Думать ни о ком

Сбитый с ног наповал,

отпущением что он добудет?

Если б Бог отпущенье давал…

А дают-то ведь люди!

<…> Да когда бы и вправду грехи,

а грехов-то ведь нету,

есть просто —

движенье.

— Б. Окуджава

После четырех в школе становилось намного тише. Холодный осенний ветер добирался до самых пыльных углов и растворял всё, что происходило днем в этих видавших виды коридорах, и руки мерили несмотря на кофту. Казуха неспешно шел вперед, стараясь натянуть рукава пониже. Желтые таблички отсвечивали, и ему приходилось щуриться у каждого кабинета, чтобы найти проклятый сто восемьдесят девятый. Полы, только недавно вымытые, скрипели под старой резиновой подошвой. Он сжал губы — еще одно непредвиденное приключение, и ему будет не в чем ходить. Потрепанные библиотечные книги впивались острыми углами в руку, и Казуха машинально попытался их переложить. Кто бы мог подумать, что без запасного рюкзака жить тяжелее, чем без запасной пары обуви? За поворотом он облегчено выдохнул. Постучал, и, подождав пару секунд для приличия, зашел в кабинет. — А, Каэдэхара, это ты, — невысокая худая женщина кивнула и повернулась обратно к классу. — Клади на стол, завтра из второго корпуса заберешь. Ведь он не первый и не последний ученик, носящий книги в руках. Мало ли, что могло случиться — десятки причин разной степени абсурдности мелькали в голове, когда староста подошел к нему после уроков с этим вопросом. После самого худшего вранья в истории, ему разрешили пару раз в неделю оставлять вещи в кабинете дежурного учителя. И каждый раз поиск нужного кабинета затягивался на десяток минут. Конечно, к концу дня руки неприятно ныли, и сейчас он, не рассчитав, с грохотом скинул учебники на стол. Но никто, казалось, и ухом не повел: парочка на среднем ряду обсуждала планы на выходные, какой-то парень громко чавкал, а идиот на первой парте смотрел куда-то сквозь учителя, размазывая чернила по тетради. Воровато осмотревшись, Казуха снова повернулся к столу. Прищурился, словно это могло бы помочь найти нужную бумажку быстрее. Вот чьи-то выписки, справки от семей Чанг и Шо, счета академического класса за последний месяц и папка с размазанным названием. В кабинете оказалось намного теплее, чем в коридоре, и он машинально засучил рукава. Провел пальцем по папке, стараясь подцепить один из листов. Взгляд метнулся вперед, но женщина все также стояла у первой парты, не обращая на него внимания. Листок тихонько зашуршал, когда Казуха свернул его и сжал в кулаке. Секунда, которую он на это потратил, неприлично затянулась — он вздрогнул мгновенно, почувствовав тяжелую ладонь на своем плече. Стопка книг пошатнулась, стоило ему схватиться за край стола и отпрянуть. Рядом, как ни в чем ни бывало, щурился Скарамучча. Со свежим багровым синяком на скуле и в толстовке, небрежно накинутой на плечи. В толстовке Казухи. Она даже пахла все так же — одеколоном с ежегодной ярмарки на Рито. Нет, ни потеря обуви, ни забытый рюкзак ни в какое сравнение не шли с такой наглостью. Мало того, что Скарамучча забрал себе его толстовку, так он еще и продолжает носить ее. Он специально в ней пришел? Неужели он знал, что Казуха здесь будет? Хотя, ему, наверное, плевать. Может, он вообще не заметил, что это чужая вещь? Только вот Казуха убрал его толстовку как можно дальше, на дно одного из многочисленных ящиков, а не разгуливал в ней по школе. — Ты специально так подкрадываешься? — прошипел он. Временами он все же порывался спуститься в прачечную, закинуть эту толстовку вместе с остальными вещами в машинку, хорошенько постирать и высушить, а после, на следующее же утро, равнодушно вручить прямо в руки Скарамучче. Но каждый раз находились дела поважнее. — Так приятно, когда тебя рады видеть. Он расплылся в широкой, даже немного пугающей улыбке. — Чего тебе? Скарамучча намеренно медлил, сжимая его плечо. Коснулся пальцем выемки под ключицей, и Казуха рефлекторно смахнул его руку — прежде, чем кто-то мог заметить. Он тут же покосился на класс: парочка ребят за ближайшим столом замолкли, встретившись с ним взглядом. Чавканье сменилось назойливым щелканьем. Девчонки с последних парт пригнулись одновременно. — Какой же ты... — Ребята! Казуха вздрогнул. — Давайте тише, хорошо? — лениво захлопнув тетрадь, женщина пошла по рядам дальше. Она даже не обернулась. Но в классе и правда стало тише, так что, может, ей и дела не было конкретно до них? Скарамучча продолжал улыбаться, невинно скрестив руки за спиной, как нашкодивший ребенок. — Учитель Ван, простите, — он прочистил горло, и она, наконец, подняла голову. — Староста предупредил, что я сегодня должен уйти раньше? Десяток пар глаз отклеились от учебников и теперь внимательно смотрели на них. — Что, нет? Как безответственно, — он достал из кармана аккуратно сложенную записку. — Для моей семьи это очень важный день, и мне не стоит опаздывать. Она неспешно запахнула полы длинной вязаной кофты. Тяжело дыша, подошла ближе и забрала записку у него из рук. — Следующее занятие в пятницу, — она подняла очки к носу и нахмурилась. — Еще пару недель походишь дополнительно, тебе не повредит. Кивнув в подтверждение своим собственным словам, она убрала записку в один из карманов. — Как скажете, учитель Ван, — Казуха почувствовал, как он тянет его за собой. — Хорошего вам дня, учитель. — Закройте за собой. Эхом звук захлопнувшейся двери разнесся по коридору. Казуха остановился, скрестив руки. Влажная ладонь оставляла отпечаток на кофте, и он машинально пытался ее вытереть, но пачкался лишь сильнее. — Важный день, да? Я тут причем? Скарамучча обернулся. — Ты, кажется, кое-что забыл, — он весело подбросил что-то в воздух. — Лови! Потертый кожаный кошелек упал Казухе в руки. — Мог бы найти момент получше, — проворчал он. — Он что, был все это время у тебя? — Да, вроде, — парень убрал сигарету за ухо и лениво потянулся. — Ты, наверное, единственный, кто не носит в кошельке деньги. — Он не для этого. Толстая железная дверь со скрежетом закрылась, и надпись «запасной выход» осталась позади. — Очень милая фотография, кстати, — Скарамучча саркастично прищурился и чиркнул зажигалкой. — Твоя бабушка? — Какое тебе дело? — устало парировал Казуха. Уже на улице он заметил, как заговорил вполголоса. Усталость, до этого невидимая, обрушилась с новой силой — то ли от свежего воздуха, то ли от знакомого, едва ощутимого одеколона. Почему рядом с ним все напоминает Инадзуму? — Ладно, слушай, — он стряхнул пепел, — предлагаю тебе равноценную сделку: я делюсь с тобой кое-чем интересным, а ты взамен займешь мне несколько часов своего времени. Идет? — Ты мог бы просто приставить мне дуло к виску. Он вдруг рассмеялся: — Если б я знал, что тебе это так понравится… Промозглый осенний ветер гонял по двору сухие листья. Казуха снова проверил карманы и выдохнул — кошелек, как и положено, лежал на месте. — Ну, так что скажешь? Флаг то и дело вздрагивал, закручивался вокруг флагштока и вновь распрямляясь. Частные школы по закону имеют право на своей территории не ставить никакой отличительной символики — флаги, монументы, награждающие таблицы. Это прерогатива школ государственных, престижных и общеизвестных, где обычно учатся местные. И, поскольку такой статус им недоступен, руководство всеми силами старалось эту грань стереть, располагая всевозможные награды и достижения на виду. Респектабельное учебное заведение, исполняющее регламент не хуже государственных школ. По крайней мере, касательно всего, что связано со статусом. — Тоже, что и всегда. Почему я? — он повернулся, и встретился взглядом со Скарамуччей. — Неужели это важнее твоих занятий? Обычно карие и темные, сейчас его глаза казались чистыми настолько, что Казуха видел в них себя. Дым поднимался к запутанным черным волосам, подрагивая и извиваясь; заполняя все пространство между ними. И он отвернулся. — Можешь не переживать, — ветер смахнул остатки пепла, — я все равно не собираюсь в университет. Никакой усмешки не последовало. Они шли молча. Застиранные кроссовки пинали листья, и Скарамучча лишь изредка отводил взгляд — Казуха напрягался, мысленно умоляя не спрашивать больше ничего, не возвращаться к этому разговору. Если он снова предложит сбежать — и ухмыльнется, так нагло и самоуверенно — Казуха скажет ему нет. Развернется, перейдет дорогу, дождется автобус. Тяжело осядет на пол в прихожей. Долгие часы оглушительной тишины, пока оранжевые полосы заката не станут отражаться в окнах напротив. Скарамучча, словно ожидая чего-то, крутил бычок в руках. Боги, пусть он ничего больше не спрашивает! Казуха уже идет, разве этого мало? Это что, не ответ? За углом галдели ребята из параллели. Кто-то из них махнул Скарамучче, но тот даже не обернулся. — Тебя зовут, — сухо заключил Казуха. Сморщенный нос, с легкой, едва заметной горбинкой. Родинка на шее. Зрачки, снова широкие, закрывающие почти всю радужку. — Ну и что? — он пожал плечами. — Я сегодня не в настроении для шумных компаний. Он все понимает — не уходит специально. Выводит на разговор. Казуха согласился молча, не объясняясь. Им обоим просто скучно, не больше. Конечно, барыга ведь разделяет интересы покупателя — между ними нет ни дружбы, ни взаимностей. Скарамучча шел рядом, касаясь его локтем. — Знаешь, — задумчиво начал Казуха, — у меня есть знакомые с северного квартала. Они куда разговорчивей, да и ценник там ниже… не сильно, конечно, но все же. Он прикусил язык и уставился в ноги. Вздохнул и продолжил, пиная ближайшую кучу листьев. — Думаю, вам будет о чем поболтать — ты только скажи, где и когда. Сейчас он должен съязвить что-то про одолжение или отшутиться. Может, спросит снова, хочет ли Казуха идти. Скарамучча остановился, прикрыв зажигалку от ветра. Она приглушенно щелкнула, и в нос ударил горький вишневый дым. Казуха рефлекторно замер следом, следя за выражением его лица — не моргая, и, казалось, даже забывая дышать. Одна за другой пролетали мимо машины, цепляя случайные листья и таща их за собой по дороге. Где-то лаяли собаки. Расчесанная ладонь уже покраснела, поэтому Казуха раздраженно спрятал ее в карман. От сигареты осталась всего половина, но Скарамучча молчал. Смотрел вперед, скучающе стряхивая пепел, пока дым растворялся в пространстве между ними. Даже при обстоятельствах куда более расслабленных, Казуха не мог залезть ему в голову. Что уж говорить про нынешнее положение дел? Неизвестность пугала, но не так, как страх быть раскрытым, обнаруженным чьим-то беспринципным, прозорливым взглядом. То был страх другого рода. Язык присох к нёбу, и Казуха уставился вперед, не различая ни машин, ни людей — этот страх с легкостью способен пригвоздить к месту. — Жалкое зрелище, — Скарамучча покачал головой, — собственными руками вести клиента к прямым конкурентам — как ты еще на точке держишься, с таким-то отношением? Мимо с грохотом пролетел грузовик — шум резанул сквозь тело — окатил, как ведро холодной воды. Казуха почувствовал, что голова закружилась и внезапно понял, что задержал дыхание слишком надолго. Взгляд панически метался от одной многоэтажки к другой; он вздохнул. Раз — вдох. Два — выдох. Три. Звуки, как по команде, вновь полились со всех сторон. Просто грузовик. — …с тобой? Казуха мотнул головой, скидывая с плеча ладонь. — Нервы у тебя, похоже, сдают, — нечто среднее между усмешкой и мычанием, и Скарамучча вновь вернул самообладание. Губы растянуты в широкой улыбке. Он шагал рядом, держа Казуху за запястье, чтобы очередная толпа, переходящая на зеленый сигнал светофора, не затормозила их слишком сильно. — Что это вообще за идиотское предложение? — его тон оставался спокойным, непривычно тихим, несмотря на раздражение. — Я как-нибудь сам справлюсь с тем, чтобы найти себе компанию на вечер. Казуха имел в виду совсем не это, но объяснять не хотелось, поэтому он лишь кивнул. Улица постепенно сужалась. Перекресток давно остался позади, и старые разноцветные трамваи в этой части города уже не останавливались. Галдеж переполненных бистро заглушал любые редкие попытки Скарамуччи завести разговор. Он что-то заметил. Казуха нервно поглядывал на него, когда толпа сгущалась. Но почему, несмотря на это, он все равно чувствует облегчение? Мимолетное и неправильное, но облегчение. Ведь уходить не пришлось. И разве это хорошо? Такими темпами ему даже не придется ничего рассказывать — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. В мирное время людям не чудятся взрывы, и они оба должны были это знать. Скарамучча кивнул в сторону коридорчика между многоэтажками. На кирпичной кладке граффити: разноцветные, яркие. Вблизи можно с легкостью разглядеть неравномерные капли краски и вразнобой наклеенные то тут, то там — листовки, рекламу, брошюры. Пожелтевшие и облупленные агитационные плакаты, висевшие здесь до вступления в силу политики невмешательства. Когда весь остальной мир только узнал об Инадзуме, и, воодушевившись, слал и слал свои корабли тоннами. Люди, пушки, лекарства, машины — на островах исчезало все. Война проглатывала их, дробила кости всем без разбора: детям, животным, семьям. Казуха с трудом отвел от стены взгляд: «Острова оставьте узурпаторам». «Инадзума сгорит. Да и хуй бы с ней!» Красным канцелярским маркером кто-то исцарапал всю стену. Одна и та же фраза не прерывалась ни разу, лишь потертые от времени буквы то появлялись, то снова исчезали меж свежих рисунков: «Верните мне отца». Но стоило сделать пару шагов вперед, как от художеств не осталось и следа. Небольшой, огороженный домами тупик, внутренние стены которого облицованы потемневшим бетоном. Трещины петляли мимо окон и прятались за толстыми трубами; ржавчина узорами спускалась вниз, к редкой, неряшливо огороженной траве. — Ты не хочешь в универ из-за работы? Скарамучча нервно дернулся и кинул рюкзак к стене. Первый раз, когда беседу начинал не он. И, судя по затянувшейся паузе, этот факт поставил его в тупик. — Отчасти, да, — он кашлянул, вздохнул, потер нос. Сдавшись, сел рядом и без особого энтузиазма принялся выгребать из рюкзака всякий мусор. — Если хочешь хорошо жить, придется чем-то жертвовать. Чем больше аппетиты, тем выше ставки — рано или поздно доходит до того, что на кон ставишь себя. Казуха видел, как острые зубы вцепились в изоленту, отдирая её с таким рвением, что щелчок порванного пакета, казалось, слышали все три этажа. — Человек без прошлого не может хотеть чего-то. Он хотел злиться: на лбу появились морщины, ноздри широко раздувались, но было за всем этим что-то еще — более глубокое. Словно актер, вышедшей из роли в разгар представления. — Ты пьяный? — вполголоса спросил Казуха. Не то, чтобы это и правда волновало сейчас — нет, просто любопытство. Просто попытка перевести тему. Казуха повернулся: Скарамучча сидел рядом, немного сгорбившись, так близко, что их локти соприкасались при малейшем движении. За пару минут ничего кардинально не изменилось. Однако, кривая полуулыбка исчезла. Как исчезла и морщинка между бровей, и напускная злость. Он был полностью сосредоточен на предметах, выложенных в ряд на каком-то из учебников: хлипкая упаковка со стертым рисунком, пара серых бумажек, сигареты и скромный полупрозрачный пакетик. Так и не дождавшись ответа, Казуха прикрыл глаза и отвернулся. Он не пылал надеждами, что парень ответит. Что начнёт изливать свою душу или объяснит, наконец, что к чему. Но внутри зрело ощущение неправильности увиденной сцены — всего пара эмоций показались намного реальнее его напыщенных речей. Казуха несколько раз крепко сжал кулаки, разгоняя застывшую кровь. По телу разрасталось противное чувство — оно всегда приходило не вовремя. Как липкая, безвкусная жвачка, приклеенная к внутренностям, оно притягивало к себе все мысли, не давая сдвинуться с места. Скарамучча — жестокий, беспринципный, язвительный; всегда играющий на публику, всегда уверенный в себе и с кривой безжизненной ухмылкой. Такой Скарамучча мог легко сыграть страх, удивление, любопытство, если это поможет добиться своего. Но сыграть тоску, спрятанную так глубоко, что она едва проскальзывала в неуловимом движении глаз, подергивании ресниц, застывших уголках губ — нет, это действительно он. — Хорошо, — покачал головой Казуха, — допустим, ты говоришь правду и действительно пожертвовал своими личными желаниями ради этой работы. Но за проведенное со мной время тебе не платят, значит, ты сам этого хочешь. Получается, ты либо лжец, либо очень безответственный работник. Он отвернулся, вновь перевязывая шнурок вокруг щиколотки. Услышать ответ, казалось, не выйдет и на этот раз. Поэтому, по спине пробежал легкий холодок, когда Скарамучча тихо заговорил. — Интересного ты обо мне мнения, однако. Я не соврал тебе ни разу, но ты продолжаешь анализировать каждое мое слово, будто еще чуть-чуть, и я лично отправлю тебя на эшафот. Может, все-таки, дело не во мне? Шнурок выскользнул из пальцев. Почему он внезапно такой честный? Что-то случилось, но Казуха не мог понять, когда и что именно. — Ты угрожал мне, — вышло намного более безразлично, чем он планировал. Сбоку раздался смешок. Зажигалка чиркнула несколько раз, и в нос ударил запах горелой вишни. Молча Скарамучча протянул парню самокрутку, и тот бессмысленно покрутил серую бумажку в руках. На ощупь она казалась матовой, как обложки дорогих тетрадей, и приятно шуршала, когда он зажимал её между пальцев. “Кое-что классное" быстро тлело, и плотный, горько-приторный запах травы заполнял не то тишину, не то паузу, так некстати висевшую в воздухе. Стена напротив была самой чистой из всех. Недавно покрашенная, она как будто состояла из наспех склеенных оттенков белого, серого и бежевого. К счастью, с этой стороны окон попросту не было, и никто не мог ненароком их увидеть, прогуливаясь по своей квартире. — У меня не так много времени. — Что? Их глаза встретились. Темные, почти черные, внимательно прищуренные, они встревоженно бегали по его лицу. И в их отражении на Казуху смотрел уставший, встревоженный, напряженный мальчик; весь несобранный, рассеянный. Живой. — Ты ненавидишь меня? — Скарамучча говорил серьезно, настолько, что по шее пробежали мурашки. Может, он чем-то болен? Правда, в таком случае все еще более странно — нет такой болезни, которая лечится, если начать докапываться до незнакомцев и предлагать им провести время вместе. Это глупо, и это очередная ложь. Только для чего? — Я тебя просто не понимаю. Если у тебя мало времени, что ты тут делаешь? — он рассеянно всплеснул руками. — В плане… сидишь здесь и задаешь эти тупые вопросы? — Все просто: я этого хочу, — Скарамучча пожал плечами. — Хватит так пялиться! Это, между прочим, огромная роскошь — захотеть и сделать. Если он и был болен, то только на голову. — Ты же понимаешь, что мы не друзья? — Казуха устало потер переносицу и поднес к губам остаток самокрутки. — И никогда ими не будем. Казалось, для него это такая очевидная мысль, что сама необходимость ее озвучивать вызывала снисходительную усмешку. — Так ты ненавидишь меня? Черные глаза, не моргая, смотрели на него. Казуха выдохнул плотный ком дыма и положил голову на колени. — …нет. Он старался, правда. Строил границы, бесконечно, одну за другой; стоял там, посреди тысячи стен, продолжая беспомощно обнимать себя руками. Плотно сжимал губы, когда видел, как парень поднимал на смех чью-то попытку выкрутиться. Закатывал глаза, когда тот самодовольно задирал голову и смотрел в упор, пока жертва пристыжено не отвернется. Игнорировал, если Скарамучча не появлялся в школе неделями. Он старался, но не мог выдавить из себя ничего. Да, он остался, но облегчения больше не было — только это противное чувство, будто что-то вот-вот должно случиться. Что он виноват. — Если ты правда так этого хочешь, я составлю тебе компанию сегодня. Только не приходи больше. Пожалуйста. Впервые за два долгих года кто-то уперся и не захотел уходить; а все, о чем он мог думать — как тяжело будет снова молчать, когда этот день закончится. Да, он виноват, но так надо! Это цена за то, чтобы сидеть сейчас здесь, в тишине, мирно прикрыв глаза. Может, жизнь и утекала сквозь пальцы, но она хотя бы была. Человек без будущего не может позволить себе хотеть чего-то. — Ты сегодня просто удивительно болтлив, — Скарамучча раздраженно фыркнул. — Зато ты у нас, как всегда — пример для подражания. И, вопреки здравому смыслу, узел в груди начал таять, когда рядом раздался сдавленный смешок; запрокинув голову, Скарамучча беззвучно трясся. Останавливаясь, чтобы отдышаться. Заваливаясь вперед и снова опираясь на колени, чтобы прийти в себя. Казуха слышал его смех и раньше — колкий, отрывистый. Он одернул себя раньше, чем тот смог бы заметить ответную улыбку. — Давай уйдем отсюда? Потушив догоревший окурок, Казуха сделал попытку подняться. Перед глазами тут же заплясали фиолетовые точки, и он, закашлявшись, опустился обратно. Теплее, ожидаемо, не становилось — взгляд машинально задержался на покрасневших костяшках, пока туман постепенно замедлял мысли. Скарамучча встал следом. Втоптал окурок в землю и протянул руку. Казуха заторможено оценивал открывшееся зрелище: сине-зеленые вены, выпирающая кость, ожог на среднем пальце. Он медлил, принимая помощь. Медлил, хватаясь за холодную ладонь. Медлил, не отпуская ее дольше положенного; неподвижно стоя напротив, завороженно отметил, насколько их руки разные. У Казухи — три бежевые родинки, с десяток неглубоких царапин, коротко обрезанные ногти. Запястье Скарамуччи острее. Более худое и угловатое — вены видны ярче, а лак на среднем пальце практически полностью слез, оголив ноготь. И в груди так отчетливо, почти болезненно сдавило от осознания — вот о чем они говорили. Разные и одновременно с этим пугающе одинаковые. Каждое рукопожатие будет отличаться, но неизменным остается факт — это рука такого же человека. Амбивалентность человеческого существования захватывала дух. Идентичны в своей уникальности, противоположны во всем одинаковом. — Ну, так что, идеи есть? — Скарамучча первым нарушил затянувшееся молчание. И первым разорвал рукопожатие. Аккуратно, с нехарактерным ему трепетом пряча ладонь поглубже в карман. Казуха выдержал любопытный, изучающий взгляд: — Думаю, да.

***

От ветра их спасали лишь грязные панели автобусной остановки. Скарамучча бессмысленно ходил туда-сюда, изучая объявления о пропавших без вести и желтые рекламные флаеры, от которых рябило в глазах. Казуха тоже попробовал размяться, но затекшее тело не слушалось. — Ты правда веришь в ту историю? — он даже не обернулся, задавая вопрос. — Про проклятье Селестии. Солнце слепило даже сквозь туманную дымку, и Казуха старался не поднимать глаза. — Человеку нужно во что-то верить. Хруст, с которым солдаты ломали черепа, слышался ему в стуке собственного сердца. В абсолютной тишине, когда закрывались ближайшие бары и последние клиенты лениво волочились по домам, он сидел на кухне, и компанией ему был лишь этот тошнотворный хруст. — Может быть, боги нас правда ненавидят, — Казуха рассеянно перебирал содержимое своих карманов. — Но это не так страшно. Хуже, если окажется, что их вообще нет. Скарамучча скучающе покрутил сигарету меж пальцев. В рваном пламени зажигалки его глаза казались необычайно живыми, и по спине пробежали мурашки. Не то, чтобы он не был живым в остальное время — нет, напротив, — столько лишних движений и громкие, всегда уверенные шаги. Но не мог же его так зацепить этот глупый разговор? — Хуже? — он затянулся и шагнул ближе. — Сами по себе мы свободнее всего. Мысли покрывались прозрачной пленкой, пока Казуха вдыхал горький дым. Он не поворачивал голову, хоть Скарамучча и стоял совсем рядом, буравя взглядом. — И это значит, что во всем мы виноваты сами. Загорелся зеленый. Листья у обочины разлетелись в разные стороны, и Казуха машинально отошел. Ноги потяжелели, и он постарался незаметно опереться спиной о стенд с расписанием. — Настоящая свобода не имеет ничего общего со справедливостью, — Скарамучча пожал плечами и затушил окурок о портрет одного из пропавших. За поворотом показался маленький желтоватый автобус. — Это же наш? — он кивнул в сторону дороги. Казуха смог лишь промычать в ответ. В автобусе пахло чем-то залежавшимся; пылью от красных кожаных сидений и окон, забрызганных каплями прошедшего дождя. Прямо перед поворотом Скарамучча крепко вцепился в поручень. Мимо скользили горящие окна высоток, светящийся, скрученный лабиринт из рекламных щитов и проводов. Словно паучьи лапки они цеплялись от столба к столбу; от балкона к балкону — вон нужная им подземка. Провода учтиво обогнули небольшое каменистое ограждение и скользнули за остановку. При других обстоятельствах он мог бы восхититься сияющими башнями, уходящими в небо, и яркими, сочными, почти кричащими мазками от фар, экранов, фонарей — временами он забывал, насколько это огромный город. Скарамучча промурлыкал что-то ему на ухо, но Казуха не слушал. Машинально обходя прохожих, он старался идти ровно и не сильно горбиться, чтобы не привлекать внимание — тело, казалось, плыло, и он чуть не запутался в ногах, спускаясь в метро. — Смотри, куда идешь, — Скарамучча шагал рядом, засунув руки глубоко в карманы. После этого комментария Казуха осознал, что чувство раздражения притупилось. Вполне достаточно просто отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Прохожие сливались в разноцветное месиво. Он не различал их лиц, лишь какие-то элементы: одежда, обувь. Слабые блики на рекламных щитах, знакомый гул подъезжающего поезда, запах затхлого туннельного воздуха — ничто из этого не раздражало, как раньше. В переходе между станциями Казуха сбавил скорость, чтобы нащупать проездной. Нигде ведь не оставил? Карманы, вроде, достаточно глубокие… — Молодой человек, — кто-то дернул за рукав, — подождите, пожалуйста! Он послушно остановился, и спина Скарамуччи скрылась в толпе. — Простите за беспокойство, — раздался над ухом звонкий женский голос, — я не займу много времени, обещаю. Девчонка быстро поклонилась и, привлекая его внимание, потрясла перед лицом бумажкой. — Вот, возьмите флаер! На вид ей было не больше двенадцати. В школьной форме, на жилетке вышивка — должно быть, школа частная, но не простая. Она вежливо улыбалась, переминаясь с ноги на ногу, и продолжала что-то тараторить себе под нос. Перекричать общий гомон в час-пик довольно сложно, и Казуха слушал вполуха. Взгляд с трудом сфокусировался на буквах перед собой. — Наша школа восстанавливает один из центральных стадионов, чтобы Молодежная Армия могли провести игру года. Вы ведь слышали о Молодежной Армии, да? Мы были бы признательны пожертвованиям от таких отзывчивых и добрых граждан, как… Она запнулась, когда рука Скарамуччи опустилась Казухе на плечо. — Каэдэхара, глаза меня не обманывают? — он усмехнулся, и щеку обдало горячим дыханием. — Ты правда общаешься с девушкой? По его тону сложно понять, хотел ли он продолжать эту шутку или уже потерял к ситуации всякий интерес. Но девчонка мгновенно вспыхнула и отвела взгляд. Казуха лениво повел плечами, скинув с себя ладонь, и забрал у нее флаер. — У меня есть десятка. Пойдет? Она активно закивала и даже шагнула назад, чтобы поклониться как следует. — Международная школа Тяньхэн чрезвычайно признательна вам за вклад в реконструкцию города, — ее взгляд встревоженно скользнул за спину. — Обязательно приходите на игру в марте! Не глядя девчонка засунула деньги в карман пальто, развернулась и, прижимая стопку флаеров к груди, бросилась на улицу. Вряд ли он похож на того, кто способен спонсировать благотворительность. — Тебе развести, как ребенка, — Скарамучча разочарованно цокнул, — они, чтоб ты знал, этот стадион уже два года реконструируют. Казуха лишь усмехнулся — так вот, в чем подвох. — А ты не мог сказать раньше? — Не-а, — он самодовольно выпрямился и сбавил шаг. — Просто стало интересно, сколько ты готов отдать. А учитывая, что тебе самому жрать нечего, отдать ты можешь не много. Это ведь все, что у тебя было с собой, да? Проездной пискнул, и Казуха крепче сжал его в кармане. — Не перегибай палку, — он отстранился, сжимая переносицу. — Мои деньги тебя не касаются. Конечно, поесть ему нужно было, чтобы ненароком посмотреть на реальное положение дел. Еще одна точка для давления? Но ведь в ту ночь он и правда ел, как в последний раз. Зачем разводить этот спектакль? И сколько еще вещей он успел заметить? Казуха хотел уже остановиться и дождаться, когда Скарамучча разберется со своим проездным, чтобы спросить напрямую. Как вдруг тот, подпрыгнув, обогнул турникет и, откинув кого-то в сторону, рванул вперед. На посту охраны показался размытый силуэт, разрозненно зашумела толпа, и блеснул красный предупреждающий сигнал. Люди, лениво перетекая вперед к вагонам, замерли, всего на мгновение, но этого хватило, чтобы Скарамучча подбежал ближе. — Пошли, — он выдохнул. Казуха не услышал слов — лишь движение губ. И, прежде чем он успел бы возразить, его потащили вниз по эскалатору. Пальцы Скарамуччи, крепко сжимавшие запястье, не разжались даже когда двери вагона захлопнулись, оставив их в безопасности. Как только дыхание пришло в норму, Казуха покачал головой: — Ты неадекватный, — спокойно заключил он. Но Скарамучча, запыхавшийся и стоявший всего в нескольких сантиметрах от него, беззвучно рассмеялся. В такой толкучке им едва удалось втиснуться в вагон, и сейчас его дыхание щекотало Казухе переносицу, но раздражения по-прежнему не было. — Просто… скажи, как ты это делаешь? Зачем? В чем... Скарамучча поднес пальцы к его лицу и потянул за уголки губ. — Как-то так. — Хватит, — Казуха поморщился, — не прикидывайся идиотом. В вагоне вдруг стало душно, и кровь прилила к лицу. Он перенес вес тела на пятки, чтобы отодвинуться, но в этот момент за окном показалась станция, и толпа хлынула к дверям, сбивая с ног. Скарамучча неуклюже схватил его за рукав, притянув к себе. Жар расползался по телу — но никто, казалось, даже не смотрел в их сторону. Все еще никакого раздражения. Казуха удивленно посмотрел на кулак, сжимающий дурацкий принт на своей кофте, на желтое в приглушенном свете лицо, и внутри все сжалось. Этот растрепанный, эгоистичный ублюдок никогда нормально не отвечал на вопросы. Не утруждался извиняться и благодарить. Сначала унизит, а потом, как плевок в лицо — держащая за шкирку рука, не дающая свалиться с ног. Достаточно всего раз пойти у него на поводу, чтобы это превратилось в навязчивую идею и, в конце концов, выжгло изнутри. Но Казуха не ушел. Должен был, но поставил сиюминутную прихоть выше здравого смысла, и теперь расплачивается. «…но прошло так много времени с тех пор как кто-то вот так просто стоял рядом, позволяя опираться на себя…» Стоя так близко, он чувствовал удушающую вонь сигарет; и где-то между — навязчивый и въедливый — то ли гель, то ли одеколон. Тяжелый древесный запах, почти исчезнувший с его кожи. Смутно знакомый. Казухе вдруг показалось, что он уже видел точно такую же картину, с тем же Скарамуччей, в такой же толкучке. И этот хитрый, немного нервный взгляд почему-то мог заставить его передумать. Сомнительная репутация, язык без костей, самовлюбленность, граничащая с манией величия. «Каждая протянутая им ладонь может стать пощечиной». Тот, кому дорого свое время, не стал бы заниматься подобной ерундой. И не торчал бы рядом с человеком, который все время стремится от него избавиться. Голос в динамиках объявил нужную станцию, и Казуха покосился на парня. Скарамучча вздохнул с облегчением, когда поезд наконец уехал. — Знаешь, — он зевнул, — теперь, когда ты на мели, я чувствую, будто мы и правда стали ближе. Казуха заметил, что за всю поездку ни разу не притронулся к злосчастному заусенцу. Должно быть, трава действительно могла успокоить нервы, но не настолько, чтобы проигнорировать этот комментарий. — Да что с тобой не так?.. Массируя переносицу, он старался сконцентрироваться не на самих словах, а на причине, по которой они вдруг вылетели изо рта этого идиота. — Ты давно в курсе, как я живу, но ближе нас все равно сделала просранная десятка? Скарамучча проскользнул через турникет вслед за какой-то девушкой и отмахнулся, когда Казуха закатил глаза. — Причем здесь деньги? — его тон внезапно стал серьезнее. — Ты не думал, что у нас может быть больше общего? Казуха нащупал украденный чек и, не доставая его из кармана, осторожно распрямил мятый уголок. Какова вероятность, что он тоже оплачивал учебу сомнительными займами в тайне от семьи? Даже если по совершенной случайности эта мысль могла оказаться правдой — вряд ли это могло их сблизить. Как не могло бы и любое другое стечение обстоятельств. Все, что ему оставалось — строить дурацкие теории, не имеющие ничего общего с реальностью. — Нет, не думал. И ответ почему-то заставил обоих замолчать. Среди ярких красноватых деревьев прятались и монолитные многоэтажки, и рынок, и парочка открытых пустых остановок. Из-за того, что идти приходилось в горку, говорить никому не хотелось — Казуха безразлично цеплял носком кедровые листья, и те с шелестом разлетались. Первоначальная идея уже не казалась такой гениальной. Даже хорошей назвать ее язык не поворачивался. Насколько надо потерять связь с реальностью, чтобы снова привести его к дому? Где-то вдалеке послышался грохот поезда — соседняя улица плавно перетекала в небольшую станцию, соединяющую несколько ближайших районов. — У тебя ведь проблемы с памятью, — невзначай бросил Скарамучча. Они завернули за угол, и Казуха рассеянно обвел глазами парковку. — И к чему это сейчас? Неужели он правда когда-то говорил ему про это? Нет, с такой памятью мало просто держать рот на замке — нужно притворяться немым, чтобы не пришлось потом стоять, как вкопанный, и скрывать напряжение в голосе за напускным безразличием. Скарамучча, ожидаемо, проигнорировал вопрос: — Ты не скучаешь по тем воспоминаниям? На пару минут Казуха замер, ковыряя скол от брелока на ключах. Парковка молча наблюдала за ним, и ни одной живой души на горизонте — только отдаленный шум станции и гул шоссе, эхом резонирующий с нарастающим в груди комом. — Я не знаю, — он наконец выдохнул. Это был честный ответ. И, поскольку вопросов больше не последовало, Скарамучча посчитал также, послушно следуя вперед. Казуха выудил из кармана ключи, и брелок с изображением кленового листочка звякнул, прежде чем замереть в руках. Пару минут он стоял смирно, глядя на вмятину сбоку, и в голове медленно крутились оскорбления, которые непременно выльются на него за одну лишь мысль об этой безумной идее. Случись что, ремонт обойдется тысяч в шестьдесят. Мать больше никогда не доверит ему не то что припарковаться — ключи в руках подержать. Он перевел взгляд на Скарамуччу: тот терпеливо ждал, скрестив руки на груди. О чем он вообще думал, приводя его сюда? Отказаться — единственное верное решение. Разогреть остаток вчерашней лапши, по пути стащить парочку соседских журналов. Проверить почту и поправить, наконец, украденную квитанцию, но… Скарамучча скользнул взглядом по брелоку. Всего на мгновение его лицо смягчилось. Этого хватило. В углу жалобно пискнула машина, и Казуха подумал, что ненавидит химозный привкус разогретой лапши. Не умеет пользоваться идиотскими скидочными купонами и ужасно неуклюже подделывает подписи. — Не знал, что ты водишь, — запрыгнув на пассажирское, Скарамучча прикусил губу и бесцеремонно полез в бардачок. — Неплохо, конечно. Но незаконно. Казуха крепко сжал руль, проведя по холодной коже рукой. Дворники зашуршали по стеклу, разгоняя мелкие капли и сталкивая их в угол. — Все нормально, — он старался говорить уверенно, но в тишине салона слова быстро заполняли все свободное пространство. — Я иногда заправляюсь и переставляю машину, чтобы сосед мог выехать, потому что по пятницам… — Корпоративная, да? — Скарамучча отбросил назад кипу каких-то бумаг и, не дожидаясь, поднял на него глаза. — По номерам видно. Между бровей мелькнула морщинка, и Казуха кашлянул, заполняя неловкую тишину. — Что ты там найти хочешь? — он выхватил какую-то помятую карту у него из рук и бросил в подстаканник. — Мама не рассказывала, что копаться в чужих вещах нельзя? — Попроси свою. Вдруг она и мне не откажется рассказать? — Я в вещах у тебя не копался. Скарамучча подозрительно сощурился и наклонился так близко, что их лбы едва не столкнулись. — Скажи честно — тебе есть что скрывать? — Нет! Почему тебя это вообще так волнует? — Казуха постарался сглотнуть как можно тише, но в проклятом замкнутом пространстве скрыть напряжение невозможно. — Это адекватная реакция любого человека на то, что кто-то влезает в его личное пространство. Неужели его так зацепило, что он забыл о своей маске? Или, может, вдвоем они не играют. Казуха с трудом понимал правила, которые строились на ходу. Солнце робко просачивалось сквозь пленку пожелтевшего тумана. В нагретом салоне стало нечем дышать — пахло пылью и горькой вишней. Рука Скарамуччи больно вцепилась в предплечье прежде, чем их губы встретились. Сосредоточенно, вязко, медленно. Сердце колотилось в ушах. Жар проходил насквозь: его дыхание скользнуло по щеке, и слова исчезли. Лишь образ. То, как терялся в рассеянных лучах синяк на скуле; как пальцы цеплялись за черные пряди, оттягивая в сторону. Наспех облизанные губы. Скарамучча бессовестно напирал, давил: рука скользнула на колено, сжав грубую ткань джинс. Острые клыки на любезно подставленной шее, открытой и уязвимой. Наклонился, чтобы укусить; сломать, раздавить, впечатать в кресло — с агрессивностью голодающего. Казуха почувствовал тяжелое дыхание над ухом, и... «...он тебя уничтожит». — Стой, — он дернулся в сторону, приложившись локтем о руль, — я… я… не смогу ехать в таком состоянии. Если задуматься, отвлечься, то штраф прилетит матери на работу... Скарамучча непонимающе сощурился, но вернулся на место. …после чего начнется настоящая пытка: обязательный выговор, если не увольнение, повторные серые подработки, испорченная трудовая. — Хорошо, — он невинно пожал плечами и отвернулся к окну. — А по поводу твоего вопроса… Я просто пытался найти диски. Совсем вылетело из головы, что ты не любишь музыку. В ушах все еще звенело. — Не люблю? Кто тебе… Слова застряли в горле. Кто ему такую глупость сказал? Он сам. Он сам сказал об этом, чтобы не продолжать тот глупый разговор о новом проигрывателе. Казуха застонал и уронил голову на руль. Конечно, кто еще мог выдать такую идиотскую ложь? Вранье никогда не было его сильной стороной. Молчать проще, чем прикидываться кем-то другим. Он покосился направо — Скарамучча с трудом скрывал ухмылку. — Какой же ты мудак, — он выдернул ключ зажигания и выполз на свежий воздух. Прислонившись к машине, Казуха принялся крутить стершийся брелок между пальцев. — Ты всегда можешь уйти, — Скарамучча вылез следом и расслабленно стоял рядом, внимательно разглядывая несчастный кленовый лист на ключах. Он говорил так уверенно и буднично, что под ребрами заныло. Старый квартал Ли Юэ только расцветал — за домом то и дело раздавались чьи-то визги, смех толпы и споры на повышенных тонах, неразборчивые с такого расстояния. Даже воздух словно окислился. Под грязным фиолетовым светом рекламных щитов все казалось немного ненастоящим. Столько бессонных ночей и тысяча дней без какого-либо выбора, чтобы сейчас, стоя на потрескавшемся асфальте, задержать дыхание от страха. «Уйти, нельзя остаться… Уйти нельзя, остаться», — промелькнуло в мыслях. Машинально он принял протянутую Скарамуччей сигарету. Повертел ее в руках и вдруг удивленно поднял глаза. — Я на самом деле бросил пару лет назад. Скарамучча хмыкнул, стряхнув пепел под ноги. — Ну, поздравляю. Солнце спряталось за высотками вдалеке, и парковку освещали лишь желтоватые фонари вперемешку с ядовитым миганием билбордов. Было в его голосе что-то тяжелое, почти свинцовое. Острые черты лица, вздернутый нос, тонкая кожа и фиолетовые синяки под глазами. Агрессивность, нетерпимость, раздутое самомнение. Но, целуя, он всегда закрывал глаза, и это говорило намного больше, чем язвительные комментарии и грубые насмешки. Каждый из них играет роль, просто по своей причине. И оба, судя по всему, под страхом смертной казни эту причину не назвали бы. То немногое, что их объединяет — просачивается лишь урывками. Ищущий взгляд в толпе, протянутая рука, взволнованное дыхание. Сигареты, которые он вечно предлагает. И кивок, которым Казуха отказывается. «Он тебя уничтожит… …если ты не сделаешь это первым». Он смеется очень громко и заразительно. Ужасно танцует и невероятно навязчивый в любом взаимодействии. Он живой, и Казуха смотрит, широко открыв глаза — не в силах пошевелиться. Лишь мертвые не могут никуда уйти, живые же всегда опасны, всегда непредсказуемые. «Лучше бы он…», — ноги, словно ватные, подкосились, и он сел на асфальт. «Нет-нет-нет, только не снова. Разве так можно думать?! Только не сейчас, не он, не так». Быть привязанным к чему-то, хотеть чего-то, мечтать о чем-то — страх потери всегда душил сильнее. Он уйдет, ведь Казуха попросил об этом. Схватив его за руку, он дернул на себя, и Скарамучча возмущенно выругался. Насилие порождает насилие. Не отрываясь Казуха смотрел, как ветер играет с темными взъерошенными прядями. Эта картина успокаивала, подобно тому, как успокаивают волны, омывающие берег. Скарамучча сидел на коленях, позволяя держать себя за запястье. Словно не замечая этого жеста вовсе, молча дожидаясь объяснений. С разницей лишь в том, что это молчание не казалось таким тяжелым. — Ты спрашивал о том фото, — тихо пробормотал Казуха. — Это не моя бабушка. Моя умерла, когда я был совсем ребенком. Это… Ну, это… не моя семья. Друга. Однажды мы бегали у них дома, бесились, как обычно, ничего особенного. И я случайно разбил какую-то древнюю вазу. Конечно, досталось потом нам обоим, но знаешь, что сказала его бабушка? Она сказала, что ваза — это просто ваза. И что мы обязаны хорошенько убрать все осколки, прежде чем уйти куда-то. Скарамучча подпер голову рукой и кивнул. Его кожа холодна, а тело спокойно, но Казуха чувствовал, как ускорялось сердце, когда красные глаза встречались с его собственными. — Друг все время шутил, что после того дурацкого случая с вазой я стал частью их семьи. Как потом оказалось, у них дома вечно что-то разбивали. Со временем, конечно, все смирились, и даже стали шутить — если год прошел, а все целое, то удача больше не придет. Мысли тянулись вязко, подобно жиже из окраин разлома. Он сам до конца не понимал, почему вываливает вдруг все это, но слова вырывались наружу, словно разорвавшаяся бомба. В конце концов, Скарамучча уже видел фото. Ничего страшного, если информации станет немного больше — без подробностей и самой сути — просто история неизвестного автора о безымянном человеке. Тут некуда больше копать. Он ведь не терял бдительность столько времени… Значит, не потеряет и сейчас. — На отшибе деревни был небольшой обрыв, прям рядом с их домом. Летними ночами, когда становилось особенно душно, мы убегали, чтобы посмотреть, кто быстрее спустится с обрыва к берегу. Я всегда проигрывал, — он прикрыл глаза. — Но, что самое удивительное — никогда не чувствовал себя проигравшим. Впереди — лишь покрытая лунным светом гладь воды, и все в мире впервые так правильно. Впервые за столько лет все было на своих местах. — Он ведь умер, да? Но слова Скарамуччи мгновенно раздробили эту безмятежность на части. И пристальный взгляд, в котором отражались блики билбордов, уставился ему в самую душу. Никто и никогда не должен был этого слышать, никто и никогда не должен был об этом узнать. — Умер, но не исчез, — он задумчиво протянул, прищурившись. «Насилие порождает насилие». Удар пришелся ему по лицу. Наклонившись, Скарамучча закашлялся, и Казуха мог отчетливо видеть, как дрогнули его ладони при попытке встать. Сквозь растрепанные волосы промелькнул взгляд. Голодный и жестокий, в котором не было ничего искреннего, ничего, что могло бы объяснить тот яд, с которым он выплевывал все последующие слова. — Знаешь, после твоей истории это стало еще очевиднее. Твой друг сейчас здесь, вот он, — он с силой ткнул ему в грудь, — живет твою жизнь. Казуха не дал ему встать. Дернул обратно вниз, и, оказавшись сверху, со злостью уцепился за ворот толстовки. — Ты нихуя обо мне не знаешь. Он прошипел прямо в эту тошнотворную ухмылку, но Скарамучча даже не попытался отстраниться. — Я знаю, что ты и шагу без него ступить не можешь... — Хватит! Он ослабил хватку. В глазах двоилось от злости. Скарамучча успел опереться на локти, и Казуха чувствовал его рваное дыхание на губах. — Раскрой глаза! Тебя тут даже нет, а я — здесь. И все вокруг тоже здесь! А где, блять, ты?! «— Хорошо, что тебя тут нет, — писал Томо. — Дела идут паршиво. Ребята не умеют обращаться со снаряжением и не знакомы с местностью. Все напряжены, и никто не хочет играть со мной в карты. Конечно, как настоящий друг, я был бы не против, чтобы мы страдали вместе… Но, без шуток, подумай еще раз, хочешь ли ты этого. Боюсь, все серьезнее, чем кажется». Рука заныла, и от перенапряжения мышцы свело. Взгляд напротив больше не был таким же теплым — нет и намека на легкие морщины от улыбки — просто бездонные зрачки, в которых он видел себя: растрепанные волосы прилипли ко лбу, бледные губы едва видно, а грудь тяжело вздымается. — Ну, давай же, ударь еще. Умереть от твоей руки будет даже весело, — прохрипел Скарамучча. — Весело?.. Он запнулся на половине, не в силах переварить услышанное. — …так вот, что для тебя значит смерть? Да? — Бей! Чего ты, блять, ждешь?! Казуха нависал над ним, и от тяжелого поверхностного дыхания кружилась голова. Почему он говорит это? Почему сейчас? Нахальный, самоуверенный идиот, который даже в такой ситуации не может быть искренним — провоцирует и скалится. От этих взглядов тошнило. Все-таки, насилие — международный язык. Но сколько еще ему придется на нем говорить? Это не закончится никогда: один цикл просто сменится другим. Сколько должно пройти лет, чтобы научиться жить по-другому? Сердце заныло так, что свело руку. Вырваться из круга — как позволить себе эту роскошь? Его детство осталось где-то на отмели Надзути. Если перестать таскать за собой эти воспоминания, что от него останется? Оболочка, похожая на человека. Лучший друг. Первая драка. Последняя шутка. Как они могут умереть? Как он посмел так поступить? Казуха хотел отвернуться, но Скарамучча не дал это сделать — вцепился в волосы и с силой дернул на себя. — Что, не можешь?! Так хочешь меня ненавидеть, но не можешь? Как знакомо! Красные глаза смотрели в упор, с вызовом, сливаясь с красной толстовкой — ровно как и красное, кровавое сердце, каждый стук которого рваными царапинами оставался где-то на ребрах. — Хочешь ненавидеть, но не можешь. Хочешь забыть, но не можешь. Да? Комок в горле, бельмо на глазу — ужасно мешает и болит, но избавиться невозможно. Казуха нервно дернул головой, пытаясь отвести взгляд, но хватка только усилилась. По телу пробежал липкий холодный пот. Это не тот человек, которого он успел узнать — это чудовище с красными, горящими глазами и зубами, способными перегрызть сонную артерию. «Он уничтожит тебя». Скарамучча подтянулся ближе. Его слюна с привкусом крови. Жидкое железо, пущенное по венам. Казуха широко распахнул глаза и уперся, отталкивая его обратно на асфальт, отдаляясь, закрываясь — он сказал так много лишнего, что страх не давал сдвинуться с места, и руки не слушались. — Вкусно? Нравится? Это и есть реальность. Это жизнь. Тебе нравится?! Кукловод, давший игрушке использовать свое сердце. Казуха сполз на землю и прислонился к ближайшей машине. Голова кружилась. Легкие щипало, и сердце колотилось где-то в желудке, отчего к горлу снова подступила тошнота. Он с отвращением сплюнул. «…если ты не сделаешь это первым». Но он не такой. Не жестокий, не высокомерный. Не тот, кто способен желать смерти, после всего, через что пришлось пройти. Он никогда таким не был. Неужели это всегда было у него в душе? Он нападал первым, провоцировал, оскорблял, бил — но он не такой. Он ведь не плохой человек? Голова сжималась, и мысли с хрустом разлетались, превращаясь в пыль. Боль и страх, от которых он так молился избавиться, не прощали пренебрежения. Тоска и пустота — не один, но одинок, и даже в мыслях невозможно быть откровенным. Неужели это и есть боль настоящего? Настоящего сознания. Настоящего, которое так страшно не пережить; которое раздавило бы, проткнуло бы гортань, вырывая зуб за зубом. Смяло, чтобы вылепить заново, того, кто уже давно должен появиться. Того, кто сейчас должен смотреть его глазами и думать его мыслями. И шершавый асфальт под ногами, и отдаленный гул усиливающегося ветра, и резкие танцующие блики на стеклах машин — все это уже было здесь до их появления. И будет, даже когда их самих не станет. Тот, кто может все потерять — сильнее любого другого существа, потому что неизбежность этой потери заставляет из раза в раз подниматься и смотреть, смотреть с голодом заключенного, с трепетом влюбленного, с благоговением верующего. Потому что только тот, кто может все потерять, знает, за что ему бороться. Когда-нибудь исчезнет все, что он знал: и приближенные к вечности тысячелетние леса Тиндзю, и океан, омывающий берега Наруками; и память, хранящая эти образы. Но если мир остановится сейчас — разве это правильно? Разве ноющее чувство в груди станет слабее? Тише? Неужели ком в горле так душил его только потому, что ответы невозможно произнести вслух? Потому что сейчас все пугающе реально. Сейчас здесь действительно все, что от него осталось. Потому что впервые за много лет настоящее болело сильнее прошлого. — Этого должно быть достаточно, чтобы вернуться в реальность, — Скарамучча стоял напротив, протянув ему руку. Такой простой, но в тоже время интимный, доверительный жест. С его помощью заканчивались войны, мирились заклятые враги, появлялись первые в жизни друзья. Казуха знал, что он не отпустит его руку до тех пор, пока опасность не останется далеко позади. Но что делать, если опасность исходит от него? Что сделать с этой больной, несоразмерной внутренней борьбой между чувством близости к другому и защитой самого себя? — Я выполнил свою часть сделки, — холодно прошептал он. — Выполняй и ты. Худые, покрасневшие пальцы дрогнули, и вся ладонь подобралась, словно обжегшись. Карие, огромные глаза встревоженно искали что-то в его лице, позе, дыхании, и с каждой секундой нервозность усиливалась. Казуха почти физически чувствовал эти колебания. С трудом поднявшись, он продолжал рефлекторно опираться на дверцу чьей-то машины. — Несколько часов моего времени закончились. Проваливай. Больше его протянутой руки он презирал лишь себя, все еще готового принять этот жест, несмотря на отвращение, раздражение и… разочарование. Ему не все равно, и это худший из возможных исходов.

***

Справа с громким треском открылся бардачок, и несколько дисков упали Скарамучче в ноги, на мгновение блеснув в заходящем солнце. Плотность потока на шоссе 318 не переставала удивлять: едва ли пара километров до светофора могли тянуться так долго. Казуха лениво барабанил по рулю и старался не коситься так очевидно. Все его внимание сосредоточилось на том, как Скарамучча раздевался. Нет, в этом не было какого-то подтекста, и на нем по-прежнему оставалась футболка, но в горле все равно пересохло. Когда-то в средней школе ему нравилась девчонка. Ей было около пятнадцати, она всегда смеялась громче остальных, собирала какие-то безделушки и… Наверное, было что-то еще? Да, вроде, пару раз они даже целовались. Но не так. Все было не так, когда Скарамучча смотрел на него с этой раздражающей ухмылкой. Ладони потели, и он снова царапал несчастный заусенец, стараясь отвлечься. Когда глубокие карие глаза вылавливали его в толпе — желудок мгновенно сжимался, словно в этом взгляде была какая-то нечеловеческая сила, и он дарил ее всю. Магнитола податливо откликалась на действия Скарамуччи. Один из дисков медленно заехал внутрь, после чего тонкие пальцы крутанули микшер. На панели высветилось название альбома, но экран давно выгорел, и кроме пары красных точек смотреть там было не на что. На предплечье Казуха заметил уродливый белый шрам, похожий на след от ножевого ранения. Зашили явно криво, если судить по разрозненным полосам от швов. Напряжение прервал сдавленный смех. Только сейчас Казуха обратил внимание, что все это время в динамиках дребезжал прокуренный мужской голос. — Музыку явно выбирал не ты, да? — Скарамучча согнулся, не сдерживая больше хохот. Казуха не заметил, как улыбнулся в ответ. Из приоткрытого окна шумел город, гудели соседние машины, и ветер продувал салон насквозь. — Заедем на заправку? — он откинулся на спинку и запрокинул руки за голову. — Спорим, я съем все, что смогу унести? Затор впереди немного рассосался, и Казуха выжал сцепление. Плавно переключил передачу. Дедушка учил, что в такие моменты стоит сосредоточиться на том, чтобы не отпустить педаль слишком рано — иначе заглохнет. Машина откликалась тяжело и с трудом набирала скорость, но ехала. С губ сорвался вздох облегчения, когда светофор остался позади. — А смысл спорить? Я никогда не сомневался в твоих способностях, — он попытался изобразить раздражение. Но из зеркала на него смотрели весело прищуренные глаза, и притворяться больше не имело смысла. Это даже не пугало. Может, они и правда в чем-то похожи — у Казухи тоже с десяток ожогов и несколько шрамов от осколков под ребрами. Вспотевшую ладонь он быстро вытер о кофту. — Ужасный комплимент, — театрально вздохнул Скарамучча. — Да иди ты! — Казуха уже не сдерживал смех. — И вообще, хватит болтать под руку. Машина свернула с шоссе, и дышать стало намного легче. Скарамучча полностью опустил окно и выкрутил громкость на максимум, настолько, что из всей песни можно было разобрать только гитарные проигрыши. Высотки остались позади — по бокам расстилались частные домики с пологими крышами и километры засеянных полей. Мелодия вибрировала в самом сердце. Он улыбнулся, заметив, как Скарамучча изображает гитарное соло. — Прозвучит глупо, но мне бы не хотелось, чтобы дорога кончалась. Песня затихла, и Скарамучча выпрямился, убирая волосы с лица. Непонятно, услышал ли он, но Казухе показалось, что, если не сказать об этом вслух, момент испарится навсегда. Столько лет он не мог уцепиться за настоящее, вечно ускользающее сквозь пальцы. По злой иронии его взгляд каждый раз застывал на прошлом. Но не сейчас. Да, он может быть неудачник, едва сводящий концы с концами. Может быть, он незаконно пересек границу и теперь вынужден подделывать свои документы. Его будущее может так никогда и не настать. Но сейчас он слышит, как Скарамучча подпевает, отбивая ритм по панели, и остальное перестает иметь значение. Лес по бокам сливался в бесконечную зеленую полосу, словно еще чуть-чуть, и они взлетят. Казуха подставил лицо ветру — от редких проблесков заходящего солнца по телу пробегали мурашки, а свежий воздух, обволакивая и играя, полностью заполнял легкие. — Казуха, — тихо позвал Скарамучча. — Да? — …нет, ничего. Он отмахнулся. Удивительно, как расслабленная полуулыбка контрастировала с пугающе покорным смирением в голосе. — Ну, нет, — Казуха нервно усмехнулся, — так нечестно. Говори, раз начал. — Я иногда думаю, что этого окажется недостаточно. — Чего — этого? Дворники поскрипывали, сгоняя разноцветные листья вниз. Лес постепенно начинал редеть, и в проплешинах виднелся порт. Далекий, словно игрушечный, — в надвигающихся сумерках он по-настоящему сиял. — Я не понимаю, недостаточно чего? — снова подал голос Казуха. — Меня. — О чем ты? Ветер трепал выбившиеся из хвоста пряди. Скарамучча задумался, и его рука коснулась места на руле, где недавно лежала ладонь Казухи. — Попробуй догадаться. В конце концов, — он пожал плечами, — во сне я не больше, чем продолжение тебя. Сборник кончился. Жадно хватая ртом воздух, Казуха вскочил с постели. По выходным жалюзи оставались приоткрыты, и сейчас теплый розовый рассвет едва касался забытой на столе книги. В этой тонкой полоске, если хорошенько приглядеться, можно увидеть встревоженные пылинки, плавно спадающие на пол. Никакой машины, никакого долгого, немигающего взгляда. Рядом никто не сидел. Нет, это не кошмар. Все в порядке. Лишь немного вспотела спина и бешено колотилось сердце. Сейчас-то все нормально. Просто тело слегка потряхивало от адреналина — он никогда не водил во сне, вот и все. — Нет. Нет, никогда бы он такого не сказал. Собственный голос разрезал мягкую тишину комнаты. Казуха закрыл лицо руками и беспомощно зарылся пальцами в волосы. Пустота ничего не ответила.