У времени нет любви

      Звонки без ответа

Твоё холодное сердце запретно,

но так безупречно.

pyrokinesis — чёрное сердце

             Месяц спустя              Она просыпается.              А потом надевает депрессию, как школьную мантию.              Поттер умер, прихватив на тот свет Волдеморта.              Я вижу её во время реконструкции Хогвартса. Она левитирует камни с площади, а потом бросает волшебную палочку на пыльный гранит и тянется к ним голыми руками. Она оглядывается через плечо, будто чувствуя, что я смотрю на неё. Её глаза остекленели. Они пусты, лишены блеска и звёзд, которые раньше я мог в них разглядеть, даже когда с каждым вздохом всё сильнее сгущалась тьма. Если раньше я думал, что война забрала их, то сейчас понимаю, что ошибался: их сгребли в охапку и забрали с собой Поттер и Уизли.              Когда все празднуют победу над тёмными силами, она напивается, и это отбрасывает меня к тому моменту, когда она, будучи пьяной, задорно смеялась возле меня в одном из убежищ Ордена. Тогда веселью не было места, но она нашла.              Сейчас она сидит рядом со мной, будто я единственный в комнате, кто готов её утешить, хотя в утешении она не нуждается. Это понятно по взгляду, который она бросает на меня, прежде чем опуститься на деревянную скамью в Большом Зале. Мы пьём эльфийское вино, когда она шёпотом спрашивает меня, куда я направлюсь завтра на рассвете. Все работы над восстановлением школы закончены, и учителя ждут, что бывшие ученики разбредутся по домам. Я отвечаю, что вернусь в поместье за вещами и съеду к чёртовой матери в собственную квартиру.              Она молчит несколько минут, и мне кажется, будто уже ничего и не скажет, когда мысль о её родителях мелькает на периферии мозга, но что-то не даёт задать нужный вопрос. А он и не нужен. Она так же шёпотом говорит, что ей не к кому возвращаться. Я не давлю, не спрашиваю, что с её родителями или семейкой Уизли — мне казалось, что с последними она близка. Просто протягиваю бутылку, и она делает жадный глоток. Мы вампиры, на нас алкоголь влияет иначе, но она выглядит так, будто в щепки пьяна. Необычайная способность удивлять меня каждый раз.              Через неделю я покупаю квартиру на деньги, подаренные Министерством, цитирую: «За вклад в победу над тёмными силами». Она небольшая, но есть гостевая комната. Решаю держать её для всякого хлама из поместья, который ещё можно как-то использовать в быту или… ну, где-нибудь ещё.              Через две недели она появляется на моём пороге, говоря, что ей некуда больше идти. Она падает на мой новый белый пушистый ковёр и слёзно просит не бросать её. Просит, чтобы хотя бы я не уходил из её жизни. Внутри разливается приятное тепло.              Я ей нужен.              Веду её в ту самую гостевую комнату, которую уже успел заставить коробками с антиквариатом — подумываю торговать им на Косой Аллее от безделья, — уменьшаю их и ставлю одну на другую вдоль стены, чтобы не загораживали проход.              Она сворачивается калачиком на шёлковых голубых простынях, прося остаться с ней. Потом всхлипывает и рассказывает, что спрятала родителей в Австралии и, решив после войны их отыскать, наткнулась только на пару строк из списка в месте, куда, как я понял, маглы отвозят трупы.              Она плачет целыми сутками. Потом, опустошив все мои запасы алкоголя, перевезённого из поместья, просит достать ей какую-то магловскую дрянь. Диктует адрес и даёт деньги. Сперва я мешкаю, но потом заглядываю в её большие красные глаза, наполненные такой дикой печалью, что сам не отдаю себе отчёта в том, как уже стою на той же улице, которую она нацарапала на пергаменте дрожащей рукой.              Устроив сомнительный осмотр и задав парочку вопросов, мужчина вкладывает мне в ладонь мешочек с зелёными круглыми камешками.              Она глотает их прямо в прихожей, слабо бормоча: «Спасибо». Затем исчезает в своей комнате, но я продолжаю слышать рыдания, раздающиеся из-за стены чем-то наподобие воя. Она не обременяет себя заглушающим, и от этого я чувствую себя ещё дерьмовее, чем прежде. Ожидаемый привкус свободы не появляется на языке, вместе него — соль, прожигающая язык. Как её слёзы.              Она выходит из комнаты, только чтобы заглянуть в морозильную камеру и достать пакет со свежей кровью, которую нам доставляет Министерство. Я замечаю, как с каждым днём она становится всё худее и худее, несмотря на то, что сам уже начинаю следить за её питанием.              Вижу, как тяжело ей даётся принятие новой сущности, хотя прошло уже два месяца с обращения. Но, казалось, такой пустяк, как обретённый вампиризм, меркнет на фоне боли, с которой она просыпается каждый вечер, когда понимает, что у неё никого нет. Кроме меня. Мне даже интересно, считает ли она меня кем-то бóльшим.              Через неделю события повторяются. Когда через час после того, как я приношу ей новый мешочек с уже белыми камешками, она заходит в гостиную, странно покачиваясь. Губы растянуты в неестественной улыбке, которая пугает настолько же, насколько и радует. Я давно не видел, как она улыбалась. Наверное, с того дня, когда Уизли ушёл на миссию, а затем вернулся еле дышащим и испещрённым открытыми ранами телом от режущего проклятия. Я жду, что она пойдёт за кровью и вновь исчезнет в своей комнате, но чёртова Грейнджер снова меня удивляет: подходит к дивану, на котором я сижу, потягивая огневиски, и направляет на меня свои сияющие глаза. В этот момент я думаю только о том, как бы удержать в них это сияние, как бы взяться за её череп двумя руками и намертво запихнуть его большими пальцами в её зрачки навечно.              Она мягко двигается, прикрыв веки, словно в комнате играет мелодичная музыка, и, не будь моё сознание помутнённым из-за алкоголя, точно отправил бы её в комнату, но нет. Я позволяю своим глазам скользнуть по её телу, по тому, как талия переходит в бёдра, которые тонкие чёрные штаны из моего гардероба никак не скрывают, как она переступает с ноги на ногу и напевает себе под нос незнакомую мне песню. Её руки тянутся к краю футболку и стягивают ту с тела, обнажая тёмно-синий лифчик. Я не знаю, что происходит, но моему члену это нравится, и я не в силах упрекнуть его в этом.              Медленными маленькими шагами движется ко мне, и я не могу отвести от неё глаз — настолько она сейчас прекрасна. Прикрывает глаза и пальцами пробирается под резинку штанов, и у меня рот непроизвольно наполняется слюной так, что я сглатываю. Громко. Её вампирскому слуху точно слышно. Этот звук словно выводит её из транса, и она открывает глаза, впиваясь ими в самую мою суть. Они горят, горят теми звёздами, которые я вижу по ночам, когда позволяю себе иногда думать о ней, держа член в руке, пока она спит за стенкой.              Она оттягивает резинку штанов и, наклонившись, сбрасывает их с ног, представая в такого же цвета, что и лифчик, трусиках. Мои глаза тут же устремляются к влажному пятну, которое так отчётливо видно на тёмной ткани, и я опускаю внутренние стены, что и так почти разбиты из-за алкоголя в крови. Я протягиваю к ней руку.              — Иди ко мне, — говорю, и голос тихий и охрипший.               Она кокетливо поднимает глаза, и на секунду меня это ошеломляет. Гермиона Грейнджер умеет быть кокетливой? Я отбрасываю эту мысль, потому что она ничто по сравнению с тем возбуждением, которое я испытываю.              Она вкладывает свою ладонь в мою руку, и я подвожу её ближе к себе. Упёршись коленями в обивку дивана, она стоит надо мной в одном нижнем белье. Я скольжу взглядом по её красивому телу, считая родинки на плоском животе. Она такая худая, что я могу пересчитать рёбра. Поднимаясь глазами выше, я вижу, как она сглатывает, словно волнуясь, но в её теле нет ни капли скованности или неуверенности. Будто это показательная скромность, и мне это не нравится, но я выкидываю мысль в окно — туда же, куда и мысль о её кокетстве.              Она перекидывает ногу, садясь мне на колени, и я обхватываю её за талию, помогая устроиться. Вдохи частые и резкие, я словно сплю, но быстро одёргиваю себя, когда на мгновение провожу взглядом по комнате, отмечая подсвечник на тумбе и чёрный плед на диване, чтобы осознать, что происходящее не сон.              Через секунду её лицо около моего, и она обдаёт мои губы горячим дыханием, а затем пересекает расстояние между нами. Её губы мягкие и горячие, с привкусом чего-то, что я не могу описать. Но они горчат, и даже эта горечь имеет сладкое послевкусие, когда она в моих руках.              Я прижимаюсь сильнее, обводя её губы языком, пока скольжу руками ниже по талии к изгибам ягодиц. Она извивается на моих коленях в поисках трения. Животом царапает кожу о пряжку моего ремня и тихонько хнычет в мои губы.              Когда она приоткрывает рот, я мягко проникаю внутрь, касаясь языком её языка. Сердце грохочет в груди от стонов, когда я оставляю её тело без тепла своих прикосновений и снимаю ремень с брюк.              Она обхватывает моё лицо ладонями, углубляя поцелуй, и всё, о чём я могу думать, — как она податлива и возбуждена на мне. Схватившись за край моего свитера пальцами, она тянет его вверх, и я разрываю поцелуй, чтобы отбросить ткань за диван. Она вздрагивает и протяжно стонет мне в рот, снова припадая к губам, когда её почти голое тело встречается с моей грудью, и они плотно прижимаются друг к другу.              Слышу, как громко бьётся её сердце в такт моему, и я уверен, что она тоже это слышит. Заведя руки за спину, она расстёгивает лифчик, и я отстраняюсь как раз в тот момент, чтобы увидеть, как она стягивает лямки с тонких плеч. Её дыхание, как и моё, прерывистое. Своё я задерживаю, когда тёмно-синяя ткань соскальзывает с её тела, обнажая розовые соски. На мгновение я не знаю, на какой мне смотреть — так сильно хочется уделить внимание каждому. Сглатываю и мягко веду руками от ягодиц к талии, а затем к груди, нежно касаясь полушарий большими пальцами. Она склоняет голову, чтобы следить за этим путешествием. Ресницы отбрасывают тени на впалые скулы.       Её тело разгорячённое под моими ладонями. Я не понимаю, как оказался в такой ситуации, когда Гермиона Грейнджер сидит на моих коленях в одних трусиках, жаждая моих прикосновений. Я обвожу пальцами оба её соска. Когда в последний раз я видел её такой, мне не удалось запечатлеть в памяти каждый миллиметр её тела, так что сейчас я хочу исправить эту оплошность.              Разомкнув губы, я осторожно перекатываю соски между пальцев, а затем слегка щипаю, и она издаёт долгий сладкий стон, запрокидывая голову. Это движение заставляет её грудь ещё сильнее упереться в мои ладони. Скользнув рукой ниже, я снова обхватываю её обеими руками за талию и наклоняюсь к её телу, захватывая сосок в рот. Она вскидывает руку, вцепляясь пальцами в мои волосы и ещё ближе притягивая голову к себе. Языком я черчу руны на её груди, все, что только могу вспомнить, пока алкоголь разливается по венам подобно ртути. Она вновь стонет сквозь стиснутые зубы, а потом приоткрывает рот и всхлипывает. Я переключаюсь на другой сосок и проделываю то же самое с ним, пока она извивается на моих бёдрах, предвкушая продолжение.              Внезапно её руки отталкивают мою голову от груди. Глаза сверкают, она тяжело дышит, когда спрыгивает с моих коленей и тянется руками к брюкам. У меня перехватывает дыхание. Её пальцы в опасной близости к члену. Я помогаю ей избавится от последних частей одежды и замираю, наблюдая за тем, как её взгляд перемещается от моего лица к паху. Я вижу, как она сглатывает и, возможно неумышленно, облизывает губы. Внутри чувствую что-то наподобие триумфа. У нас было мало времени на любовные ласки в прошлый раз.              Она падает на колени, и я вздрагиваю, тут же поднимая её на ноги.              — Подожди. Не… не сейчас, — бормочу я, и она поднимает глаза.              — Почему? — с любопытством быстро спрашивает она.              Стискиваю зубы и выдавливаю из себя смущённый ответ:              — Я не уверен, что, ну, продержусь долго, если ты…                    Она резко кивает и поднимается, снова седлая мои колени. Головка члена касается внутренней стороны её бедра, размазывая смазку, когда она садится, и я громко стону, смотря вниз. Туда, где наши тела соприкасаются. Но не достаточно.              Сердце набатом стучит в ушах так сильно, что, кажется, прорвёт перепонки. Она кладёт руки на мои плечи и наклоняется, чтобы заглянуть в мои глаза. Я перевожу дыхание, пока рассматриваю звёзды в её радужке, которые отчаянно хотят, чтобы их зажгли ещё ярче.              Я опускаю руку между нами и обхватываю член ладонью, легко обводя головку большим пальцем и растирая по ней остатки предъэякулята. Она закусывает губу, приподнимает бёдра и впивается поцелуем в мои губы. Другой рукой отодвигаю в сторону ткань её белья, пальцы дрожат от нетерпения, когда я подвожу головку к её половым губам. Они такие горячие, что я внутренне вздрагиваю от остроты ощущений.              Медленно подстраиваю головку члена под её влагалище и миллиметр за миллиметром вхожу. Запрокинув голову и цепляясь за мои плечи ногтями, она приоткрывает рот, но из него не выходит ни звука. Чувствую, как она обволакивает меня своим теплом, а потом вхожу до упора, дёргая её за бёдра. Она вскрикивает, хватаясь одной рукой за мои волосы.              Снова встречаю её губы в поцелуе, страстно посасывая нижнюю губу. Набирая темп, я толкаюсь в её маленькое тело, а она бёдрами встречает каждый толчок. Через мгновение я понимаю, что мы ни разу не занимались сексом в постели, будто решили, что диван в моей квартире и стул в убежище — лучшее место для занятий любовью.              Я занимаюсь с ней любовью в надежде, что она со мной тоже.              Однако с Гермионой Грейнджер ни в чём нельзя быть уверенным. Сейчас мне хватает того, как она подпрыгивает на мне, впиваясь ногтями в кожу головы, и постанывает в мои губы от восторга, от приятных ощущений, которые я ей дарю. Или мой член.              Я чувствую, что уже близко, поэтому резко разворачиваю нас вдоль дивана и опускаю её, накрывая своим телом. Она ахает, но не возмущается. Я вбиваюсь в её тело и тянусь пальцами к клитору. Шлепки тел эхом раздаются в тихой комнате. И где она только услышала музыку? Вот настоящая музыка: её стоны, моё тяжёлое дыхание и звуки соприкосновения наших тел.              Найдя клитор, я круговыми движениями ласкаю его, думая, что в это самое мгновение я самый счастливый человек на земле. Внизу живота сжимается пружина, готовая вот-вот разорвать тело от экстаза.              Её дыхание становится редким и тихим, пот скользит со лба к вискам, она зажмуривает глаза, и я понимаю, что сейчас она близка к кульминации. Наклоняюсь вперёд, чтобы увидеть, как её рот открывается, лицо вытягивается и каждая его черта наполняется удовольствием. Так и происходит. Она издаёт высокий стон, и я кончаю в неё следом, держась на локтях.              Спустя полчаса она засыпает прямо на диване, а я поглаживаю её волосы, дыша в них горячим воздухом, и, приподнявшись, целую в лоб. Тот ледяной, и мне вдруг становится страшно, что с ней что-то не так. В комнате жарко, так что эта реакция её тела на что-то иное. На что-то, что она…              Мерлин.              Я осторожно выпутываюсь из её объятий. Поднявшись и прихватив с собой палочку, направляюсь в сторону её комнаты. Там, в нижнем ящике тумбочки нахожу мешочек с камешками и с помощью Инсендио сжигаю его.              Мысль, что она была со мной под действием этой дряни, вызывает обжигающую вены злость. Но не на неё — на себя. Я был слишком пьян, чтобы здраво мыслить рядом с ней. А ведь кто-то из нас должен мыслить рационально, включать логику. Держаться. Она не может, поэтому должен я.              На следующий день она вбегает в мою комнату рано утром и будит меня. Улыбка появляется на губах от её мягких касаний по моей обнажённой спине.              — Малфой, — проговаривает она встревоженно, и я резко открываю глаза, поворачиваясь в её сторону. — Ты не видел мои таблетки?       — Я их сжёг, — отвечаю я хриплым ото сна голосом, моргая, чтобы сдёрнуть плёнку сна, окутывающую зрение.              Она подскакивает с края кровати.              — Что? Но зачем? — Её глаза широко распахнуты, губы подрагивают, будто она сейчас заплачет.              — Грейнджер, — начинаю, проводя пальцами по волосам и убирая их со лба, — тебе надо перестать глотать эту дрянь.              — И кто мне запретит? Ты? — Она хмыкает. — Если ты не заметил, я скорблю. Я потеряла Гарри. — Она загибает палец, и сейчас я вижу, что она начинает плакать. — Рона. — Загибает второй палец. — Маму и папу. — Ещё два. — Я думала, ты заботишься обо мне…              — Я и забочусь, поэтому говорю, что тебе нужно прекратить. Я не знаю, что это: магловские наркотики или что-то наподобие умиротворяющего бальзама. Ты сама не своя под ними.              Она скидывает руки, и я понимаю, что она заводится от злости.              — Сама не своя? — Она указывает на меня. — Ты должен быть рад, что я уделила тебе внимание, которого ты так отчаянно хочешь… — Она осекается, когда понимает, что сказала.              Хмурюсь, медленно наполняясь яростью и — самое главное — обидой.              — Я не это хотела…              — Не надо. Ты всё правильно сказала, — грубо бросаю я и тянусь за палочкой на тумбочке у кровати. Призываю штаны и натягиваю их под её напряжённым взглядом.              — Малфой, я не… Мы обо всём забудем, если ты просто принесёшь мне таблетки. — Она протягивает ко мне руки, но я вырываюсь.              — Не смей. — Возмущение затапливает коридоры моего тела. — Я больше не собираюсь тебе помогать. Если ты так их хочешь, то пойдёшь и найдёшь сама. А теперь выметайся из моей комнаты.              — Ты сказал, что не бросишь меня! — Слёзы текут по её прекрасному лицу с новой силой, прокладывая дорожки от уголков глаз до подбородка и стекая по шее. — Сказал, что будешь рядом, когда я пришла к тебе. — Всхлипывает.              — Я и был рядом, Гермиона! Я и так рядом с тобой в данную секунду, но тебе нужен не я, а твои таблетки. Пора принять реальность и жить в новом мире.              — Но я не могу, — кричит она и падает коленями на холодный паркет. — Я не хочу жить в мире, где их нет. — Её грудная клетка резко поднимается, когда она всеми силами заставляет себя дышать. — Я не могу. Я слаба. И… и мне больно. — Она всхлипывает и прижимает ладонь к груди.              — Гермиона…              — Нет, ты не понимаешь. Ты такой сильный, раз… раз пережил смерть родителей. Но я не… я не такая. Я не могу без них. Они все… моя семья. Кто я без своей семьи?              — Ты Гермиона Грейнджер…              — Нет! Я никто. — Она начинает трястись у моих ног.              Я опускаюсь перед ней и беру её лицо в руки.              — Перестань. Перестань плакать.              — Я не… — Всхлип. — Не могу. Мне так больно, Малфой. Мне так больно, что я не могу дышать. — Она делает прерывистый вздох, поднимая глаза к потолку.              Я не понимаю её. Мы вампиры. Перед нами раскрыто столько возможностей, но она не хочет ими пользоваться. Мы можем путешествовать вместе, можем покорить весь мир, но она и правда слишком опустошена потерей родных, чтобы даже сделать грёбаный вдох. Поэтому я говорю ей последнюю мысль, что мелькает в сознании:              — Тогда отключи их. — Я провожу пальцами по дорожкам слёз, опуская её голову к себе и заглядывая в глаза.              — Что? — хрипит она в непонимании.              — Отключи их. Отключи чувства.              Она напрягается в моих руках, я вижу, как шестерёнки крутятся в её голове в попытках осознать смысл моих слов.              — Я…              — Найди переключатель в своей голове и выруби его.              Замерев, она смотрит на меня своими большими и опухшими глазами, в которых плещется всепоглощающая и сжигающая изнутри боль. Смотрит, и я наблюдаю за тем, как она пытается найти рычаг где-то внутри, рыщет, словно в своей бисерной сумке, доставая фолианты, склянки с зельями, одежду, а потом закрывает глаза. Лёгкая дрожь пробегает по её коже, по лицу, которое я обхватываю руками, и в этот момент осознаю, что она его нашла. Осознаю по тому, как вздрагивают на секунду её веки, как расслабляется челюсть и приоткрывается рот, как, кажется, каждая унция боли покидает её тело в один миг, и она расслабляется, согнутыми ногами упираясь в мои колени и грудь. А затем она распахивает глаза, и в них переливается всеми оттенками серого только пустота.       

***

      3 месяца спустя              Поднявшись по лестнице, я открываю ключом дверь своей квартиры и захожу внутрь. Там стоит тишина, прерываемая только стуком часов на камине и барабанящим сентябрьским дождём.              Я занимаюсь тем, чем и хотел: открыл свою лавку на Косой Аллее, торгую вещами из поместья. Прибыль небольшая, но мне и наследства хватает. Просто нравится разбираться в чём-то, что некоторые считают хламом, а другие — ценными реликвиями.              Кингсли предлагает мне должность в Отделе магического правопорядка, но я сомневаюсь: действительно ли это то, в чём я нуждаюсь. Несмотря на то, что борьба во имя света бок о бок с Орденом поменяла мои взгляды, я всё ещё стараюсь приспособиться к новой реальности. Однако теперь я знаю, что одни люди не могут убивать других, если так диктуют им их предубеждения. Знаю, что иногда приходится чем-то жертвовать, если речь идёт о жизнях тысяч или миллионов людей. Знаю, что власть должна быть справедливой и разумной и что в мире не должно больше существовать таких тёмных волшебников, как Волдеморт.              Когда я наедине с собой — а такое случается периодически, — то часто рассуждаю о свете и тьме, вспоминаю каждое своё решение и результаты, к которым оно привело меня и других.              Я вампир меньше года, поэтому недостаточно опробовал свои новые способности и разобрался, в каких сферах жизни они могут мне помочь. Я бы хотел отправиться в путешествие, наверное. Через полгода или около того. Хочу, чтобы мне было, к чему после него возвращаться, так что медленно налаживаю связи с торговцами, которые, благодаря, возможно, единственному верному решению, не бегут от меня и не наставляют палочки с зелёными искрами на концах.              По их мнению, я герой.              Не знаю, чувствую ли я себя таковым. Кажется, будто всё, что я сделал в этой войне, — просто принял правильную сторону, но некоторые говорят, что я сражался спиной к спине с самим Гарри Поттером, когда тот обрушил последнее заклинание на Волдеморта. Я их не исправляю. Все верят в то, во что хотят верить, а их мнение насчёт меня ещё может принести пользу.              Польза.              Я задавался этим вопросом несколько месяцев назад. Спрашивал себя, в чём она состоит.              Работа в антикварной лавке приносит мне пользу. Я не теряю время даром, а занимаюсь тем, что мне интересно. Ищу своё место в новом мире, где царит порядок и равноправие.       От красного вина, которое я покупаю в винном магазине у знакомого магла, есть польза. Оно притупляет все навязчивые мысли, выводя на поверхность только хорошие. Я расслабляюсь после загруженных трудовых будней.              От вампиризма есть польза. Я стал сильнее и выносливее, могу в случае необходимости использовать внушение, но прибегаю к этому редко, потому что теперь это идёт вразлад с моими убеждениями.              Я бессмертен.              Сколько бы ни жили волшебники, каждый из них когда-то да умрёт, а я останусь бродить по этому миру. В одиночестве. Или с Грейнджер, потому что она одна может разделить со мной мою судьбу. Она одна способна понять меня в моём бремени. Но она пока не хочет.              В последний раз я видел её два месяца назад. Она отключила чувства и ушла в ночи. Я не спросил куда, но искренне верю, что она вернётся ко мне, потому что, несмотря ни на что, я был с ней, когда весь мир рухнул на её худые плечи. Я был с ней, когда она рыдала на постели в моей гостевой комнате. В конце концов, я — тот, кто её обратил. Я подарил ей вечность. Не то чтобы она должна мне оплатить теперь своим присутствием, но почему бы и нет?              Я подхожу к окну, чтобы задёрнуть шторы и лечь спать, когда фигура под фонарём на улице привлекает моё внимание.              Это она.              Она вернулась.              Я выбегаю из квартиры, забыв про палочку, которой в последнее время пользуюсь всё реже из-за простой ненадобности. После дождя на улице тепло и безлюдно, всё-таки три часа ночи. Луна диском ютится посреди пелены чёрного неба. Но я ничего не замечаю вокруг. Вижу только её.              — Я думала, что мне уже придётся бросать камешки в твоё окно, — хмыкает она.              Кончики моих губ растягиваются, когда я слышу в её голосе улыбку. Настоящую улыбку.              — Привет, рад тебя видеть, — начинаю я, подходя ближе. Она стоит в тени, и я не могу отчётливо разглядеть её лицо, но уже понимаю, что… — Ты изменилась. — Я оглядываю её волнистые волосы, вспоминая, что в последний раз, когда я её видел, на её голове был хаос из нечёсаных волос. Сейчас она накручивает красную прядь на палец.              — Людям свойственно меняться, Малфой. Кому как не тебе это знать, — отвечает она, закусывая губу.              Пока она говорит, я оглядываю её с ног до головы. На ней тёмно-серое короткое платье с объёмными рукавами, а ноги обуты в туфли на каблуках. Образ непривычен для неё, но я не удивляюсь. Гермиона Грейнджер лишилась чувств. Сейчас она уже другой человек.              — Мне нужна твоя помощь, — говорит она. Ветер доносит запах её духов с нотами чёрного перца и кориандра. Запах интересный, но не мой любимый. Мне нравится, как пахнет её горячее от возбуждения тело, но я ничего не говорю об этом.              — Какая? — Она делает шаг ближе, и фонарь наконец-то бросает свет на её лицо и тело. В уголках губ я вижу дорожки крови, стекающей по подбородку и к шее. — Что… Что случилось?              Выражение её лица меняется с расслабленного на недоумевающее, а потом глаза загораются и непривычная усмешка окрашивает губы.              — А, ничего такого. Ужинала перед тем, как встретиться с тобой, — отвечает она, кончиком пальца вытирая кровь, а потом облизывает палец. — Ты всё ещё питаешься кровью волшебников? — Она хмыкает. — Многое теряешь, обделяя себя магловской. — Делает шаг. — Густой. — Ещё шаг. — Горячей. Прямо из шеи.              Я отшатываюсь.              — Ты не можешь нападать на маглов. Министерство организовало для таких, как мы, сбор крови. И это правильно. Всё на добровольных условиях.              Она отмахивается от моих слов.              — Тебе не понять. Ты не пробовал. Каким же ты стал хорошим мальчиком. — Она вытягивает губы, задумываясь о чём-то, а я не могу перестать думать, что, кажется, потерял ту девушку, в которую влюбился. — Я пришла за помощью, Малфой. Ты собираешься слушать меня или будешь причитать?              — Говори. — Я выпрямляюсь, скрещивая руки на груди.              — Я хочу создать крестражи.              Удар под дых раскалённым лезвием, отравленным ядом василиска.              — Что?              Она закатывает глаза.              — Ты слышал. Я хочу стать ещё более бессмертной, чем сейчас. — Кончик её губ взмывает вверх. — Знаю, что мои способы пропитания никому не понравятся, если о них узнают, хотя я и стираю память всем, кто может разболтать мою тайну. Но на этой неделе кое-что произошло в баре на окраине города, и мне пришлось, — драматично выдыхает она, — убить несколько маглов. — Мои глаза широко распахиваются, но быстро прячу эмоции, слушая продолжение её рассказа. — Скоро это дойдёт до Отдела магического правопорядка, и те ринутся искать виновного. Но, Малфой. — Она подходит вплотную, поднимает руку и проводит ногтем по моему пиджаку. — Я не виновна. Я просто хотела перекусить.              — Гермиона…              — Не перебивай меня. Таких мальчиков, как ты, с детства учили не перебивать старших. — Она хихикает, и я не узнаю в этом смехе того, что слышал несколько месяцев назад. Чувствую, как желчь подступает к горлу. — Я должна создать крестражи на случай, если Министерство посчитает меня опасной. Ты поможешь мне? — Она моргает, закусывая губу. Наверное, думает, что этот взгляд меня пробьёт.              — Нет.              Выражение её глаз сменяется на непонимающее.              — Но почему? Ты любишь меня.              Провожу рукой по волосам, делая глубокий вдох.              — Я люблю другую тебя, — отвечаю я, обхватывая её лицо ладонями, как раньше. Как каждый раз, когда она нуждалась в моей помощи. — Тебе нужно заканчивать играть в эти игры. Включи чувства. Ты… посмотри на себя. Ты убийца, Гермиона.              Она вырывается из моей хватки.              — Что ты несёшь? Ты сам сказал мне их выключить. Прошлая Гермиона Грейнджер погибала от боли, а сейчас я сильна как никогда.              Она отключила не чувства. Она отключила человечность. А кто Гермиона Грейнджер без своей человечности? Без любви и жалости ко всему дышащему и живущему. Самое опасное существо в новых реалиях.              Я смотрю на неё, пытаясь разглядеть в мелких чертах её лица признаки того, что девушка, в которую я влюблён, всё ещё где-то там, но среди прищуренных глаз, лукавой улыбки и крови на подбородке я не могу увидеть ничего от моей Гермионы.              Я не думал о последствиях, когда сказал ей выключить человечность. Я просто хотел дать ей то, в чём она нуждалась. Всегда хотел. Когда она пришла ко мне разбитая после смерти Уизли, я дал ей своё тело, в котором она могла бы забыться. Когда умер Поттер и она узнала о кончине родителей, я дал ей дом и своё присутствие, свою поддержку. Я бегал за наркотиками по каждому её слову, чтобы облегчить её душевные муки.              Я просто хотел сделать её счастливой.              И сейчас она, похоже, счастлива.              Но опасна.              Я должен был предвидеть это. Должен был сразу понять, что она изменится и потеряет то, что делало её собой. Вся вина на мне. Чувствую, какая она обжигающая и отрезвляющая.              Я знаю, что должен что-то сделать. Что-то, что обезопасит мир от неё. Должен принять решение здесь и сейчас.              — Как ты хочешь это сделать?              — Крестраж? Всё просто, но есть детали, — начинает она, но я её не слушаю. Мозг отчаянно думает, как спасти её от самой себя. От неправильных решений. Других — от неё и её выборов.              Я знаю, что не должен принимать решение импульсивно. Нужно время.              Обхватив её за плечи, я разворачиваю её к себе.              — Послушай, — я останавливаю поток её слов, — давай встретимся через два дня, я обдумаю твои слова, чтобы найти лучший вариант.              Она хмурится, но кивает.       

***

                   Я не выхожу на работу в течение следующих дней, размышляя над разными путями решения одной проблемы. И кажется, что любой выбор, который я сделаю, окажется неправильным.              Если на войне у меня было всего два варианта — свет или тьма, — то в реальной жизни всё куда сложнее. Каждый день ты выбираешь, какие взгляды предать. Кого предать. Человека, которого любишь. Весь мир вокруг. Или себя.              Вспоминаю всё, что слышал о крестражах за время, проведённое в эпицентре боевых действий. Мысль об их создании пугает меня так же, как и мысль, что у неё будет собственный. Или собственные — что ещё более устрашающе.              Она хочет спастись от смерти, несмотря на то, что уже мертва. Хочет избежать суда за все совершённые преступления.              Могу ли я спасти её от Министерства? Могу ли укрывать её всю жизнь от авроров Магической Британии в других странах? Пуститься в бега, возложив цветы на могилу собственной жизни и поставив на кон все изменения, к которым я пришёл за долгие два года.              Я не уверен.              Могу ли я заставить её передумать? Но что может заставить передумать Гермиону Грейнджер, когда она загорается какой-либо идеей? Ей не к чему возвращаться, она потеряла всё, так что я не знаю, что может стать её якорем в океане человечности.              С другой стороны, я могу предать свою любовь к ней. И пока что этот вариант самый… Погрузившись на самое дно своих мыслей, даю этому решению цвет — светло-серый. Нужно только продумать каждую мелочь, чтобы её умная голова не сложила паззл. Но готов ли я?              Я не уверен.              Эта неуверенность убьёт кого-то. Возможно тысячи людей.              Я трачу вечность на то, чтобы поверить в правильность выбранного решения.              В конце концов, я должен спасти её от самой себя.       

***

      Я посылаю ей патронус, назначая встречу у меня в квартире. Она приходит в том же платье, будто не обременяет себя сменой гардероба, — только оно уже очищено от крови, — но я вижу слабые следы крови около её губ.              — Ты придумал? — спрашивает она, проходя в мою квартиру и окидывая обстановку скучающим взглядом.              Я не сразу понимаю, что речь о крестражах, и морщусь, думая, что она подловила меня, прочитав мои мысли, но спустя пару секунд заминки осознаю, что это невозможно. Я должен взять себя в руки, поставив стену окклюменции, чтобы исполнить задуманное.              — Да, я хочу тебе помочь, но сперва расскажи подробнее о своём плане, — отвечаю я, чувствуя, как мелко дрожат кончики пальцев.              Она разворачивается ко мне спиной, принимаясь расхаживать по комнате, и навязчивая мысль о том, что я действительно должен сделать, мелькает в голове подобно надоедливому насекомому.              Я медлю. Знаю, что только тяну грёбаное время, но мне просто хочется насладиться в последний раз её образом перед глазами.              Я никогда так не любил прежде. Так, что воображал, будто у нас могла бы быть вечность. Сейчас у вечности нет времени, а у времени любви.              Она слышит моё приближение, но я достаточно уверен в том, что она мне доверяет, потому что знает, что она для меня — всё. Поэтому она и пришла ко мне, знала, что я не смогу ей отказать. Чего она не знает, так это того, что не она одна изменилась. Есть у человека кое-что неизменное: выбор. Выбор полюбить, выбор умереть, быть или не быть, сохранить холод или прогореть. И она свой сделала. Поставив боль утраты на вершину, она выбрала уничтожить её. Сейчас я должен принять своё решение.              Я стою в двух метрах от неё, когда быстро пересекаю пространство между нами. Врываюсь в её тело рукой, ребром ладони чувствуя позвоночник, пальцы обхватывают сердце, и, не давая себе времени передумать, рывком вырываю его из груди.              Её спина расслабляется, и Гермиона падает на колени, а я вслед за ней, прижимая её голову к себе. Через секунду я пытаюсь осознать реальность: я на коленях, держу её чёрное пульсирующее сердце, что я же и изувечил.              В тот момент я впервые в своей жизни чувствую иной вкус. Вкус боли и соли вырвавшихся из глаз слёз. И понимаю, что, сколько бы ни прошло времени, я не забуду в нём послевкусие любви.