Трио

Мы собрались на Бориной кухне вчетвером. Вега – вожак районной шпаны, Бургундий – пьяница-эстет неопределенного возраста, Игорек – фанатик железа и пыльных материнских плат. Собрание замыкал я – рано повзрослевшее дитятко-альфонс, – примостившись на краешке табуретки советских времен. Баба Елизавета Прокофьевна отдала нам ключи от квартиры и лежала в центральной больнице, перетянутая трубками от капельниц. Я ее понимаю – она потеряла целую семью. Лидия убила их всех одним стремительным прыжком на кладбище. Чемпион поэтому и зажимал девчонку, перекрывая ей все пути к выходу, обездвиживая и без того заточенное сознание в недрах Борькиной черепной коробки. Мы сидели в какой-то неловкой вязкой тишине, боясь заговорить. Взирали друг на друга осторожно, будто видели впервые. Силясь угадать невысказанные мысли, которые роились у каждого в голове. - Борей… Лидка, убью! Дура! – не выдержал первым и тихо завыл Бургундий. Его кудрявая нечесанная голова приземлилась на стол с глухим звуком. На лбу по-любому вскочит шишка. Но сейчас нам не до лобовых выпуклостей. Мы продолжаем молчать. А я чувствую все острее, как внутри ширится, разрастается неуловимая пустота, в глубине которой пульсирует боль, распространяя вокруг себя опухоль уныния. Ее не вылечить таблетками или алкоголем. Она там будет всегда. Пульсировать в такт с биением сердца и периодически дергать за один или другой нерв. Я сжимаю губы в плотную линию и впечатываюсь пятой точкой в середину табурета. Мне хочется выть, как загнанному в капкан волку. Предсмертным криком в ночи. Но я молчу, мысленно обхватывая внутри ноющую пустоту, задвигая ее подальше в складки шерстяного свитера. На секунду мне кажется, что я вспоминаю наяву. Сижу сейчас на кухне и лениво болтаю согнутой в колене ногой. Борей сидит напротив, и бубнит мотив «Ветра перемен» из Scorpions. Я подпеваю ему, что-то несуразно мыча, как в хлам пьяная певичка среднестатической пивной. Мой взгляд скользит на часы – 14:20, еще три часа до прихода Ромыча. Можно потрындеть и пошататься по родному району, окучивая возвращающихся со школы перезревших девиц. Но мне лень даже пошевелиться под лучами бьющего из окна солнца. Мои мысли парализованными улитками ползали на поверхности сознания. И я плыл. В тени Бориного присутствия и вселенского покоя. *** Из мыслей меня вырывает звон громыхнувших об стол стаканов. Игорек достает из рюкзака увесистую литровую бутыль самогона. Клюквенного. Но от чего-то представляется, как я зарываю ладони в наваленную передо мной кучу клюквы и раздавливаю ее в кисло-красную кашу. А потом, облизав кожу, пью из стакана маленькими глотками. Вытираю лицо, омываю его соком ягод, смешанного с прозрачными струями спирта. Я растираю виски, пытаясь через них каким-то образом проникнуть до воспаленного мозга. И сжать. Как горсть клюквы. Беспощадно, насильственно выдрать с корнями. И все это смешать в безумном убийственном коктейле, чтобы забыться хотя бы на миг. Вега убирает длинную косу за плечо и наливает по очереди в стоящие недалеко друг от друга пустые стаканы. Он, уверенно, не чокаясь, запрокидывает голову и отправляет первую порцию самогона в закаленный желудок. Вега никогда не бывает пьян. И он всегда молчит. Его глаза управляют нами лучше слов, невозможно прочесть сейчас в них ни капли эмоций. Но я замечаю, что сегодня они темнее и выразительнее. А, может, это от едва заметных пепельного цвета кругов, выступивших на лице. Я стараюсь не смотреть и неторопливым движением беру стакан. Глоток. Первый и самый долгожданный. Успокаиваюсь и пью уже залпом, стукнув зубами о твердое стекло. Через какое-то время картинка в голове перестает дрожать, и вычерчивается пиксель за пикселем в четкий контур. Лидия – теперь я отчетливо вижу перед собой хрупкую фигурку. Обрастая четкими линиями, она выплывает из туманов моего сознания. Улыбается как всегда до боли трогательной улыбкой. Извиняющейся. Словно она снова провинилась. Не стой так застенчиво, подойди. Позови мне Борю. Прошу! А я обещаю, что куплю тебе сто тысяч килограмм барбарисок, и, если хочешь, целый холодильник карамелек дюшес. Но она протестующе мотает головой и замирает, будто силится сказать о том, что никогда не позволяла высказать вслух. Ты испугалась, малышка. Что они задавят тебя, уничтожат. Скрутят в бараний рог и зажмут рот кляпом. Потому что ты маленький, беззащитный ребенок, который никому не верит. Даже Боре, хотя он никогда тебя не обижал. Потому что твое рождение началось с падения и закончилось им же. Борей упал. С велосипеда. Неудачно проехав по крючковатому корню высохшего дуба. Он полетел вниз, содрав кожу с коленей о спицы вращающихся колес. Он закричал, как женщина во время родов, и ты появилась на свет, резко, словно вспышка молнии. Тоненькая и хрупкая, в узких шортах с мальчишескими коленками. Удивленная и на все смотрящая через призму своего девчачьего девственного мировоззрения. Тебя никто не предупредил, что жить – это как пить отравленную хлоркой воду, к вкусу которой привыкаешь. Чьи осадки потом циркулируют по венам, оседая в клетках мышц, под ребрами, в основании позвоночника. Мы вынуждены пить ее в различных вариациях, прокипятив или сырую, с кубиками льда или плавающими дольками лимона. Иногда я прижимал тебя к себе и утыкался носом в шею, вдыхая запах Борькиного шампуня. Выслушивал девичьи детские секреты, о которых даже Борька не знал. А потом ты пила морс, улыбаясь во все двадцать восемь зубов и раскачиваясь на стуле перед зеркалом. Бабушка гладила, перебирала пряди твоих волос, плакала от непроизвольной жалости и умиления. Берегла тебя, как зеницу ока. Но Борьке хотелось курить, он стучал внутри тебя и требовал никотиновой разрядки. Ты таяла, уменьшалась, исчезала в его эгоистичной натуре, всегда почти уступая. Борька казался бездушным по отношению к тебе, но на самом деле он больше всех волновался за тебя. И даже устроил внутримозговую разборку, когда Ромыч упрятал тебя на два дня. Поставил в угол настолько глубоко, что даже Борьке с трудом удалось найти место твоего заключения. 13:20 скоро, и ты пожимаешь плечами. Наспех крошишь зубами последнюю барбариску, заканчивая рисовать акварелью на пожелтевшем альбоме. Один и тот же пейзаж всегда. Дерево и будка с собакой. Ты никогда не заканчивала этот рисунок, у собаки каждый раз оставались недорисованными либо лапа, либо ухо. Но, забывая о времени, ты растягиваешь удовольствие. Макая в стакан кисточку с полузасохшими красками. А затем наспех закрываешь альбом и неловко опрокидываешь стакан. Альбом заливается мутными пятнами. Ты не успеваешь даже заплакать от разочарования. И вглядываешься в меня вопросительным взглядом. «Ничего, Лидия,» – я ободряюще киваю. Нарисуешь завтра, снова. И так по бесконечному кругу. На цыпочках подходишь ко мне, отодвигая в сторону стул. Обнимаешь. До встречи – шепчешь в ухо. И я отпускаю тебя. Мои руки соскальзывают с твоей талии до того, как появится Боря, чтобы вытянуть меня в подъезд за очередной затяжкой помятой Явы.