Часть 8
31 июля 2022 г., 09:00
Зима 1997-го
Аромат чая разносился по уютной комнате, расслабляя напряженные нервы. В этой квартире всегда витал запах теплоты и свежеиспеченных пирогов с ягодами. И поэтому я любила приходить сюда, хоть и возможность выпадала не часто. На столике в гостиной лежал поднос со сладостями, а в цветочный сервиз был разлит горячий черный чай. Из чашек струился пар, теряясь в пространстве. Елена Николаевна наматывала пряжу на руки Пчёлкина, который, то и дело, посматривал на наручные золотые часы. — Витя, осторожно, кольцо, — старшая Пчёлкина отдернула зацепившуюся пряжу от массивного кольца на его левой руке. — Нитку порвешь. Я взяла чашку в руки и улыбнулась от этой семейной обстановки, делая глоток горячей жидкости. Павел Викторович же суматошно бегал по комнате, ища какую-то карту. Во время Второй мировой войны он был ранен в Берлине и сейчас хотел показать сыну то самое место, перед его поездкой в Германию. — Бать, давай быстрее, я тебя умоляю, — Витя состроил такой жалобный взгляд, бегая глазами за фигурой отца. — Ну у меня самолет же, я тебя прошу. — Ну что ты разнервничался. Успеешь. — Павел Викторович с гордостью вытащил карту из комода и присел рядом со мной на диван. — Мне семьдесят, и то, я не тороплюсь. Витя незаметно вздохнул и посмотрел на меня, ища поддержки. Но я показала ему язык и с интересом придвинулась к своему тестю, делая вид, что мне не интересны мучения Пчёлкина. — Вот она, милая моя, карта. — мужчина развернул старую пожелтевшую бумагу на столе и начал водить пальцем, ища то самое место. — Значит, вот Рейхстаг. — отец ткнул пальцем на нужную пометку и повел немного вниз. — А вот она та самая улица Дортли. Ну где-то тут меня и осколком — бабах. Пчёлкин младший внимательно кивал на все отцовские указания, но не переставал кидать взгляд на часы. Этот жук хотел поскорее отвертеться от папиных воспоминаний, но понимал, что проще выслушать, чем пытаться переспорить. — Конечно, там уже другая жизнь, все другое, — продолжал Виктор Павлович, не обращая внимания на недовольство Вити и мой смех, который я пыталась сдерживать в себе, от этой картины Пчёлкина перед моими глазами. Право слово, словно его сейчас распинают на кресте, а не он проводит время с горячо любимыми родителями. — Но ты все равно, Витя, купи и положи красную гвоздичку. — Может розу? — спросил блондин. — Та ну зачем? — мужчина закатил глаза, почти как любит делать его сын. — Я говорю тебе: красную гвоздику. И купи ее в Москве. Не то что там импортную, а подмосковную. Пчёлкин умиротворенно улыбнулся, пытаясь сдержать спокойствие, и пожал плечами. — Хорошо. — Обязательно, ладно? — папа посмотрел на Витю полыми благодарности глазами. — Конечно, сделаю. Виктор Павлович ласково улыбнулся сыну и потрепал его по голове, портя прическу, которую он так старательно делал этим утром. — Витюш, может еще моточек? — спросила Елена Николаевна с надеждой подольше подержать Витю у себя перед его долгим отъездом. — Все, мамочка, я правда побежал, — Витя поцеловал маму в щеку и крепко обнял отца. — У меня еще две встречи перед вылетом. — Мама, я сейчас Витю провожу и вам помогу, — я встала с дивана, откладывая чашку, и поспешила за мужем, который уже выбежал в коридор. Мужчина мигом надел коричневое пальто и обулся, забирая свой чемодан с кресла возле двери. Я подошла к нему и поправила воротник, который немного загнулся, портя идеальный образ Пчёлкина. Тревожное чувство внутри не давало мне сейчас его отпустить. Хотелось просто сильно обнять и просить остаться на этом островке уюта и семейного покоя в небольшой квартире. Но головой я понимала, что он меня не послушает и скажет, что это лишь страх перед долгой разлукой. — Все, милая, мне пора, — Витя крепко меня обнял и поцеловал в губы, пытаясь успокоить. — Береги себя, пожалуйста, — прошептала я ему на ухо и напоследок поправила волнистые волосы, которые лезли в глаза. — Успокойся, Ирма. — он быстро поцеловал меня в нос и отпустил. — И маму успокой, а то она что-то распереживалась. — Хорошо. — я натянуто улыбнулась напоследок и закрыла входную дверь. Улыбка моментально слетела с лица, как только ты исчез с поля зрения. Хотелось бы мне думать, что тревога внутри — это лишь мои накручивания. Я зашла обратно в гостиную и присела рядом с Еленой Николаевной, подставляя ей свои руки для пряжи. — Я вся в вашем распоряжении. — Ой, спасибо тебе, золотце. — тепло улыбнулась женщина, вытаскивая моток из корзины. Мне нравилось проводить время с родителями Вити. Они были хорошими и душевными людьми, которые всегда с теплом и лаской относились ко мне. Пчёлкин нас познакомил почти за несколько дней до свадьбы, когда мы вместе вернулись в Москву из Грузии, поэтому в начале они относились ко мне с некой осторожностью. Но потом мы начали часто общаться и они приняли меня, как родную дочь. Мне нравилось называть их «мама» и «папа», а они в ответ стали называть меня дочерью. Елена Николаевна и вправду заменила мне мать, которая умерла шестнадцать лет назад. Я могла всегда обратиться к ней за советом, поплакаться на ее плече, а она лишь поцелует в висок и утрет соленые слезы, гладя по щеке. Эта женщина была мне подарком от судьбы за столько потерь. И я старалась чаще к ней приезжать, следить за ее здоровьем и разговаривать уютными вечерами за чашечкой чая с клубничным вареньем. Павел же Викторович был мне вторым отцом. Он часто ругал Витю, когда замечал следы грусти на моем лице, и просил всегда жаловаться, если Пчёлкин посмеет меня обидеть. Витя часто шутил, что я украла у него родителей. Эти люди стали мне второй семьей в одинокой и хмурой Москве. Москва была жестокой, но она подарила мне близких.***
За окном уже было темно, вдали начинали зажигаться огни города, а на небе сверкал разломанный диск луны и россыпь звезд. Из приоткрытой форточки в теплую комнату залетал холодный зимний ветер, наполняя ее январской свежестью. Я сегодня решила остаться у Пчёлкиных, поэтому мы вместе с Еленой Николаевной сидели перед телевизором и смотрели программу о Берлине. Женщина монотонно вязала и посматривала на экран, делая очередную петельку. Павел Викторович уже пошел спать, ссылаясь на усталость, а я читала книгу, укрывшись теплым пледом. Но тревожность внутри не позволяла сосредоточиться на увлекательном сюжете. Чтение было лишь глупой попыткой отвлечься, которая никак не помогала. Мама замечала мою нервозность, то и дело поглаживая дергающуюся ногу, но ничего не говорила. Но вдруг телефон, который валялся на комоде, зазвонил, разрушая шаткую иллюзию спокойствия. Я быстро поднялась и схватила аппарат, отвечая на поздний звонок: — Да, — хриплым голосом сказала я, сжимая телефон в, мокрых от нервов, руках. — Ирма, слушай внимательно. — это была Оля. — Я только что встречалась с Витей и у него большие проблемы. Филу подложили в машину взрывчатку, он сейчас в коме, все стрелки указали на Витю, и Саша ничего не хочет слушать. Поэтому лети в Склиф, потому что будет что-то плохое. — Оля, ты о чем? — я пыталась не кричать, чтобы не напугать Елену Николаевну, которая находилась в метре от меня. — Как они могли подумать, что это Витя? — Я ничего не знаю, хорошая моя, — жалобно отозвалась Белова. — Давай, я больше не могу говорить. И в трубке послышались громкие гудки, оповещающие меня о том, что абонент больше не со мной. Перед моими глазами оказалась детская фотография Вити, где он смешно улыбается двумя зубами, и в миг рамка с грохотом повалилась лицом вниз. Ветер сбил ее, пряча лучезарного малыша. Черт. Я на секунду впала в ступор, но разгоряченный мозг успел напомнить, что нет времени медлить. — Елена Николаевна, там у Оли что-то случилось с Ванечкой, поэтому мне срочно нужно бежать. — я скороговоркой выпалила неубедительную отмазку, быстро поцеловав ошеломленную женщину в щеку, и выскочила в коридор, наспех надевая сапоги. Я не успела услышать, что мне в след сказала мама, и захлопнула входную дверь. На улице была метель. Снег бил в глаза, застилая глаза, а ветер раздражал разгоряченные щеки после теплого дома. Я со всех сил бежала к дороге, пытаясь сообразить, что вообще нужно делать в такой ситуации. Фил в коме. Все стрелки на Витю. Почему, блять, так происходит в жизни? Почему в нашем мире дружба — это всего лишь слово. Друг тот, кто открыл тебе дверь утром, друг тот, кто заварил тебе кофе в трудный день, друг тот, кто сделал что-то неважное вечером. Почему мы так легко наделяем людей этим званием, а потом так быстро лишаем их всех почестей? Витя был их другом с первого класса. Никогда в его голове не было и мысли о предательстве. Он был горой за Белого и всю их Бригаду. А сейчас им подсунули эту ложь о его предательстве и они так легко поверили, забыв все то, что было на протяжении долгих лет вместе. Их дружба зародилась гораздо раньше, чем наша любовь, но они посмели сомневаться в нем. Они не имеют достоинства называться друзьями. Желтое такси спустя несколько минут остановилось возле меня и я запрыгнула в салон, называя адрес больницы. Все тело тряслось от страха. Я никогда так не боялась за себя, как сейчас за него. Мне была не важна моя жизнь, но Витя... Витя — это другое. Он и был моей жизнью. И сейчас глупый наговор мог обернуться мне смертью. Никогда я еще так остро не осознавала, что могу потерять его. В обычные дни я боюсь, что его достанут враги, а сегодня его угрозой стали его братья. Люди, которых он называет братьями. Хотелось в клочья разорвать Коса и Белого, впиться ногтями в их лица и расцарапать лишь за то, что посмели думать о чем-то настолько ужасном. Машина припарковалась возле входа в институт Склифасовского и я бросила деньги водителю, стремглав мчась внутрь помещения. Девушка на стойке регистрации смотрела на меня, как на умалишенную, пытаясь понять, что я говорю ей срывающимся голосом. — Филатов Валерий, где? — в который раз я повторила тугой медсестре. Со стороны я и вправду была похожей на девушку, которая только сбежала из лечебницы. Растрепанные волосы, которые я дома у Пчёлкиных для удобства связала в хвост, размазанная тушь, наспех накинутая шуба, которая уже свисала на локтях, и шарф, который волочился по полу. Девушка позвонила куда-то, отворачиваясь от меня. — Филатов сейчас в операционной. — ответила на мой вопрос медсестра спустя минуту, когда закончила разговор. — А Белов? Александр Белов? — В кабинете у главврача. Я кивнула девушке и направилась в сторону нужного мне кабинета. Его было легко найти. Из-за двери доносились крики, что заглушали всех людей, которые в целом находились в здании больницы. Я с силой пнула дверь, врываясь в какофонию этих звуков. За огромным столом сидели Кос и Саша, а перед ними были выстроены белые дорожки. Мужчины обратили на меня внимание и зло сцепили кулаки, подходя слишком близко. — Витя где? — с порога спросила я, пытаясь придать голосу спокойствия. — Это ты нам скажи, где твой муж? — процедил сквозь зубы Белый, нависая надо мной. — Где твой муж, когда его лучший друг сейчас борется со смертью из-за него? — Ты, блять, слышишь, что ты говоришь? — закричала я, с силой отталкивая мужчину руками от себя. — А ты, обдолбанный дятел? Ты чего уставился? — я повернулась к Космосу, который сверлил меня глазами. — Не ори, сука. — Саша больно схватил меня за руку, выворачивая ее. — Мужа своего ищи, а то плохо вам будет обоим. — А ты мне не угрожай, Белый, а то подавишься. — я вырвала руку из захвата и еще раз толкнула мужчину. — Как вы после такого сможете называть себя друзьями? Продажные вы, и «дружба» ваша — тоже. — Ты слышишь Белый? — хмыкнул Космос. — Ирма Усоян решила показать зубки. — Заткнись, Кос, — я приблизилась к шатену. — Совсем уже от кокса мозг атрофировался? Ты с ним с первого класса вместе, вы вместе в рэкет пошли, всегда вместе. Кос и Пчёла, не разлей вода. А сейчас ты смеешь вываливать это говно на мою голову? Очнись, а потом десять раз подумай, что ты несешь, придурок чертов. В голубых глазах Холмогорова на миг сверкнуло осознание, но кокакин был сильнее здравого рассудка. Космос проиграл в схватке с наркотиками. В двери послышались шаги и я обернулась, врезаясь в другие голубые глаза. Но в этих глазах было болезненное спокойствие. Эти глаза потом будут приходить ко мне в ночных кошмарах, терзая своей горечью. Глаза, в которых читалось смирение перед своим приговором, и разочарование. Так выглядит взгляд человека, которого привели на смертную казнь. Но палачами были его лучшие друзья. Ноги на секунду отказали и я схватилась за, рядом стоящий стул, чтобы не упасть. — Спасибо, ребят. — отозвался Саша, кивая мужчинам, которые привели Витю. — Подождите снаружи и, Шмидт, Ирму с собой забери. — Нет, я никуда не пойду. — я подлетела к Белову, готовая пристрелить его на этом же месте, если они хоть тронут меня или мужа. — Ирма, подожди за дверью. Нам нужно поговорить с братьями, — ко мне подошел блондин и ласково провел по плечам, словно это могло хоть немного успокоить. — Братьями? Братьями, блять? — я была не в себе от злости, уже не было сил держать это в себе. Даже если я вижу тебя в последний раз. — Братья так не поступают, Витя. Ублюдки они, а не братья. — Ирма, — зло рыкнул на меня Пчёлкин. Но я не хотела слушать твои оправдания этим истуканам. Лишь круто развернулась на каблуках и выскочила из кабинета, хлопая дверью так, чтобы точно услышала вся больница. Медсестры странно наблюдали за этой картиной. Я прошла прямо по коридору и увидела вдали плачущую Тому. Почему за просчеты этих баранов отвечают женщины? Почему из-за них страдаем только мы? Я подошла к девушке, которая, сгорбившись, сидела около входа в операционную, и упала на стул рядом с ней. Сегодня на лице не было масок. Сегодня я позволила себе плакать. Две разные женщины, плачущие, каждая о своей беде. В одной стороне больницы, за белыми дверями, был Фил, который сейчас был на волоске от смерти. В другой стороне, за дубовыми дверями, был Витя, который был на волоске от жизни. И наши слезы им не помогут никак, хотя каждая была готова пожертвовать своей жизнью. Тома положила голову на мое плече, роняя влагу на черную ткань гольфа. Мне не нужно было ее слов, чтобы понимать, что она знает. Знает, что он невиновен. Моих слов было недостаточно, чтобы выразить все соболезнование ее горю. Слова вообще были не нужны в таких ситуациях. В эти моменты слова резко теряли свою силу, разлетаясь в пыль. Вдали слышались крики мужчин, мне даже показалось, что среди них я слышу Олю, но я отбросила эту мысль. Беготня персонала, вновь запах медикаментов. Мои слезы потерялись в происходящем. Они никого не заботили. Лишь скатывались по щеке, падая на холодные ладони. В этой пустой больнице я навсегда забыла значение слова «дружба». Этого термина больше нет в моем лексиконе. Остались лишь близкие люди. Витя, Оля, Тома, Фил... И больше никого. Только посторонние мне лица.***
Казалось, что сон одолел меня на считанные секунды, успокаивая раскаленный и уставший мозг. Но я проспала почти полчаса, опираясь головой о стену с потрескавшейся краской. Меня разбудили крики из кабинета, где вот уже который час заседал Белый с Косом в компании белого вещества. Я подорвалась со стула, пытаясь понять, что происходит. В длинном коридоре показался Холмогоров с пистолетом в руке, который на немыслимой скорости направлялся в сторону палаты, где лежал Витя и Фил. Мои глаза распахнулись, сбрасывая недавний сон. За Косом следом бежал Саша и остальные ребята. Я была всего лишь слабой женщиной на фоне этих головорезов, и понимала, что я для них, словно муравей для слона, но остановить этот поток ярости должна была попытаться. — Стой, Космос, — я встала посреди коридора, раскидывая руки в стороны. — Подумай, что ты творишь? Он ведь твой друг, пожалуйста... Я готова была даже расплакаться и на коленях молить перед ними, только бы он остался жив. Только бы я не надела на свою голову черный платок. Если бы это помогло, то я бы все отдала, что у меня было и не было. Только бы... Но Космос лишь аккуратно отодвинул меня со своего пути и побежал к Пчёлкину, которого уже вывезли из палаты на каталке. Я попыталась ухватиться за его руку, но меня остановил Белов, притягивая к себе за плечи. Было такое чувство, что меня на долю минуты наделили сверхвозможностями, когда в теле появилась немыслимая сила бить Сашу по всему, что попадалось под руку. Я кричала на него и пыталась вырваться, не слыша за своей истерикой его слов. — Космос, стой, он не знает, — заорал Белый, пытаясь остановить меня в своих руках. Мне удалось развернуться в мужских тисках и перед глазами появилась дикая картина, которую я не могла понять. Кос упал перед Витей на колени и направил на себя дуло пистолета, вкладывая оружие в руку Пчёлкина. — Вот видишь, все хорошо. — уверенно сказал Белов, когда заметил, что я успокоилась. — Никто не будет убивать Пчёлу. Это мы виноваты. Мужчина отпустил меня и подошел к Холмогорову, отбирая у него пистолет. Космос продолжал кричать что-то, бил себя рукой блондина и не вставал с колен. Саша тоже что-то прошептал Вите, наклоняясь ближе, и прикрыл глаза, в которых плескалась вина. Я смотрела на эту сцену, как в дешевом драмкружке театра. Я не покупала билет на этот спектакль. Не хотела быть среди присутствующих в зрительском зале. Но судьба выделила мне VIP-место, а сама посмеивалась за кулисами. Ноги перестали держать вес истощенного тела, подгибаясь от слабости. Колени больно ударились о грязный кафель. Руки опустились на пол, сжимаясь в кулаки, а ногти болезненно впивались в тонкую кожу ладоней. Сейчас мне еще больше хотелось их всех убить. За то, что заставили пережить эту ужасную ночь. За то, что по их вине, я сейчас была так опустошена. За то, что они сотворили с нами, из-за своих вымыслов. Хотелось убить за то, что они сейчас на коленях молят о прощении, когда несколько часов назад были готовы убить своего брата. Меня схватили под руки и потянули вверх, помогая найти опору. Я медленно повернулась назад со слезами на глазах и оказалась в объятьях Оли. Ослабевшими руками я схватилась за нее, словно за последний якорь, который бросили утопающему. Влага градом потекла с глаз, оставляя пятна на женском свитере. Белова гладила меня по голове, пытаясь успокоить, но стоп-кран был снят и сейчас я лишь билась в тихой истерике в ее руках. Оля понимала, что я чувствую. Мы с ней были в одной лодке, которая встала посреди бушующего шторма. Вокруг нас были грозовые тучи, завивал яростный ветер, молния освещала тьму вокруг, а посреди этого хаоса были мы — обнимающиеся посреди коридора женщины. Брюнетка взяла мою руку и повела в сестринскую, запирая за собой двери на ключ. Усадила на стул и сняла с меня верхнюю одежду. Я лишь благодарно ей кивнула и опустила голову на ладони, пытаясь не закричать. Внутри все болело, словно меня без остановки били электрошокером все это время. Оля возилась около шкафчика, а спустя несколько минут поставила передо мной две чашки, тарелку с нарезанным яблоком и прозрачную жидкость. Я удивленно уставилась на подругу, а она лишь пожала плечами и присела на соседний стул. — Ну они бухают каждый день, а нам что нельзя? — запротестовала Оля и разлила разбавленный спирт по импровизированным рюмкам. — И то правда. Мы чокнулись и залпом опрокинули в себя эту гадость. Горло моментально обожгло и я широко открыла глаза, откашливаясь. Будет чудно, если завтра мы не окажемся в этой же больничке с ожогом пищевода. Это начало входить в привычку, что каждая наша встреча с Беловой заканчивалась пьянкой. Как поменялась примерная Оля с тех пор, как вышла замуж за бандита. Теперь, вместо походов в филармонию, мы начали пить спирт в кабинете медсестры, закусывая кислым яблоком. Вот такая деградация от «счастливой» жизни. — Почему все так резко поменялось? — спросила я у подруги, когда жжение в глотке немного утихло. — Если ты о ситуации с Витей, то в машине Фила была включена камера, которая записала, кто подложил бомбу. — Белова отвернулась от меня, рассматривая картины на стене. — А если это был философский вопрос о смысле нашей жизни, то не знаю. Знаю только, что у этого пути нет обратного выхода. И думается мне, Ирма, что дальше будет только хуже. — Я говорила о Пчёлкине, но спасибо за развернутый ответ, — я подмигнула Оле и сделала еще глоток этой дряни из чашки. — Тому жалко, — воспоминания о Филатовой вновь вернулись в голову, омрачая лицо. — Она так страдала из-за того, что не могла забеременеть, а теперь такое... Бедный Фил. — Будем надеяться, что он выкарабкается. Он сильный. Оля кивнула и разлила еще «алкоголя». Спирт очень быстро опьянил разум, вводя мое сознание в состояние странного расслабления. Конечности начали онемевать, а дышать становилось легче. Тиски вокруг сердца разжались и оно вновь начинало биться. Я достала из кармана пальто, которое было перекинуто через стул, пачку сигарет, и вытащила одну. Если мы уже развернули тут полевой бар, то не думаю, что дым усугубит всю ситуацию в этом кабинете. Первая затяжка крепко въелась в нервные клетки, блокируя их работу. Это было именно то, что сейчас нужно, — выключенный мозг. Лишь львиная доза алкоголя, циркулирующая по сосудам, и никотин в организме. — Ты знала, что Саша мне изменяет? — вдруг спросила Оля, грустно улыбаясь. Я подавилась дымом и начала сильно кашлять, пытаясь восстановить дыхание. Мои удивленные глаза уставились на Белову и она откинула подозрения о том, что я могла быть в курсе гулянок ее мужа. — Ты с чего эту глупость взяла? Белов тебя любит... — Любит, конечно, любит, Ирма, — перебила меня шатенка. — Но это не мешает ему вот уже который год трахать другую. — Черт, — я не понимала, что говорить в такой ситуации. Казалось, я должна была знать такие вещи, ведь не однократно сталкивалась с такими же новостями, но о моем муже. Только вот я, как никто другой, знала, что слова в этом положении не нужны. Они никак не помогут и не облегчат тот груз, который свалился на душу. — Ты сама видела или кто подсказал? — А зачем мне говорить, если все и так понятно? Я начала сама догадываться, а потом и своими глазами увидела эту суку. — Белова опрокинула чашку, выливая все содержимое в себя, и зажмурилась. — Приехала внезапно из Америки и застала их в боулинге. Белов даже не попытался оправдаться. — А они никогда не оправдываются, — я горько усмехнулась, вспоминая все мои старые скандалы после Витиных загулов. — Думают, что мы никуда не денемся. — А я вот возьму и разведусь. — Не разведешься, Олька, не разведешься. Ты ведь любишь его. Думаешь, я не говорила Пчёлкину о разводе? Да тысячу раз, если не больше. Но вот сама понимала, что без него — никак. — Как ты это выдерживаешь? — Оля посмотрела на меня с непониманием, вертя в руках дольку яблока. — Как можешь прощать его, зная, что он был с другой? Ведешь себя так, словно ничего и не было. — А кто говорит, что мне не больно? — язык уже заплетался, а от опьянения все чувства были еще более уязвимыми. С ресницы сорвалась слеза, срывая железную маску. — Внутри все горит так, словно меня бросили в пожар. Еще сложнее не показывать это другим. Вести себя так, будто у меня все хорошо и ничего не тревожит, а в груди словно граната взорвалась. Я кричу, но только вы не слышите. Конечно, мне больно, Оля... — Во что же мы ввязались, Ирма? Глупые мы, бабы. — Белова стерла влагу со своих щек. — Это был философский вопрос? — я истерически засмеялась и Оля подхватила мое настроение. Мы были такие разные с ней, но такие одинаковые. Сейчас, обе в слезах смеялись, деля одно горе на двоих. Словно этот смех мог перебить всю горечь, которая растекалась в жилах. И вправду, глупые мы бабы. Растеряли себя на таких мудаков, отдали им самое сокровенное, что имели, — любовь. А они не ценили это и просто, кирпичик за кирпичиком, рушили безопасную крепость. Что с нами стало? Мы дарили им лучшие годы нашей жизни, а они награждали нас грустью и морщинками от частого разочарования. Поменяли погоду нашей молодости и круто изменили смысл наивных сказок, которые родители читали в детстве перед сном. Нет ни принца, ни замка, ни волшебного королевства. Лишь огнедышащие драконы вокруг.
