Простить нельзя расстаться

      В фильмах люди, которые приходят в сознание, резко открываю глаза и сразу начинаю спрашивать, что случилось. У них ничего не болит и ничто их не тревожит. В реальности же все было куда хуже. У меня возникло такое ощущение, что веки были налиты свинцом, и я больше никогда не смогу их поднять. Резкий свет больничной палаты въедался даже через закрытые глаза. В нос ударил тошнотворный запах медикаментов и хлорки, от которого в животе собирался ком. По конечностям бегали мурашки от долгого нахождения в одной позе, а голова, словно весила тонну, вдавливаясь в подушку. Хотелось выблевать все внутренности вместе с горькой желчью, только бы не чувствовать больше ничего.       Я с десятой попытки, наконец, открыла глаза и зажмурилась от переизбытка белого вокруг. Зрение было немного расфокусированным, поэтому я видела все лишь замыленными пятнами. В стороне монотонно падали капли лекарств, опускаясь по длинной трубке в мою вену.       Обычная палата. Не реанимационная. Значит, все обошлось и моя жизнь вне угрозы. Я медленно повернула голову в другую сторону и увидела мужской силуэт. Ты мирно спал, согнувшись в три погибели, на неудобном стуле.       Сейчас мне хотелось сказать тебе только три заветных слова, которые я последний раз произносила незадолго после нашей свадьбы. Я так редко тебе об этом говорила, что, казалось, ты уже и забыл. Я посмела любить тебя без памяти, как в последний день.       Мое сердце падало камнем сверху вниз. Упрямый разум часто маминым голосом мне кричал: «беги». И я бежала. Только вот не от тебя, а с тобой.       Ты был такой красивый, когда спал. На лице не было привычной сосредоточенности и тревоги, которая каждый день следовала за тобой по пятам. Ты был спокоен, словно новорожденный ребенок. Лишь между широкими бровями залегала одинокая морщинка, которую хотелось нежно разгладить пальцем. Словно, тебе снилось что-то плохое.       Шуршание простыней было слишком громким в пустой палате, что вывело Витю из непродолжительного сна. Он вмиг открыл глаза, подрываясь со стула, готовый реагировать на внезапную угрозу, но успокоился, когда увидел, что это я очнулась. — Как ты себя чувствуешь? — спросил мужчина, присаживаясь обратно на стул. — Так, словно из меня недавно вытащили пулю и наспех зашили, — во рту было сухо и каждое слово давалось мне с трудом. — Ну если ты уже шутишь, то, значит, все в порядке.       Ты замолчал, поднимая голову вверх, чтобы не смотреть в мои глаза.       Я по тебе так сильно скучаю. Ты рядом, а я не могу долететь до тебя. Ты рядом, но далеко от меня. Хотелось истошно кричать на тебя, впиться ногтями в твою кожу и молить, чтобы ты обратил на меня свое внимание. Только не это равнодушие, которое губило. — Знаешь, а ведь, когда я родилась, отец был не рад моему появлению на свет. — не понимала, зачем это говорю сейчас и тебе, но еще никогда я не произносила это воспоминание вслух. — Он мечтал о сыне, о сильном наследнике, которому он в старости со спокойной душой сможет доверить все дела. Но родилась я, — я криво усмехнулась, уплывая вдаль своей памяти, — слабая, недоношенная девочка, которую врачи еле спасли. Он говорил, что возненавидел меня, когда акушерка сообщила пол ребенка.       Мужчина с интересом посмотрел на меня, ожидая продолжения откровенности. — Я всю свою жизнь боролась, пытаясь завоевать любовь папы. Доказывала, что я тоже сильная и смогу заменить ему желанного сына. Всю чертову жизнь я просила у него лишь одного — любви и одобрения, — соленая капля сорвалась с ресницы, падая на серую больничную подушку. — И он признал меня, удостоил своей ласки и уважения. Именно поэтому мне тяжело принимать помощь у других. Я боюсь показаться слабой, боюсь дать слабину и потерять все.       После этой маленькой искренности ты смотрел на меня с жалостью. Девочка, которой двадцать три года пришлось что-то кому-то доказывать. Моя судьба была не так сладка, как все привыкли думать. Не исполнилось маленькому ребенку и минуты, когда коварная смерть пришла по ее душу. Собственный отец был готов отказаться от своей крови и плоти. Мать, которая погрузла в депрессию и до самой смерти ежедневно плакала ночами, думая, что никто не слышит. У всех вокруг была своя жизнь, а о крошечной Ири было проще забыть. Я была сотворена родительской любовью, но лишилась ее, как только появилась на свет. — Ирма, тебе не нужно ничего доказывать, ты уже не маленькая девочка, которая ищет отцовской любви.       Я была открыта перед тобой. Сейчас, одетая в больничную одежду, я была обнажена. Ты видел и знал все мои слабости. И теперь в твоих руках оказались нож, которым ты можешь меня убить, и цветок, который может вновь прорости от одного лишь твоего поцелуя. Выбор был лишь за тобой.       Ты мог убить убить меня своим молчаньем. Что ты выберешь сейчас? — Я испугался, что мы не успели. — нарушил звенящую тишину палаты Витя, облокачиваясь на край кровати. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовал? — Понимаю и поэтому прошу прощения, — я накрыла его ладонь своей и он ее не отдернул в этот раз. Развернул свою руку и сплел наши пальцы, сжимая крепче. Простил.       Наша встреча в Тбилиси была коварной шуткой судьбы. Я несла ему погибель, затягивая в сети грузинского криминала, а он хотел спасти меня, питая любовь к безумству и риску. Мы были потухшими угольками, но горели в объятьях друг друга. Живыми мертвецами, находя то самое лекарство в общем дыхании.

**

      Есть женщины с терпким вкусом и историей в глазах. Это роскошные женщины, рожденные из пламени личных трагедий, собственных ран и ошибок, сердечных драм и внутренних революций. Пройдя через ад, сгоревши в пламени разочарований и возродившись из пепла, лучшие женщины, подобно Булгаковской Маргарите, заключают договор с дьяволом, а после становятся неуязвимыми, — отныне ни одна змея не сможет вползти в горячее сердце, вонзить клыки в нежную кожу, пустить яд по венам.       Ирме Усоян пришлось стать такой женщиной однажды и навеки. С виду хрупкая и наивная, но внутри нее был стальной стержень.       Меня выписали из больницы спустя неделю. Врачи противились и говорили, что еще слишком рано, но сил смотреть на не меняющийся пейзаж за окном и угрюмые лица медсестер больше не было. Конечно, меня наведывали Оля с Ванечкой, Тома и Витя почти ночевал в палате, но я чувствовала себя, словно загнанный зверек в белоснежной клетке.       Говорят, что к боли привыкаешь. Когда она часть твоей жизни, ее вкус больше не горчит на языке, а сердце бешено не колотиться. Я свыклась с ней. Научилась отключать сознание. Мне была не страшна ни физическая, ни эмоциональная боль.       Я сидела в уютном ресторанчике в центре Москвы и медленно пила кофе, потому как алкоголь мне был пока что запрещен. Сегодня здесь было немноголюдно, как для выходных дней, но это было к лучшему. Не приходилось слушать тупую болтовню барышень, которые сюда заглядывают, чтобы скоротать вечер, или неприличные ухаживания подвыпивших мужчин. Монотонно стуча, накрашенными красным лаком, ногтями по столу, я не отрывала взгляда от входной двери, гипнотизируя ее. И вот небеса услышали мои мольбы, когда она распахнулась и в огромный зал вошел Гурам, рассеянно рассматривая все столики. Я помахала мужчине, привлекая его внимание, и он быстро направился в дальний угол, где я сидела уже чуть больше часа. — Привет, Ирма, — мужчина поцеловал меня в щеку и присел напротив, расстегивая верхние пуговицы серой рубашки. В помещении и правда было очень жарко и душно. Даже мне в легком зеленом платье хотелось выйти на улицу, чтобы проветриться. — Не думал, что ты так быстро приступишь к делам. — Нет времени на отдых. — я сделала глоток ароматного американо и подождала, пока официант обслужит Алиева. Помощник заказал себе тоже, что и я, и повернулся ко мне, как только мы остались одни. — Ты уже выбрал фотографию? — Какую еще фотографию? — Гурам озадаченно посмотрел на меня, не понимая о чем речь. — Ну мою фотографию, которую ты обещал повесить у себя в спальне.       Мужчина был в растерянности, но потом резко понял про что я, и добродушно рассмеялся. — Усоян, я теперь в нагрудном кармане ношу фотокарточку твоего мужа, поэтому даже не надейся. — Справедливо, — я спрятала улыбку за чашкой, когда речь зашла о Пчёлкине. — Ты же сюда пришла не об интерьере моего дома поговорить?       Улыбка слетела с моего лица и я отодвинула уже пустую чашку в сторону, складывая руки на стол и наклоняясь ближе к Алиеву. — Скажи мне пожалуйста, Гурам Маратович, почему нас чуть не пристрелили, если ты уверял меня в том, что все под контролем? Карьер должен был контролироваться нашими людьми по периметру. — Их всех перестреляли, — монотонно заключил Гурам, словно мы вели светскую беседу на пятничном ужине. — Блять, Гурам, эти мелкие оплошности в следующий раз могут закончиться гораздо печальнее. — Будем надеяться, что следующего раза не будет. Но по сумасшедшему блеску в твоих глазах я могу сделать вывод, что у тебя появился план побезумней прежнего. Что на этот раз? — Больше никаких дипломатических встреч. Если он не захотел по-хорошему, то... — я сделала театральную паузу, вырисовывая пальцами круги на блюдце. — Отец успел меня многому научить, прежде чем я покинула Грузию. И он научил меня, что клин выбивают клином. Галямов покушался на мою жизнь — хорошо, но мы позаримся на что-то большее, чем его жалкое существование. Какое слабое место у авторитетов, Гурам? — Семья. — Вот и делай все, чтобы его красивая жена оказалась у нас под постоянным прицелом. — Я тебя понял. — мужчина тяжело выдохнул, прикрывая глаза от усталости. — Позвоню Казаринову, пусть приставит к ней ребят и установит наблюдение за домом.        Я откинулась обратно на мягкий стул, осматривая помещение, которое успело немного наполниться людьми. Мое внимание привлек задорный женский смех из-за столика в противоположной стороне. Я словно в замедленной съемке повернула голову назад и тихо выругалась себе под нос, сжимая руки в кулаки до боли в костяшках.       Моя жизнь была похожа на чертов драматический фильм, в котором на главную героиню сваливаются все мыслимые и немыслимые беды. И кто бы сомневался, что сейчас окажется по-другому.       Красивая Катя Журавлева наслаждалась вечером с бокалом вина в руке, слишком громко смеясь над очередной шуткой моего мужа. — Мне кажется, или там Пчёлкин в компании другой барышни? — обратился ко мне Алиев, смотря в ту же сторону, что и я. — Была бы рада, если бы нам обоим показалось одно и то же.       Я взяла с кресла свое пальто и сумочку, доставая из нее несколько купюр, и бросила их на стол. — Мне уже пора, Гурам. Буду ждать твоего звонка. — я подошла к мужчине и крепко его обняла, поцеловав в щеку на прощание.       Три пары глаз проводили меня к дверям на выход из ресторана.       Мне не было больно, ведь ты же хранил мне верность. Правда, в эпизодах, дозволенных нам судьбой. Мы с тобой оказались закованы в треугольник, как в бетонную крепость. Почему я твоя всего на треть? И до какого времени года или жизни мне гореть в этом огне?       Белая бмв ожидала меня на парковке возле заведения. Я открыла дверь и села на заднее сидение, откидываясь головой на кожаное сидение. Молчаливый водитель смотрел на меня в зеркало, наблюдая эту странную картину.       Перед ним была сильная слабая женщина. Она была уверенной в себе, красивой, самодостаточной. Длинные ноги, тонкая талия, красивая одежда и дорогие украшения. Но на ее лице было так много масок, которые она не успевала менять. Жизнерадостная и дерзкая при других, она превращалась в пустую куклу, как только за ней закрывалась дверь машины, ограждая от внешнего мира. — Едем на Тверскую 9/17, Кирилл, — спустя несколько минут тихо сказала я. — Принято.       Автомобиль рушил с места, оставляя меня далеко за пределами этого места.       Я приоткрыла окно и достала из кармана пальто пачку сигарет и зажигалку. Никотин на губах был слаще любого яда. Я любила травить себя собственными руками. Не умела ценить жизнь, чтобы беспокоиться о вреде курения. Люди любят себя по-всякому убивать, чтобы не мертветь.       Сценарий моего драматического фильма повторяется. Дождь, шум дороги, свет фар вдалеке и дым в моих легких. Я прислонилась лбом к холодному стеклу и выводила тонкими пальцами узоры, которые оставляли после себя дождевые капли.       Зачем мне теперь красота? Секунду назад у меня была возможность любоваться тобой украдкой, касаться ладонью твоего лица. Твой смех на повторе в моей голове. Терпкий запах сандала, и мой горький аромат скандала. Секунду назад я была в своей счастливой иллюзии счастья, а сейчас двери захлопнулись в нелепом порыве. Оборвались нити, которые связывали нас во всех наших прошлых жизнях. Ты в каждой из моих судеб приносил столько боли? Я больше не верю в любовь, извините. Жестокий урок.       Так зачем же мне теперь красота? Я без тебя сирота.       Кирилл остановил машину напротив элитной высотки, но мне не хотелось покидать мой островок спокойствия. Я вытащила из сумки солнцезащитные очки и надела их, скрывая пустые печальные глаза за темными стеклами. В такие минуты даже улыбка, нарисованная красной помадой, не спасала ситуацию. Еще одна моя маска.       Я не заметила, как старенькая консьержка спросила к кому я, продолжая идти к лифту. Она, кажется, хотела остановить меня, но двери лифта оградили меня от назойливой женщины. Восьмой этаж.       Звонкий стук тонких каблуков разносился по подъезду, предупреждая о незваной гостье. Пальто спало с одного плеча, открывая острую ключицу, а капли дождя скатывались по тонкой шее вниз. Я остановилась напротив нужной квартиры, словно это была дорога в мой ад. Дверь номер шестьдесят четыре. Когда-то мы здесь жили. Наверное, в прошлой жизни.       Я достала из связки нужный ключ и вставила в замочную скважину, проворачивая ровно три раза. Такое ощущение, что я вернулась на два года назад. Ручка долго не поддавалась усилиям ослабевшей руки, но дверь все же открылась. Теперь я переступала порог не нашей уютной квартиры, а обители твоей Галатеи.              Здесь пахло по-другому. Вместо привычных мускуса, зеленого чая и белых цветов, в нос ударил удушливый аромат розы. Все в этой квартире словно кричало о посторонней женщине. Туфли в прихожей, аккуратное голубое пальто в шкафу, глянцевые журналы на столике в гостиной. Я была чужая в этом пространстве. Немая гостья, которая посмела нарушить уютный покой московской квартиры. Недоброжелательница, которая мечтала разбить счастье Пигмалиона и Галатеи. Злая ведьма в сказке о Белоснежке. Жаль у меня нет яблок, чтобы ее отравить.       Я присела на диван в кухне и снова закурила. Этот диван в холостяцкую берлогу Пчёлкина я покупала самостоятельно. Глупая. Хотела принести уют в это пустое жилище.       Дым перебивал удушливую розу, наполняя все пространство вокруг. Дым был чище кислорода в этой комнате.       Я любила ночь. Ее темноту, ее искренность, ее сумрак и ее безопасность. Во тьме мне было незачем притворяться, играть добрую девочку, чтобы все вокруг думали, будто у меня все хорошо. Я была самой собой. Наверное, Бог на небесах отвлекся, когда раздавал всем судьбы и просто выбросил меня из очереди, превращая в призрака среди живых.       Жизнь — одни сплошные притворства, от которых я устала.       Не стало неожиданностью для меня, когда за дверью в квартиру послышался звон ключей, а затем и возня в коридоре. — Я же говорю тебе, что точно закрывала ее, — донесся до меня противный голос.       Я сняла с себя очки и положила их на стол. Покрутила на пальце обручальное кольцо, которое жгло кожу своей неверностью, и тоже сняла, откладывая в карман пальто.       На кухне включился свет и первой в комнату вошла смеющаяся девушка. Хотелось вместе с кожей содрать с ее лица эту улыбку. Она сделала несколько шагов в сторону тумбочек, но резко остановилась, замечая мое присутствие. В ее глазах читался страх, словно я застала их в разгар прелюдий. — Как ты сюда попала? — спросила Катя, оборачиваясь ко мне корпусом. — Так же, как и ты, — через дверь. — Что такое, Кать? — на кухню следом зашел Витя с недоумевающим лицом, но тут же встал, как истукан, видя их ночную гостью. — Доброй ночи, — я ухмыльнулась, бросая окурок со следами помады на стол. — Знаешь, Космос с нашей последней встречи явно понизился в росте и изменил прическу.       Я поднялась на негнущихся ногах и пошла к тебе вплотную. В твоих глазах не было ни капли раскаяния. Но я и не ожидала этого от тебя. Ты умеешь видеть только мои ошибки, для своих же ты — слеп. — Пошла вон, — обратилась я к девушке, которая стояла за моей спиной, продолжая сверлить голубые глаза.       Журавлева молниеносно ретировалась, оставляя двух супругов наедине. Хлопнула дверь в спальню, словно это могло спасти ее душу от моей злости. — Ирма, только давай без истерик, пожалуйста.       Витя взял мои руки в свои, но я вырвалась из хватки, отступая на несколько шагов назад. Твердость кухонной тумбочки уперлась в мою поясницу. — Истерик? — я кричала на него, не слишком заботясь о позднем часе и спящих соседях. — Ты, блять, сказал, что ужинаешь с Косом, а я, как дура, поверила. Сейчас, что же я вижу? Ты снова с этой сукой, Пчёлкин. Ты снова мне врешь. Я, как глупая идиотка, боялась, что ты на меня обижаешься за Галямова, бегала вокруг тебя, плясала... — Успокойся, я прошу тебя.       Мужчина схватил меня за предплечья и не сильно потряс, чтобы я пришла в себя. Но своими ангельскими глазами ты не сумеешь остановить всю ту ярость, которая бушевала внутри. — Без истерик, говоришь? Хорошо, будет тебе без истерик.       Я скинула его руки со своих и резко обернулась назад, открывая тумбы с посудой. Тарелки полетели вниз, разбиваясь на тысячи осколков. — Вот так тебе нормально?       Затем на полу оказались остатки кухонного сервиза, который подарила мама Вити, и кофейные чашки. Красивый хрустальный узор превратился в пыль на полу. Я била тарелку за тарелкой, танцуя каблуками на осколках. На осколках нашего брака, который не спасет даже самый прочный супер-клей.       В дверь начали настойчиво звонить и я застыла с последним целым бокалом в руке. Хотелось плакать, но слез больше не осталось. Лишь тягучая, как смола, тоска внутри. И разочарование.       Я схватила свою сумочку, которая висела на спинке стула, и хотела уже покинуть кухню, но остановилась на пороге. Рука внутри кармана нащупала холод кольца и я подошла назад к мужчине. — Выселишь эту курицу нахуй из этой квартиры и своей жизни, тогда можешь возвращаться домой, — процедила сквозь зубы я, вкладывая в Витину руку свое обручальное кольцо.       Входная дверь открылась, еле не срываясь с петель. Передо мной стояла старушка в ночном халате, нажимающая на дверной звонок. — Уважаемая, ночь на дворе, а вы так шумите. Я сейчас милицию вызову.       Я посмотрела на бокал, который сжимала ладонью, и с силой бросила его на пол. — На счастье, — усмехнулась я ошеломленной соседке и направилась в сторону лифта, наступая на мелкое стекло. Соседка что-то кричала мне в спину и грозилась вызвать участкового, но мне было так плевать.       Черные очки вновь закрыли мои глаза, но они не могли спрятать слезу, которая стекала по щеке. Не сдержалась. Мы больше не будем играть с тобой в морской бой, где ты сначала ранишь, а потом топишь нашу любовь. Сердцу не прикажешь, душе не соврешь. И я в очередной раз попытаюсь принять твою ложь.       Теперь кроме раны на животе у меня красовался еще след от очередного ножевого ранения в левой стороне груди. Я подарила тебе нож и цветок. Ты выбрал первое. И слишком больно ударил. Лишь бы не смертельно.       Ну зачем опять мне врешь в глаза?