У времени нет любви

      В небольшой комнате с одной аккуратно застеленной кроватью стоит горьковатый запах зелий, которым, кажется, пропиталась каждая обшарпанная стена этого захудалого дома на окраине леса Дин.              Это была идея Грейнджер — перебраться сюда, когда прошлое место для штаба Ордена невероятным образом раскрыли после того, как Уизел аппарировал туда вместе с Долоховым на хвосте.              Ёбаный урод.              Каждый раз удивлялся, когда он возвращался с новой битвы, да ещё и без серьёзных ранений.              Удача, не иначе.              Война идёт уже третий год, один из которых я провёл в поисках здравого смысла у своего отца. Не нашёл, кстати, раз нахожусь сейчас здесь. Каждый раз ощущаю кислый привкус на языке, вспоминая сцену его ничего не меняющей в этом сражении двух сторон смерти. Беллатриса, потерявшая последние крупицы человечности, несколько часов пытала отца Круциатусом по воле Волдеморта на глазах у матери, не смея ослушаться, а потом, в состоянии беспамятства, отправила в затхлую тюремную камеру к грязным крысам. Он умер через полторы недели. Без еды и воды. На другой исход рассчитывала разве что мать. Тогда ещё Тёмный Лорд думал, что может просто вскидывать палочку и швырять Авадой в любого, кто осмелится его ослушаться. Судя по рассказам Поттера, человек — или его подобие — всё-таки меняется, раз на поле боя он продолжает встречать одни и те же лица.              Когда единственный человек, держащий меня на неправильной стороне, ушёл вслед за отцом, я подался в бега. Искал местонахождение Ордена, складывая в голове все ничтожно малые куски информации, услышанные от Пожирателей, пока прислуживал им, как щенок. Искал, пока Орден сам меня не нашёл.              Два месяца допросов, и даже упорные гриффиндорцы, казалось, от меня просто устали, а потом усталость сменилась жалостью. Я был настолько бессмысленной пешкой на доске Волдеморта, раз меня никто не посвящал в свои тёмные планы. Не имей я собственного преимущества, которое могло бы изменить положение Поттера, переведя стрелку часов с «мы в полной заднице» на «ещё есть возможность выбраться», — был бы бесполезен.              Но я оказался не бесполезен.              Что вообще такое польза?              От пачки самокруток Симуса, оттягивающей карман моих брюк, есть польза. Каждая узкая цилиндрическая палочка размером с палец пытается меня убить. Хорошо же? Закаляет. Держит в тонусе.              От этого дома и местности есть польза. Достаточно животных, свежего мартовского воздуха и растений, необходимых для приготовления зелий, в которых Орден нуждается сейчас как никогда.              От Поттера есть польза. Иногда в его голову приходят ужасные идеи, но, по крайней мере, те, что граничат со здравым смыслом, он реализует неплохо.              От Грейнджер есть польза. В её голову приходят хорошие идеи.              Я медленно оборачиваюсь, когда слышу отрывистый стук в рассохшуюся дверь.              — Малфой, ты идёшь? — Фыркаю, мотая головой, и кидаю давно потушенную сигарету в окно.              Мы встречаемся с ней у входа в комнату. Её вьющиеся волосы собраны на затылке. На худом лице от виска до уголка губы тянется бледный шрам, который она получила четыре месяца назад в дуэли с Уолденом Макнейром.              Люди говорят, что вкус расплаты сладкий, но я чувствовал только солоноватый металлический, когда опасный огонь в глазах Макнейра медленно терял всю свою ярость, с которой он надвигался на меня, пересекая поле боя. Будто знал, что в этой битве мы сойдёмся в схватке. Знал, что я пришёл в ту ночь именно за ним.              Её губы сухие и потрескавшиеся. Я часто вижу, как она облизывает их и кусает, когда нервничает, стоя у старого кухонного стола. Никогда не садится. Готовится в любой момент ринуться в бой, но я вижу в её раньше воинственном поведении брешь. Сквозящую усталость.              Когда я прибыл в штаб сопротивления, она была одной из тех, кто в голосовании поднял руку и позволил мне остаться. Первое время я видел, как она сторонится меня, но не из-за сомнений по отношению к своему решению или страха. Никогда — из-за них. Просто присматривается, создавая шкалу доверия и делая засечку, где мы находимся.              Она единственная не боялась меня, наверное, поэтому первая пошла на контакт, каждый вечер приглашая к обеденному столу. А потом разделила со мной последнюю хранящуюся у Дина Томаса бутылку дешёвого магловского пойла, название которого я не вспомню, даже если на меня будет направлена сотня палочек с зарождающимся на кончике зелёным огнём. Затем Грюм начал ставить нас в пару на миссиях, когда не надо было защищать Поттера от летящих вспышек Непростительных. И, наверное, поэтому, когда полтора месяца назад от Уизли отвернулась удача и режущее заклинание испещрило его тело мелкими, но смертельными порезами, она переступила хлипкий деревянный порог моей комнаты в поисках утешения.              И я протянул ей руки, которые постоянно дрожали после событий на Астрономической башне.              Она долго плакала, сидя у меня на коленях. С час, наверное. Потом до моего мозга с опозданием дошло, что её холодные пальцы пробираются под мою дырявую кофту, жаждая встретиться с разгорячённой кожей. Когда её всхлипы переросли в стоны, а бёдра начали тереться о мои джинсы, меня охватила паника.              Я был ёбаным девственником, держащим в своих руках девушку, к которой был неравнодушен.              Она прошептала в мою шею, что хочет меня.              И я повиновался её желанию, стянув с худых плеч тонкие лямки майки.              Когда через две минуты после моего первого секса, я пребывал в эйфории, она украдкой извинилась, спрятав покрасневшие щёки за волосами, встала с постели и, неловко прикрываясь простынёй, пробормотала, что от моей кофты пахнет Роном.              Чёрт меня дёрнул донашивать вещи именно за Уизли.              Она избегала меня неделю, а потом делала вид, что ничего не произошло.              Я снова не чувствовал сладости, когда в тишине ночи сжигал за штабом Ордена ненавистную кофту. Только горькую боль. Осознавал, что она никогда не посмотрит на меня, как я о том мечтаю.              Сейчас она стоит на том же пороге, что и тогда, смотрит и молчит, склонив голову, будто пытается разгадать меня, как самую сложную головоломку, спрятанную в чаинках на дне чашки Трелони. Смотрит на меня своими оливковыми глазами. Все считают их простыми карими, но я видел их зелёный блеск, когда она скакала на мне при свете полной луны, обхватив ногами мои бёдра.              Я уже хочу разомкнуть губы и спросить, идём ли мы на собрание Ордена, как вдруг она разворачивается и исчезает в темноте коридора. Слышу, как её тихие шаги затихают на скрипучей лестнице, и выхожу из комнаты.       

***

      — Из проверенных источников до меня дошли сведения, что Хогвартс сейчас пустует, — осматривая собравшихся, начинает Грюм. Я догадываюсь, к чему он клонит, и мне это не нравится. — Тот-Кого-Нельзя-Называть отправился на запад. Наш манёвр с подставными данными о местоположении Поттера сработал…              Всё, что осталось от Сопротивления, — шестнадцать человек. Каждый уже породнился со смертью. Несмотря на то, что все устали на целую жизнь вперёд, комната утопает в какофонии радостных голосов. Сталкиваясь каждый день с ужасом разного масштаба, начинаешь ценить даже самые незначительные вещи.              Я бросаю взгляд на улыбающегося Дина Томаса, сидящего напротив меня. Последние три месяца он учится выживать без правой руки. Мельком вижу, как по вечерам Грейнджер тренирует его в боевой комнате вниз по коридору.              — …и мы отправляем двух человек на разведку.              Ловушка.              Первое, что приходит мне в голову, когда смысл слов Грюма доходит до моего затуманенного мозга.              Не может всё быть так просто.              И я озвучиваю это вслух:              — Это ловушка. — Я прокашливаюсь, чтобы аргументировать своё подозрение, но меня прерывает её спокойный голос.              — Поэтому идут я и Билл. Если что-то пойдёт не по плану, мы тут же аппарируем сюда.              — Что, если вы не успеете и Пожиратели опустят на школу антиаппарационный купол? Что, если вас двоих там поджидают, чтобы схватить, а потом пытать Круциатусом, пока не расколетесь? — Я перевожу дыхание и невесело улыбаюсь. — О, а я уверен, что ты не расколешься, Грейнджер. Ты будешь молчать, пока…              — Я успею среагировать…              — …от тебя не останется только оболочка…              — …и перенести нас в штаб…              — …а я, блять, не буду доставать тебя с того света! — кричу я, поднимаясь с дивана.              Она замолкает. В комнате стоит напряжённая тишина, пока моя грудная клетка быстро поднимается и опускается, а злость стремительно мчится по венам, разъедая то внутреннее спокойствие, которое я обрёл, научившись окклюменции.              Если дело касалось Гермионы Грейнджер, мне ничто не помогало держать себя в руках. Я становился продуктом взрывных эмоций.              — Драко… — мягко начинает она, но Грюм громко оповещает:              — Прекратите разводить панику. — Он прищуривает свой настоящий глаз, а искусственный с задержкой останавливается на мне сам. — Выяснять отношения будете вне переговорной.              Ноздри раздуваются от раздражения, но я сажусь и больше ничего не говорю.       

***

      Стук в дверь раздаётся через пятнадцать минут после собрания.              Не открываю.              Она уходит в полночь вместе с Уизли.              Не знаю, увижу ли я её вновь.       

***

      Через четыре часа я выдыхаю дым в черноту ночи, когда звук аппарации прерывает стоящую в доме тишину. Пересекаю комнату в три шага вместо пяти обычных, слыша крик Джиневры, голыми руками раздирающий грудь.              Первым я встречаю ошарашенного Дина Томаса, взбегающего по лестнице.              — Скажи, что это Билл… — Я ловлю его за плечи, вгрызаясь взглядом в испуганные глаза.              — Гермиона… — начинает он, но я уже не слышу продолжение.              Кажется, будто сердце остановилось второй раз в жизни.              Я толкаю Томаса к стене и слетаю со ступеней, направляясь по следу плача.              Она лежит на старой койке в затхлом подвале. Вся забрызгана густой бордовой жидкостью, и я отказываюсь принимать, что это её кровь. Серая кофта порвана на груди. Мне кажется, что я вижу ребро. Бледное лицо выделяется на фоне всего этого месива. Рядом мельтешит одна из Патил, склянки с зельями бьются друг о друга, но я вижу и слышу только её.              Поттер стоит возле койки: глаза остекленели, пальцы запутались в тёмных волосах, а очки съехали с носа.              — Позволь мне сделать это, Поттер.              Он переводит на меня ошарашенный взгляд, и я вижу, как мои слова медленно просачиваются сквозь его череп в мозг.              — Что? — переспрашивает он, а потом выпрямляется в изумлении. — Нет. Я…              — У нас нет времени на размышления.              — Я думал, ты не хочешь этого для неё. — Он мотает головой, переводя взгляд на лежащую без сознания подругу. — Орден не может потерять её прямо сейчас, — шёпотом, будто боится собственных слов.              Я разворачиваюсь к нему спиной и напрягаюсь, пытаясь построить ментальные стены и взять себя в руки.              — Она возненавидит тебя, как только очнётся. Как ты будешь жить с этим? После того, как вы стали почти что друзьями, — слабо говорит Поттер. Секунды медленно утекают. Решение надо принимать сейчас, и я знаю, что он сомневается. — Ты не можешь распоряжаться чужими жизнями, Малфой. Она умрёт.              Резко разворачиваюсь и прижимаю палец к вздымающейся груди. Стены рушатся, кирпичик за кирпичиком, но мне уже плевать.              — Я буду решать, кому жить, а кому умирать, а ты будешь следить, чтобы не пострадали другие. — Я перевожу взгляд на неё и добавляю: — И я даже позволю ей ненавидеть меня, если в итоге спасу ей жизнь.              Слышу, как Поттер делает глубокий вдох, а потом отвечает:              — Делай, что нужно. — Он поджимает губы и выходит из комнаты, за ним хлопает дверь.              Пока я иду к ней, то думаю о том, какой она будет, когда проснётся. Будет ли её свет всё так же пугать тень за моей спиной.              — Тогда навсегда и навечно, Гермиона. — Я выпускаю клыки, приникаю к её шее и наконец чувствую сладость.              Это ещё не конец для нас.