Думать ни о ком

Уже год я пытаюсь понять тебя, Я пытаюсь простить тебя. Распороть всё что ты перешил во мне. Я живу, чтобы убить в тебе Будду, Я живу, чтобы убить в тебе Шиву. Чтобы видеть в тебе мишень. Чтобы видеть в тебе ребёнка, Недолюбленного родителями, Недопонятого ровесниками, Выражающего ласку — насилием. — Дзёси Икита

Почти всю неделю Казуха пролежал на скрипучем матрасе, разбавляя тишину собственной комнаты громким кашлем. Солнце периодически заглядывало внутрь, зайчиками пробегая по светлым обоям и раскрашивая их в разные оттенки оранжевого. В такие моменты хотелось подольше задержать взгляд на пушистых лучах. Зимние дни великодушно предоставляли изобилие света в обмен на морозы. Первые сутки больного то и дело пробивала простудная дрожь, заставляя сильнее кутаться в одеяло, заботливо оставленное матерью перед отъездом. И, стоило парню укрыться с головой, как оно, набитое до отказа комками шерсти, начинало давить неподъемным грузом, закупоривая свежий воздух и провоцируя новый приступ надрывного кашля. Когда температура спала, позволив свободно поднимать такие тяжести, Казуха закинул его обратно в соседнюю спальню. Ухмыляясь, он победно отряхнул руки и, забывшись, показал старому комоду язык. Но, несмотря на кратковременное улучшение, не всё было так гладко: с момента позорной истерики ему не хотелось толком ни есть, ни спать, и парень с трудом заталкивал в себя жареную рыбу, медитативно вытаскивая из неё косточки и раскладывая их по тарелке. На кулинарные разнообразия не хватало ни сил, ни желания, поскольку каждый скудный на события день заканчивался одинаково: тревожный сон, где он, запыхавшись, пытался от чего-то убежать, безуспешно хватаясь за воздух и падая. В лучшем же случае бессонница, удовлетворённая такой подачкой, послушно отступала под напором чрезмерно долгих новостных эфиров. Казалось, монотонный голос ведущего после двух подобных ночей стал обращаться к Казухе напрямую. Вечер медленно прятал желтоватые окна соседних домов, укрывая их густеющей темнотой и расплываясь за горизонтом. Парень плотнее закрыл жалюзи. Уже несколько минут в холодильнике истерично мигала жёлтая лампочка, то жалобно погасая, то загораясь снова, ярче предыдущего. Вкупе с рассеянным кухонным светом они отбрасывали на обои причудливые тени, плавно скользившие по застеклённым шкафам. Казуха всем телом повис на дверце, бессмысленно рассматривая полупустые полки. — Ночные известия, с Вами как всегда я, — секунда шипения помех, — сегодня, около четырех часов по времени Селестии, несколько террористов, предположительно из антиправительственной группировки Фатуи, проникли на принадлежащий Цисин закрытый склад. Казуха глубоко вздохнул и, смирившись, снова опустил взгляд. С нижней полки он забрал ещё не початую коробку лапши, повертел её в руках, быстро пробегая глазами по сроку годности, и выпрямился. Холодильник громко захлопнулся, потряхивая железным каркасом. Ведущий продолжал: — По предварительным данным, двое человек в чёрной и красной масках проникли через вход для сотрудников. Следствие по этому делу активно ведётся — так, нам уже известно, что преступникам не удалось закончить начатое: представляющий особую ценность сейф Моракса в настоящий момент перевезён и находится в безопасности. На кухонных часах было около двух ночи, когда Казуха обессиленно завалился на стул, дожидаясь только поставленный чайник. Ватная голова машинально упала на руки, и он прокашлялся, пытаясь избавиться от раздражающего комка в горле. — Однако, хоть власти и заявляют, что беспокоиться не о чем — органы правопорядка приводят неутешительную статистику: трое серьёзно раненых охранников, пятеро сотрудников в тяжелом состоянии и погибшая студентка, по несчастливой случайности задержавшаяся на практике от Центрального Университета. Очевидно, девушка не могла быть целью преступников — об этом говорит характер нападения и печально известные мотивы Фатуи, — мужчина сделал паузу. — Официальный представитель Цисин пока не дал комментариев о случившемся, но нашим журналистам удалось задать несколько вопросов декану упомянутого высшего учебного заведения при Гавани Ли… Ведущий замолчал на полуслове, когда Казуха покрутил колёсико, уводя звук на старом радио в минус. Точным хлопком он сложил длинную антенну. В возникшей тишине было отчётливо слышно, как разъярённо вопил чайник, и, будто в тон, по-старчески пыхтя и завывая, ему отвечал холодильник.

***

В пустующей школе звук, с которым собственные кроссовки касались пола, эхом разносился по тихим коридорам. Казуха никуда не спешил. Пожалуй, даже слишком — медленно он открутил у бутылки с водой крышку и прикрыл глаза, делая несколько жадных глотков. Из приоткрытого окна доносились голоса учеников. Дополнительные уже закончились — он прекрасно это знал, — и ребята активно что-то обсуждали, временами прерываясь на смех и громкие возгласы. Такие, что, даже не прислушиваясь, было легко понять, о чём они. Отставив бутылку, Казуха несколько минут напряжённо всматривался в пустоту длинного коридора. Тонкая деревянная полоска ползла по стене, огибая окна и несколько закрытых кабинетов. Обрывалась она также резко, в самом конце, почти у запасного выхода. Там, где они встретились в прошлый раз. Волнение поднималось из самой середины, из сердца, и расходилось короткими волнами — по рукам, к ногам, в голову, — парализуя тревогой каждую часть, каждый сантиметр; разрастаясь чёрной дырой, впитывающей все чувства и мысли, поглощающей их в одно единственное — страх. Пальцы сами собой потянулись к обкусанным губам и сжались, отдирая сухую кожу. Нога немного подёргивалась, словно подыгрывая остальному напряжению. Желудок свело. Всё внутри накалялось, как бы ожидая: сейчас случится что-то, сейчас, вот прям в эту секунду что-то размажет внутренности по частям — звук, слово, движение, мысль — любое из них могло стать последней, решающей каплей. Резкая боль в затылке от столкновения с бетонной стеной; бутылка с громким шлепком упала на пол. От удара Казуха сморщился — в ту же секунду знакомые руки схватились за воротник рубашки, пачкая ткань в грязный кровавый. Лак на среднем пальце совсем стёрся. Скарамучча смотрел глаза в глаза, нос к носу, не моргая. Губы слегка подрагивали, и он рвано дышал. Бешеные, затуманенные зрачки метались из стороны в сторону, в такт дрожащим пальцам на воротнике. Сердце болезненно сжалось, и к горлу ощутимо подступила тошнота. Казуха соображал, нервно раздирая кожу на внутренней стороне ладони — что-то точно не так, что-то изменилось в этом надменном взгляде, в самодовольной улыбке; он никогда не выглядел настолько раздавленным, настолько сломанным. Уязвимым. Скарамучча зажмурился и раздражённо потряс головой. Не помогло — еле заметный блеск на щеке — из покрасневших глаз текли слёзы. — Я тебя ненавижу, — прошипел прямо в лицо, — ненавижу тебя. Ненавижу. Пальцы сильнее вцепились в хлопковый воротник, размазывая кровь. Пятна разрастались по белой ткани, мгновенно впитывая слёзы. Казуха молчал. Замерев. Забыв, как дышать. — Ненавижу это всё. Не могу, не хочу больше вот так. Почему никто, ни один из вас меня не видит?! Ты — сраный эгоист? Или, может, конченная семейка? Почему вам так похуй? Почему?! — голос надорвался. Он кричал, напирая всем телом, срывая связки. — Бесполезная, бездушная кукла, машина по исполнению чужих желаний, а я, блять, просто хочу быть нужным! Нужным, потому что это я. Нужным не для ваших чёртовых хотелок, понимаешь? Не потому что знаю каждую пьяную рожу на очередной тусовке, не потому что я такая удобная груша для битья, не потому что «Скар стреляет чётко и тихо, всегда в цель»! А я промахиваюсь. Слышишь?! Промахиваюсь, не попадаю, ломаюсь, отпираюсь — и вот уже забыт, не лучший в своём деле, не идеал, а ёбаная тряпка, ёбаный второй сорт. Как только твои руки дрогнут, наставляя на кого-то пистолет — ты труп. Знал об этом, а? — по коридору прокатился истерический хохот. — Господи, да скажи уже, неужели это всё, что вы во мне видите?! Это всё, что я могу вам дать? Я! Хочу! Быть! Нужным! — он выкрикивал по слову, прижимая Казуху к стене. Воздух электризовался. От напряжения на худых руках темнели надутые вены, когда он всхлипывал, отчаянно качая головой и морщась. Запах табака и крови. Казуха шумно сглотнул, попытавшись отодвинуться как можно дальше, вплотную к стене. Он несколько раз сжал ледяные пальцы, проходя подушечками по бетону. Снова облизнул пересохшие губы. Тишина узкого коридора давила сильнее после надрывного монолога, словно поглощая все случайные звуки — за окном голоса давно умолкли, и только разлитая по полу вода едва заметно хлюпала под подошвами. Тело никак не хотело слушаться. Задеревеневшими пальцами он снял с руки колючую верёвку. Запястье неприятно обдало холодом. Оказалось, Скарамучча давно ослабил хватку. Устало опустил голову, так, что взъерошенные волосы сливались с чёрной толстовкой Казухи, и его прерывистое дыхание обжигало. Пряди невесомо растекались по шее, задевали ключицы, легонько подрагивая на сквозняке, словно невзначай напоминая — реальность ещё здесь. Слова комом стояли в горле, и Казуха бессмысленно сжимал держащую кулон руку. "Что я могу вам всем дать?" Верёвка врезалась в кожу. "Это всё, что вы можете во мне увидеть?" Звенящая пустота мыслей оглушала. Задержав дыхание, он повесил кулон Скарамучче на шею. Сделав это быстрее, чем успел бы передумать. Игра на опережение с самим собой — победителя просто не могло бы быть. Тусклый фиолетовый кулон казался инородным, неуместным дополнением на чужом теле, терновым венком обвиваясь вокруг бледной шеи. Скарамучча не поднимал головы — лишь дёрнулся, стоило пальцам случайно задеть голую кожу. Всё в груди сжалось, будто вот-вот треснет; разломится, оголяя внутренности. Казуха с шумом сглотнул, и слюна резанула по пересохшему горлу — всего на секунду ему показалось, что кулон блеснул, — мгновение, предназначенное лишь для него. "Быть нужным..." Морозный воздух из окна неприятно щипал, с каждым тяжелым вдохом пробираясь глубже в лёгкие, по дрожащим пальцами, к позвоночнику. "Мне?" Казалось, ещё немного, и пронырливый сквозняк достал бы до сердца. Казуха опустил потяжелевшие веки. Проглатывая тревожное, страшное, давящее — решив быстрее, чем любая раздирающая мысль успела бы появиться. Быстрее, чем страх сближения, оголяющий душу, до того неприступный, что почти благоговейный, достиг бы пика, сумел бы своей металлической ладонью низвергнуть вниз, припечатать к земле и скрутить, болезненно вырывая робкое наваждение с корнями. И Казуха кладёт ладони на спину. Еле касаясь, дотрагиваясь поначалу почти невесомо. На ощупь чужая футболка была мягкой и холодной. Не открывая глаз парень опустил голову, задев щекой жёсткие растрепанные волосы, и в нос ударил знакомый запах старого инадзумского одеколона. Машинально он потянулся ближе, утыкаясь носом в шею и тут же отстраняясь — цепенея от собственных резких, одуряющих чувств, нахлынувших так внезапно, что где-то в груди, совсем над солнечным сплетением, всё вдруг ёкнуло, разрастаясь мириадами лучистых покалываний. Скарамучча плакал бесшумно. Сжимал челюсти, жмурился, и его руки больше не цеплялись за воротник так, словно он готов был в любую секунду сорваться и задушить — нет. Сейчас он слепо хватался за всё — рубашка, толстовка, запястья, собранные в хвост волосы. Тусклое зимнее солнце садилось медленно. Пряталось за лысые ветки школьных деревьев, путалось в затянутом, туманном небе. В попытках согреть оледеневшие руки Казуха сильнее смял футболку. Ненароком прошёлся пальцами по выпирающим лопаткам, забираясь под толстовку, небрежно накинутую на плечи. Тревога усиливалась с каждой минутой молчаливых объятий, и ладони неприятно потели — все оставшиеся силы уходили на попытки дышать ровно, твёрдо стоять на ногах и несмело перебирать руками податливую ткань. Скарамучча отстранился также внезапно, и Казуха испуганно открыл глаза, фокусируясь на красном от эмоций лице. На плотно поджатых губах и черных, слипшихся ресницах. Парень рваными движениями вытирал щёки, размазывая засохшую кровь, и кулон на его шее подрагивал от глубоких, прерывистых вдохов. Скара показательно не смотрел ему в глаза. Показательно отвернулся и с силой пнул ближайшую дверь, заходя в пустой класс. Звук удара ещё какое-то время словно эхом отдавался у Казухи в голове — напряженная нервная система реагировала на каждое резкое действие лёгкой дрожью. Болезненное дежавю продолжало врезаться в память при любом удобном случае, отодвигая реальность на второй план, покрывая её невесомым туманом, — вот, здесь кровавые руки касались его плеч, и горьковатый запах мяты самым остриём врезался в сознание, и тепло чужого дыхания раскалённым клеймом ощущалось на шее. Фантомная близость. Казуха сильнее схватился за бок, ближе к сердцу, мелкими приступами покалывающему от неуверенных шагов вглубь класса. Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел у стены знакомый силуэт. Сердце ответило незамедлительно — сжавшись, казалось, до размеров отданного кулона. Медленно он прислонился к стене, рядом с поникшем Скарамуччей, так, чтобы между ними оставалось не больше десяти сантиметров. Пустую, несуразную тишину хотелось разорвать. Нужно — нет, просто необходимо сейчас что-то сказать — подвинуться, развернуться, коснуться, но все разговорные потуги заканчивались лишь приоткрытым ртом и невнятным мычанием. По спине тут же прошёлся холодок, стоило Скарамучче как-то неаккуратно двинуться, безучастно кладя голову на колени. Словно ничего не произошло, и они сидели здесь, как и недели, месяцы назад — старые знакомые, случайно встретившиеся на пересечении своих жизненных линий за повседневным обсуждением. Казуха настороженно покосился на взъерошенную макушку. То, как криво постриженные волосы касались рукавов футболки, когда парень устало наклонялся ниже. И каждое незамысловатое действие, казалось, заставляло сердце сжиматься сильнее, вовсе прекращая пускать по организму кровь. Застывая в этом безмолвном небытие, наедине с ещё живым ощущением чужого тепла где-то совсем рядом, в опасной близости от мягкой, податливой кожи; от собственной болезненной уязвимости. Казуха, стараясь не создавать лишнего шума, вытянул ноги вперёд, и сгустившееся напряжение волнами прокатило по телу. Машинально он перевёл взгляд направо. От неаккуратных движений кровь снова пошла у Скарамуччи из носа, пачкая застиранные джинсы и впитываясь багряными пятнами в случайные кусочки одежды. Казалось, парень даже не замечал этого. Мастерски он проигнорировал и дрогнувшую руку, и протянутую салфетку, и разочарованный выдох. Тоска, захлестнувшая по самую голову, с таким привычным, характерным лишь ей непробиваемым барьером, на контрасте одинаково тусклых дней ощущалась многотонной глыбой, внезапно придавившей к самой земле. Скарамучча молча переводил взгляд с помятой салфетки на поникшую голову. В пустом классе было отчётливо слышно тяжёлое дыхание. С последней парты, будто дополняя картину, на них бездушно пялились сложенные стопками учебники, и портрет руководителя Цисин на таком расстоянии казался лишь смазанным пятном. Понимая, что больше ждать просто не имело смысла, Казуха опустил обмякшую руку. В мыслях никак не укладывалось, что нужно другому человеку сказать? Что звучало бы уместно, так ёмко и правильно именно в этой ситуации. Страх. Страшно было не знать, куда наступить, чтобы следующий шаг оказался верным. Сегодня он отвернётся и не сделает ничего, а завтра солнце засияет заново, и он поймёт, что те слова могли бы перевернуть ход истории. Может, стоило тогда вмешаться? Память усердно заставляла перебирать всё старательно забытое. Смогло бы это спасти чужую жизнь? Или любое из возможных действий так или иначе обернулось бы трагедией? Что именно из всего несказанного и несделанного повлияло бы на удушающий ночами страх потери, на два года тщетных попыток спрятаться от этих воспоминаний. Бурлящие, невнятные крики; блеск копий на заходящем солнце; знакомый силуэт где-то под мешаниной затоптанных людей. Лучше ли сделать первый шаг и ошибиться? Ошибиться фатально, без возможности отступить и передумать. Или молча стоять на месте? Стоять, не в силах подойти ближе к торчащей из-под тел руке. Разрешить себе ненавидеть то, что из него сделали другие своей смертью, своей войной — покинутый ребенок, спрятавшийся в иллюзии фальшивых воспоминаний. Сожаление. Казуха испуганно отполз в сторону — там, где ещё минуту назад был Скарамучча, сейчас сидел призрак. Старый друг. Мертвое тело. Он потряс головой, стараясь прогнать наваждение, чувствуя, как подавленная злость от своего отчаянного бездействия подступала к горлу, раздирая связки. Перед ним, как на ладони, ожившая картина — самый разгар последнего из митингов, и люди голой грудью идут прямо на копья, на выстроенную стеной армию, в кровь раздирая кожу о рога защитных шлемов, об острия направленных на них лезвий. Толпа продвигалась вперед медленно. Наседала, продавливала. Тошнотворный запах крови, пота и разодранной плоти становился невыносимым — ветер беспечно разносил его далеко за острова, смешивая с дымом догорающих пожарищ. Оцепенение. Не моргая. Дыхание замерло, застыла каждая секунда летящего времени. Знакомый силуэт падает замертво — красное, кровавое пятно. Красная кровь из носа Скарамуччи, красный свитшот дома в шкафу, красные клёны на родине, красные от бесконечного курения глаза. Дрожащими руками Казуха вынул из кармана помятый пакетик и слишком резко встряхнул содержимое, неравномерно распределяя по дну. От долгого неподвижного лежания синеватый порошок плотно забился в заломы. То и дело застревая, приклеивался к стенкам и щипал слизистую, заставляя непрерывно кашлять; жмуриться, машинально дёргая головой. Разум словно покрывался ледяной коркой. Зрение мутнело. За окном расходился вечер — запах сосен и поздно цветущей мяты — свежий, несопоставимый с ядовитой кровью и дешёвыми сигаретами. Неясно, сколько Скарамучча уже стоял на ногах, истуканом уставившись в окно. Но, стоило Казухе вспомнить о нём, как силуэт, словно по команде обернулся — приблизился, специально наступая грязной подошвой на пустой пакет. Тяжело опустился напротив, коленями касаясь чужих кроссовок. Всего несколько секунд — и пальцы зарываются в волосы на затылке. Холодные, почти невесомые на первый взгляд. Но лишь на первый. Кулак сжался крепко, неожиданно резко, вынуждая поднять голову вверх. Не оставляя даже иллюзорного шанса увернуться. Казуха знал, как его зрачки выглядят со стороны в такие моменты. Чувствовал, как собственное дыхание учащалось. Следил за тем, как мутный силуэт то чётко вырисовывался перед ним, то двоился, съеживался и вновь возникал, у самого лица, чуть ли не ближе, чем любой другой мог когда-либо быть. И Казуха, с вызовом выдерживая потерянный, мечущийся взгляд, наклонился. Мгновения, чтобы вцепиться в футболку нависшего над ним Скары хватило для нужного эффекта — с губ сорвался изумлённый выдох. Кулон звякнул от резкого движения. Казуха даже не думал отпускать, притягивая парня ближе, так, что тёмные, наспех обрубленные завитки волос невесомо щекотали лицо. Всего несколько сантиметров. Не рассчитав, он наклонился, касаясь губами самого уха. — Откуда в тебе столько злости? Столько желчи? От еле слышного шёпота по шее пробежали мурашки. Скарамучча брезгливо оттолкнул его, для пущей убедительности отстраняясь и сам. Попытался разгладить помятую футболку, отряхивая её с каким-то маниакальным рвением, словно в надежде стереть с себя невидимое, прожигающее дыру клеймо. В ту минуту, когда их взгляды встретились, он раздражённо открыл было рот. Нахмурился, явно намереваясь что-то сказать. И Казуха заметил, как дёрнулся кончик острого носа, стоило ему схватить парня за подбородок. Потянуть на себя, так, чтобы их лбы глухо столкнулись. Он не обращал внимания ни на засохшую кровь, ни на едва слышные нотки знакомого одеколона. — Послушай. Послушай, просто услышь меня, умоляю — не знаю я, как жить и что делать, чтобы не причинять боль ни себе, ни другим. Казуха говорил тихо и сбивчиво, не моргая глядя на собеседника, прямо в лицо — вот оно, так близко, но с каждым сказанным словом стена между ними будто становилась лишь толще, отсекая охрипший голос от реальности, вынуждая хвататься за расплывчатый силуэт сильнее, отчаяннее. — Ты не представляешь, как страшно может быть снова возвращаться к жизни, снова что-то чувствовать, позволить другим влиять на тебя. Всем, вообще всем. Тем, кого ты не контролируешь. Ты говоришь, что хочешь быть нужным, — он сжал ледяную ладонь, проведя пальцем по толстым зарубцевавшимся шрамам. — А я хочу успокоиться. Хочу справедливости, хотя бы для себя. Хочу… Хочу просто жить, не опасаясь удара в спину. — Удивительно, — Скарамучча вымученно ухмыльнулся, вскидывая брови. Отстранившись так далеко, насколько позволяла цепкая хватка. И, прежде чем встать, грубо отряхнувшись, он сжал дрожащую руку. Царапая короткими ногтями, так, что на бледной коже тут же выступили красные полосы. — Правда удивительно! Каэдэхара Казуха говорит так искренне. Жаль только, что даже сейчас ты не можешь перестать себя ото всех отгораживать. Забывшись, он привычным жестом вытер лицо. Устало покрутил испачканную в крови ладонь перед собой, и в бликующей полутьме невозможно было разглядеть, как тонкие губы сжались, и кадык дёрнулся. — Однако, в одном ты всё-таки прав — я не представляю, каково это. Режущая тишина. Пол у Казухи под руками проваливался. Зрение истерически тряслось, ни на мгновенье не позволяя сфокусироваться на собственных пальцах. Он продолжал сидеть. На промёрзшем линолеуме, опустив голову — право же, вылитый истукан. "...быть нужным..." Скарамучча сделал неуверенный шаг к выходу. "Каэдэхара Казуха, могу поспорить, ты лично выдашь мне приз зрительских симпатий. Как тебе представление, а? С твоего-то места всё должно быть отлично видно!" Сейчас или никогда. И он схватил уходящего за запястье. Потянул, заставляя остановиться. — То, что ты всегда так делаешь, — они пересеклись взглядами. — Всегда стараешься сделать больно… Скарамучча тут же отвернулся. — А я всё помню. Всё, что ты говорил. Такой злой, хотя ещё тогда сам же сказал, что любви без ненависти не может быть. — А ты сказал, что ничего не ненавидишь, — раздражённо парировал парень. — Ненавижу. Ненавижу! Боже, да, я ненавижу! Доволен? Ненавижу бессмысленную жертву своего единственного друга, ненавижу мать, исчезнувшую из моей жизни, будто мы и не семья вовсе. Ненавижу твои попытки залезть мне в душу и заставить навсегда запомнить тебя вот таким. Как будто по-другому невозможно. Ненавижу всё это, всё, что заставляет меня расхотеть жить и ежедневно лгать, лгать самому себе, что я могу избежать всего плохого, всего страшного и болезненного, что так упрямо впихивает мне этот мир. Но вот он я — посмотри, да я даже от воспоминаний не могу спрятаться! Я признаю, хорошо? Признаю, что у меня просто нет больше сил! Я не могу бежать и прятаться от жизни дальше, будто ничего не произошло. Послушай, думаешь, я не понимаю, да? Что я живой, а значит постоянно что-то чувствую? Что всё живое вокруг влияет на меня, постоянно, как бы я ни старался это прекратить? И я признаю, что могу ненавидеть. Нет, не так — я разрешаю себе ненавидеть! Хватило настырно дёрнуть застывшего Скарамуччу на себя — он не сопротивлялся. И вновь они смотрели друг другу в глаза. На расстоянии, равном двум повисшим в воздухе словам. — А у тебя хватит смелости? Признаться, что умеешь любить. И себе настоящему, и тому маленькому, обиженному мальчику из прошлого? Любить по-детски и ни за что. Сможешь признаться в том, что скучаешь? Я просто... эй! Послушай, я говорю... Нет, я хочу сказать, что именно это и делает тебя живым… Потому что таким… ты нужен. Нужен мне. Пуля, выпущенная с закрытыми глазами, редко когда попадала чётко в цель — оружию незнакомы радости победы. Но сейчас ей повезло. Слова намертво въелись в голову соломенного чучела. Аккурат в яблочко, в ледяную прорубь окуная чужое бьющееся сердце. — Я… Скарамучча попытался что-то ответить, но, поперхнувшись своими же словами, замолчал. И в тёмных, широко открытых глаза Казуха видел своё отражение — плывущее, скользящее, нереальное. Влажная дымка сгущалась всё пуще. И тошнота незамедлительно подступила к горлу, стоило парню испуганно обернуться. Разорвать зрительный контакт. Уничтожить навсегда размазанный силуэт светловолосого мальчика. Где-то вдалеке — совсем другая реальность. Шлепки приближающихся шагов разрезали тишину, подобно выстрелам приставленного вплотную к подушке пистолета. Глушитель работал из рук вон плохо — кашляя, Казуха опускался ниже к полу, и, в редкие секунды осознания, звуки просачивались сквозь глухое гудение. — Казуха! Собственное имя доносилось как сквозь толщу воды. Звон в ушах нарастал. Скарамучча продолжал безуспешно дёргать его — побелевшие от холода пальцы лихорадочно скользили по лицу, задевая спутанные волосы, касаясь всего, до чего могли дотянуться; ослабевшие руки, помятая одежда. Казалось, он не затыкался ни на секунду — неразборчиво, сдавленно шепча. Голос заевшей мелодией оседал в мыслях. — Чёрт, да что с тобой такое? Холодный линолеум окончательно провалился — мягкий, податливый материал таял под руками. И Казуха обессиленно падал — падал, словно сквозь полы, этажи, под самую землю. В голове пульсировала картинка, физически осязаемая — обманка иллюзорной реальности — он одновременно и сидел, и стоял, и лежал, и бежал, а рядом, пленительно близко, слышался тёплый, родной аромат. Чужие ладони обхватили лицо. Прикосновение, ломающее барьер. — Пожалуйста, вставай... Да встань же, блять! Куда-то бежать. Тревога. Фонарик светил слишком ярко даже сквозь закрытые веки, провоцируя новый приступ подступающей к горлу тошноты. Хотелось сдвинуться, — знакомый голос продолжал звать, притягивать — хотелось протянуть к нему руки. Остановить, наконец, безостановочное падение, вздохнуть, избавившись от колющих игл под сердцем. Мужские басистые крики перебивали размытый полушепот. Топот, гомон, звон; чьи-то руки — шершавые и грубые — совершенно не те. С каждой секундой становилось больнее. От онемевшего ли тела? От бьющего по конечностям озноба? Или же дело в другом... И сердце ёкало, как бешеное, стоило лишь попытаться приоткрыть глаза. Твёрдый деревянный стул — руки бесцеремонно цеплялись за всё, что могло хотя бы отдалённо напомнить очертания нужной реальности. Своего мира. Далёкого от бездонной, чернеющей ямы, стремительно поглощающей любые осознанные чувства. Чувства ли? — Эй! Эй, слышишь?! Далёкие гудки вклинивались между отрывистыми словами. Крошечная комнатка неустанно двоилась, переворачиваясь с ног на голову, выворачиваясь, будто ещё немного, и она, надрывно скрипнув, лопнет. Сейчас он просто разойдётся по швам — настолько невыносимо было это небытие, это балансирование на грани, плывя по волнам бездонного океана, погружённый, как в солёную воду, как в вакуум, разбивающий личность надвое. Одна часть не без усилий различала во всей этой какофонии пронзительный визг мигалок — сбоку, сверху, буквально отовсюду; другая же часть, отрезанная от реальности, бессмысленно выискивала в пустоте такой желанный, неуловимый сейчас запах — единственное, что осталось слепым напоминанием о собственном прошлом. Пыталась уловить за хвост те ускользающие мгновенья, когда знакомый голос снова прорезался сквозь неутихающий гомон. Тело не слушалось, и руки, протянутые вперёд, тут же затрясло. — Казуха, не забудь! Пожалуйста, блять, только не забудь! Ладно? Ладно?! Плотные, шершавые носилки, голоса, и что-то змеёй обвилось на сгибе руки, болезненно сдавливая. Встать, отряхнуться и остановить — не получалось; глаза будто сшиты намертво — резкий холод. Холодно. Всем существом. Вены медленно раздувались, и пальцы остервенело рвали, хватаясь за края носилок, за железо открытых дверей, за сиденье автомобиля. Спёртый воздух бил по лёгким — надо просто вздохнуть — куча размазанных лиц: красных, чёрных, синих, и белое-белое месиво пространства. Из сотней незнакомых звуков и запахов вырисовывался кто-то огромный, пугающий, сливаясь в гигантского монстра, с миллиардом горланящих голов и противным скрипящим воем. Господи, пускай это кончится.