знак, слово — что он хочет, чтобы Казуха сказал?» — …спал бы получше, может, и мешков бы не было… «Чего он этим добивается на самом деле? Специально не договаривает и переводит тему — на его руках такие темные синяки, и речь желчная, не как обычно. Он же не ждёт подобной душераздирающей истории в ответ?» — …спи больше, а то выглядишь болезненно. Скарамучча поднял его подбородок выше; так, что их носы почти коснулись. — Я сказал, что у меня бывают кошмары, — он стряхнул пальцы с лица и прижал руку Скарамуччи к кровати. — Тоже хочешь дать мне «почти дружеский» совет? — Вообще… «Даже без ухмылки? С чего вдруг такая серьезность?» — …да, хочу. «Никаких язвительных комментариев? Неужели выдохся?» — Ну, вперед. Если тебе станет от этого легче. Скарамучча не пытался вырваться и убрать руку: покорно сидел напротив, продолжая разглядывать его. Казуха запоздало понял, что рука начала потеть; но убрал её не сразу. — Ты хороший актер… «И разве это плохо?» — …но этого мало, чтобы вести себя так самоуверенно. Создавалось впечатление некого таинства, сакральности происходящего, когда Скарамучча водил пьяными пальцами по внутренней стороне ладони. — Если хочешь мне что-то сказать — говори сейчас. «Как будто хочет, чтобы его понимали по одному движению глаз. Идиотизм какой-то…» — Я не понимаю твоих намеков. «Может, у этого бреда и нет никакого второго смысла? Может, он просто настолько отвык… что уже сложно… столько прошло времени, все-таки…». — Сейчас это неважно, — Скарамучча покачал головой. — Уже светает, нам стоит попробовать уснуть. О, переводить тему Казуха умел. Даже больше — когда притворяешься так долго, что от дежурной улыбки болят щеки, все эти маркеры кажутся такими очевидными. Сейчас, правда, слишком душно: взгляд не может зацепиться за одну точку, и тело слишком неуклюжее; он на самом деле отпрянул так разочарованно? Скарамучча заметил? Слишком резко, слишком очевидно, что ему не все… «…но это правильно». Не настолько это важно, чтобы клещами из человека тянуть. Даже из такого ублюдка — даже если он смотрит, не моргая. Даже если кажется, что он кинет при первой же возможности. Он имеет право не участвовать. Имеет право не понимать его и, самое главное — не хотеть этого. Ничего не случится, если оставить этот раунд за ним? Казуха почувствовал, как дрогнула ладонь при попытки вдохнуть полной грудью. Это не безопасно. — Ты будешь говорить обо всем на свете, лишь бы не отвечать на мои вопросы. Он имеет право не чувствовать. Он обязан собраться и отвернуться; пусть голова кружится, — если не видеть ухмылки, кажется, будто и не нужно его ни в чем подозревать. — Это очень жестоко с твоей стороны… «…настолько, что узел в груди сжимался с силой, способной растолочь внутренности в прах». Казуха видел размыто и скомкано, как на испорченной пленке: и грязный синяк на ключице, и вскинутые темные брови. Медовая полоса солнечных лучей мягко скользнула по черным ресницам. Скарамучча не сразу лег обратно. — Я говорю, чтобы тебе не пришлось. Он улыбнулся, одними глазами — почти интимно, и от этого так тяжело дышать; так жарко, что узел плавился, растекаясь по внутренностям. Казуха закашлялся. — Это еще хуже, — голос все равно дрогнул. Неужели он не прикидывается? Правда не понимает? Это так очевидно, что даже стыдно — они говорят о разном. Как еще умолять его не говорить ничего, не переступать эту черту и соблюдать метр дистанции? Глядя, как в повисшей тишине Скарамучча перебирает тонкую ткань простыни, слова сами собой застревают в горле. «Помолчи», — Казуха лег на бок, отвернувшись. — «Если ты скажешь еще хоть слово — я просто не выдержу». Тени на выцветших обоях казалась ярче, и блики делали их объемнее, контрастнее; будто нарочно подсвечивая самые пыльные углы. — Может и хуже, — Скарамучча постучал костяшками по стене. — Ты все равно ничего с этим делать не будешь. Стараясь лишний раз не двигать ноющей головой, Казуха поднялся. Скарамучча тут же дернулся следом. Сел на краю, — по-военному резво, словно и не было этих мешков от недосыпа, — но Казуха жестом остановил его. — Дверь, — бросил, не глядя. — Я запер, не утруждайся. Помедлив, Казуха все же остановился, тяжело облокотившись на ручку. Да, щелчок действительно был. Входная дверь всегда закрывалась со скрипом, потому что, проверяя, он каждый раз дергал ручку из стороны в сторону. Уже к третьему месяцу она изрядно расшаталась, завывая с поводом и без. — Приём! Слышишь? Говорю, я запер дверь. Скарамучча смотрел, недоуменно сморщившись, и его тень тянулась от матраса до самых ног Казухи. Слишком тихо — ни гудения стройки, ни лая собак. Казуха кивнул. Выскользнул в коридор и вновь бросил взгляд на дверь. — Не доверяешь? — донеслось из комнаты со знакомой усмехающейся интонацией. Снова кивнул, хотя знал — Скарамучча его уже не видит.

***

О том, что сейчас полдень, можно понять только по широкой полосе света на полу. В настырных бликах отражалась гладкая поверхность стекла, мирно осевшая пыль и грустные глаза одного из Семи Божеств. В полутьме Казухе показалось, что на его золотистых щеках борозды от пролитых слезы. Прищурившись и с трудом сосредоточив взгляд, он увидел лишь слабые отблески солнца. Где-то глубоко в затылке пульсировало сердце, а во рту — в трахее, на языке и, казалось, даже в легких — жуткая сухость. Он шумно повернулся на спину, закрывая глаза внутренней стороной локтя. — Уходи, — голос охрип за ночь. — Пожалуйста. Чувство, в котором он тонул, как в нефти. Словно огромный булыжник, оно падало глубже, придавливало к матрасу. Скарамучча завозился рядом, молча поднимаясь на ноги. Даже воздух казался душным. Хоть Скарамучча и не видел его глаз, Казуха все равно зажмурился. Дыхание, шаги, треск порванной кофты — Казуха не решался заговорить, и Скарамучча тоже молчал. Убрать от лица руку невозможно: она налита свинцом и разлагается под горячими лучами солнца. Губы пересохли. Неужели не скажет ничего?.. и все это показалось. Им обоим просто показалось. — Мне ничего от тебя не нужно, — Казуха не шелохнулся, сохраняя прежнюю позу. Хорошо бы, — он облизнул губы, но звука закрытой двери все еще не было. — Никто… — голос совсем пропал, и он, кашляя, убрал от лица руку. — Спасибо за компанию, но мне здесь никто не нужен. В лучах солнца синяк у Скарамуччи становился мягче, словно своеобразное родимое пятно: незаметный и почти естественный. Как сам Казуха. — Тебе повезло. Он говорил удивительно спокойно. И в его взгляде Казуха, пусть всего на мгновение, но увидел подобие сочувствия: так смотрят на теленка, занося топор над его шеей. — Здесь именно я. Поэтому я уйду. Холод пробежал по спине от уверенности, с которой он это произнес. Казуха дышал через раз, готовясь к худшему. Готовясь к щелчку — к прыжку, к грохоту. К визгу сирен. — Надеюсь, ты понимаешь, что это значит, — он похлопал себя по карманам и вытащил зажигалку. — Мне все равно. Дверь захлопнулась, и все Семь Божеств со звоном рухнули. Осколки разлетелись по ковру, и солнце подсветило их так, что, казалось, это и не стекло вовсе, а драгоценные камни. Казуха не сдвинулся с места. Пара минут тишины: глухой и словно вакуум поглощающей все. Он не услышал знакомого скрипа закрытой двери и опустил ноги, намереваясь встать и проверить. Скорее машинально, держась за стену, он замер в коридоре. Большие голубые глаза смотрели осуждающе. Мать не выпускала из рук кружку, стуча по ней пальцами. — Ты совсем потерял разум, — прошептала она, — приводить в дом кого попало… Мы не в том положении, чтобы доверять всем подряд. Кто он? Что ему здесь нужно? Она сильно постарела. Короткие русые волосы были собраны в хвост, и морщины на лбу проступили ярче в свете приглушенного дневного солнца. — Не думала, что мне придется объяснять тебе настолько... — Все в порядке, — перебил Казуха, — не волнуйся, правда. С трудом он перевел взгляд с входной двери на родинку у нее под носом. Скарамучча правда ушел: впервые послушался и сделал, как просили. — Кто это, Казуха? Назвать его другом нельзя — невозможно стать друзьями с тем, кто ничего о себе не говорит. — Это знакомый… Язык присох к небу, виски сдавило, а пауза затягивалась. — …он ничего не знает, — выдавил, наконец, Казуха. Дверь заперта, и солнце спряталось за полуоткрытые жалюзи. Мать молчала, а Казуха упрямо избегал её взгляда, пялясь на проклятую дверь. Может, если прищуриться, он увидит знакомый силуэт, ждущий его на лестнице? Но она зашептала, раздраженно, даже испуганно: — Не смей, просто не смей! Если выкинешь что-то подобное здесь, я ничего не смогу сделать. Если он ошибается, если это не паранойя, и Скарамучча действительно знает больше, чем говорит? — Ты понял? Скажи, что понял, — её ноздри широко раздувались, но лицо оставалось спокойным, даже уставшим. Должно быть, держать дистанцию вошло в привычку настолько, что даже один на один они продолжали прятаться от несуществующих наблюдателей. Она нервно обхватила себя руками. В такой позе, в этом огромном нелепом халате, с кружкой, прижатой к груди — Казуха помнил её другой. — Я купил овощей, — вдруг вырвалось у него. — Они нормальные, просто немного залежались, а так обычные овощи. Она плотно поджала губы. Вздохнула и с выученной материнской нежностью пригладила его волосы, убирая взлохмаченные пряди за уши. — Отдохни, а то на тебя без слез не взглянешь. Только в комнате Казуха наконец заметил новый заусенец. Сев на матрас, он принялся царапать дальше, пока под прозрачной кожей не показалась кровь. Скарамучча давно мог сдать его. Если бы хотел. Но он этого не делает — значит, доказательств недостаточно, и будут еще нелепые встречи, до тех пор, пока какая-нибудь случайность не заставит его действовать. Но почему он привязался именно сейчас? Именно к нему? На кухне загремели тарелки, радио закряхтело и послышался бодрый голос ведущего. Свои не стали бы церемониться и бегать вокруг да около — Дагэ ненавидит шумиху, а амбалы из Триады не набирают людей с улицы. Другие? Казуха устало потер виски. Зачем столько возни, столько беготни из-за очередного торгаша? Нет, дело не в нем. Дело не в нем, но нога упрямо продолжала дергаться. Дома говорили, что на материке у людей нет единения с верой. И боги у них свои, и каждый просит их по-своему, эгоистично и только для себя. Взгляд Казухи метнулся к осколкам, но едкие мысли быстро заставили отвернуться: Единение не спасло его, как не спасло и ребят. Все-таки, молиться о чужой смерти не очень-то религиозно. Как и просить о себе. «Лишь бы не я сегодня» — всего лишь просьба. Когда от холода немели пальцы, а от дыхание на траве появлялся конденсат, он думал, как Их боги веселятся, распивают дорогие подношения, едят от пуза и не стесняясь его же всем демонстрируют. И они слышат его. Единственные. Неудивительно, ведь им там все слышно. Он представлял, как они летают, полуголые, уродливые; и уже привыкшие к его внутреннему голосу, как к радио, играющему день и ночь. «Лишь бы не я». И они ему дарят еще один день — в честь удачно поспевающих вишен. И следующий, заодно с предыдущим. И еще один, просто потому что им интересно, чем все закончится. Казуха скинул носки, и деньги иссохшими листьями разлетелись по полу. Чем все закончится интересовало его самого не меньше.