Часть 22
Под пенье свирели сатира. Волшебные трели райской птицы. Сладкая земляничка Той, кто сердцу любима. Гроздь маленьких чёрных оливок. Старый и злобный колдун. Грохочет водопад. Рядом с могучей сосной. И вместе сгорают на Солнце. В белой фарфоровой чашечке. В величественном парке. Мечтая могучей стать рекой. Историй далёкого прошлого. Воды Великого Нила. Вновь цветами розовыми зацвёл. Нюхая ветра дыхание. Так молочком пахнет вкусно! Маленькая змея. Бурное пламя в его душе. Пение, зов Сладкоголосых сирен!
***
Той, чьи лишь дочиста вылизанные птичьи косточки белели на обеденном столе Скульптуру, что Тоскою назову Чтоб ветер вдогонку неистово выл! И в кафе возьмёт с собою вечером.
— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!! — Сколько сюда хожу, а его в первый раз вижу! — Так-с, а вот и наш донжуан, явился, не запылился, — пророкотал стоявший в дверях чёрная гаргулья, вперив свои белёсые глаза прямо в клювастое зелёное лицо. — Нудли? — Туди одним прыжком подскочил к подруге и осторожно приподнял её голову, — ты что, ПЛАЧЕШЬ? Несчастной гаргулье ничего не оставалось, как, не мешкая, поковылять за спасительными таблетками, сквозь вспышки боли мучительно соображая, что же он скажет Расселу, если увидит его сейчас на кухне. Малютка в страхе и отчаянии впилась когтями в каменную землю, и злые слёзы заструились по её лицу. — Ну, привет, — буркнул Мёрдок. А худшее потому, что до того, как шокированная гитаристка умчалась быстрее ветра, коп весьма шустро успел установить личность зверюги… — ТЫ! — выдохнули басист и солист в унисон. — Ч-ч-ч-ч, — рассеянно убаюкивала плачущую Эсми юная гаргулья, бредя в полумраке и вытирая собственные слёзы, — ч-ч-ч. Комната её на втором этаже, а под руками имеется всё необходимое, чтобы освободиться из-под домашнего ареста — пара простынь, пара одеял, даже коврик сгодится, и вуаля!.. Столько ведь народу много лет назад за правду страдало… И никто, даже ударник, в свою очередь словом не обмолвился, так и проводили недоумёнными взглядами вожака своего, покуда дверь за ним не закрылась… — Нудли! — рыдающая юная гаргулья не успела даже ахнуть от неожиданности, как худые руки друга резко, но нежно прижали её хрупкое тельце к своему, такому же худенькому, и его крылья окутали её, словно защищая от сурового внешнего мира, — только не плачь, знаешь, я за тебя любого порву, пускай только сунутся! — яростные нотки прозвучали в голосе Туди, прежде всегда немного усталом и ласковом.***
— Эм, а Джо права, — поддержал миссис Холмс Дайсуке, — так Саша хоть от своего самоедства излечится. — С его легкой руки мы все теперь, как одна большая семья. — Ха-ха! Однако они не замечают летящих вслед за ними четырёх незнакомых гаргулий, которые всё это время прислушивались к каждому их слову.И тебя этой дрянью Накормлю. Прости меня Господь! Вай, ара, цирк приехал! Надо Джона разбудить И об сладостях спросить! На вашей крыше Будем ожидать мы с этими Четырьмя. Ну… все… пошел я Глядеть на манускрипты И искать пропавший.
После чего падает и окончательно отрубается. Ой, сейчас заплачу! Хорошо. Стелите плед, быстрее! Срывается с моста и в ярости устремляется на медведя, забыв обо всем, ослепнув от горя и отчаяния.Взлетайте И ко мне домой! До новых встреч!!!
***
На губах тонких улыбка, Ночь с тобой хитрит и шутит. Вы где, засранцы?! МАМА-ААА!!! Но сердце бедное греют мечты, о том, что Когда-нибудь поймёшь, что рядом я тебя лишь ради, И равнодушие оставишь позади… И в воздухе спокойствие и тишь… были пока… Глаза закрыть и тихо засыпать…
И всё это «заслуга» тех, в чью беззащитность и непогрешность верила я. Оставит ли Папаша Люпена с Джоуи или будет держать его под стражей полиции? Да ещё и на столике в офисе обнаружилось заявление на увольнение по собственному желанию… Пускай уж я стану кормом для рыб, чем останусь живой, но навеки одинокий… до скончания времён.
