Нарушая запреты

                           Так надменно окидывать взглядом постороннего, ничего плохого тебе не сделавшего, ещё надо уметь. Этому где-то точно учат — первоклассными стервами не рождаются, в одночасье ими не становятся. Всем своим видом дать понять, насколько ты неимоверно жалкий, ничтожный и не заслуживающий ничего, кроме неприязни и снисходительного отношения к себе, — настоящее искусство. Без лишних слов и переходов на личности опустить и унизить. Растоптать и закопать. Высокомерная же ты сука, Ким Тэхён.       Не выходишь из головы, сколько ни гони тебя прочь.       Он носит только брендовые вещи, курит вейп с ароматом цитрусовых и успевает красоваться серебряными кольцами, нанизанными на изящные длинные пальцы. Укладывает волосы небрежно и стильно и прячет хитрые глаза за очками-авиаторами. Хочет выглядеть круто и модно, как молодой Джонни Дэпп начала девяностых, и ему это удаётся. Девушки, одна лучше другой, так и виснут на нём и отбоя не дают, а он почему-то остаётся настолько равнодушным и холодным, что сильно бьёт по самолюбию. Что с ним не так, не обнаглел ли часом?       Была бы воля, Чон Чонгук никогда бы не пересёкся с ним во второй раз, но злополучная вечеринка, на которую была приглашена его младшая сестра, вынудила пойти наперекор самому себе. Одну девчонку отпускать нельзя — этот засранец появится здесь и может понаделать чего угодно, что только взбредёт в голову: угостит коктейлем и подсыплет незаметно всякой дури, соблазнит и заманит к себе, переспит и бросит, как ненужную использованную не раз куклу. Ким Тэхён, по всей видимости, не ищет лёгких путей, поэтому обязательно доберётся до той, что безразлично относится к нему и не допускает к себе никого. До той, что миловидна, не глупа и невинна. Такую портить куда интереснее, чем ту, что перепрыгивает с одного случайного партнёра на другого. Шлюхи нынче спросом не пользуются. Шлюхи нынче не в моде.       В зале одна неугомонная молодёжь, успевшая изрядно напиться и поймать кайф от запрещённых веществ, а двадцатипятилетний Чонгук вместо того, чтобы затеряться в тусующейся толпе, наоборот выделяется. Кого-то прямо перед ним тошнит в дорогущую вазу, другого же невменяемого так и тянет залезть на стол, чтобы только привлечь внимание безудержными танцами, запеть невпопад, а в конце на ногах не удержаться и упасть, насмерть ударившись головой. Так заканчивается не любая вечеринка, но сегодня здесь в одном помещении не абы кто, а Чонгук и Тэхён, что значит несчастного случая как ни крути не избежать.       Среди нелепо танцующих под Kavinsky — Odd Look Чонгук наконец находит сестру в паре с каким-то стройным высоким брюнетом. Лиц, к несчастью, он не видит: молодые стоят к нему спиной и слишком увлечены друг другом, чтобы обратить внимание хоть на кого-нибудь, кто втихаря наблюдает за ними. Ладони парня медленно перемещаются с талии на бёдра — это действие завораживает, а сестра лишь смеётся кокетливо и отдаётся ласкам незнакомца, позволившего себе слишком много.       — Вот же сукин сын, — цедит Чон сквозь зубы, хрустит пальцами и расталкивает мешающих ему под ногами.       Он приближается довольно быстро, сметая всех на пути, грубо хватает черноволосого незнакомца за плечо и разворачивает к себе лицом. Резко останавливается, недоумевая. Этого не должно было произойти, сестра не могла из всех выбрать именно его. Ким Тэхёна собственной персоной, надо же такому случиться.       — Ты? Серьёзно?!       — Ну да, я. А ты, прости, кто?       Тэхён не сбрасывает руку, не отталкивает и не закатывает сцен, достойных разве что престижных наград. Нет, это совсем не в его стиле. Потомственные истерички могут спать спокойно — на по достоинству занятые места не претендует. Он всегда действует по-своему, каждый раз оригинально, что сбивает соперников с толку. Главное — определить уязвимое, слабое место. И Тэхён ответно впивается пальцами в предплечье, смотрит прямо в глаза, полные ненависти и негодования. И улыбается. Улыбается так дерзко, нагло и самоуверенно, что хочется со всей дури врезать. Размазать бы красивенькое личико с не менее притягательными глазками в луже крови. Заставить бы захлебнуться собственной кровью, одним точным ударом забыть своё имя.       — Чего ждёшь? Бей. Если только это тебя отрезвит, тогда я весь твой. Действуй, не бойся.       Весь. Твой.       Нет. Тэхён не должен разговаривать с ним в таком духе, в подобных ситуациях не эти слова произносит нормальный гетеросексуальный мужчина, не звучит настолько наигранно манерно. Нельзя, ни под каким предлогом. Время будто замедлило своё течение, а окружающие вокруг остановились и не замечают их больше. Они — напротив друг друга, лицом к лицу, так непростительно близко. Чонгук поклялся себе, что как только выпадет удачный случай, он вмажет Тэхёну так, что никогда не позабудется. А сейчас его кулак повис в воздухе, сердце разрывает грудную клетку, а сам он и шевельнуться не может. Что-то явно мешает ему сделать это грязное дело. Такая прекрасная возможность дать высвободиться гневу наружу, но одновременно так страшно. Отчего же так страшно, Господь Всемилостивый?       — Гук, пожалуйста, не надо. Он не сделал ничего плохого. Честное слово, поверь мне. Мы просто веселились, дурачились. Подумаешь. Успокойся, пойдём домой.       Голос сестры выводит Чонгука из охватившего его странного оцепенения и возвращает обратно в реальный мир. Он отпускает Тэхёна, делает это с особой брезгливостью и демонстративно вытирает о себя руки. Так бы и отшвырнул к стене, разбил бы нос и рот, но подводить младшую сестрёнку на глазах друзей нельзя. Табу. Что бы ни случилось, он дал обещание не вмешиваться — во всём разберётся она сама. Но как же быть, если тебя завели с полуоборота?       — Что на тебя нашло, Гук?       — Чтобы больше не связывалась с такими, как он, — Чонгук говорит достаточно громко, чтобы Тэхён услышал и отреагировал. — Поняла меня?       — С такими, как он, — повторяет Тэхён и берёт со стола бокал с напитком сомнительного качества. Дешёвенькое пойло, очевидно. — Мне даже самому стало интересно, какой это я. Как хорошо ты меня знаешь, Гук? Разве мы знакомы?       — Прошу, не надо…       — Погоди секунду, — горячий темперамент даёт о себе знать, Чонгук выходит из себя моментально и не обращает внимания ни на обеспокоенную сестру, ни на кого-либо ещё. — Слушай внимательно: я тебя насквозь вижу, и ты не представляешь, на что я способен. Моргнуть не успеешь — выверну наизнанку. Только попробуй ещё раз дотронуться до неё…       — И ты оторвёшь мне руки, — невозмутимо заканчивает Тэхён, отпивает из бокала и внезапно морщится. — Фу, ну и гадость редкостная — кто принёс это сюда? Гук, — снова обращается он, — я понял тебя. Я сделаю так, как ты пожелаешь.       Его рубашка с ебучим леопардовым принтом открыта на три верхние пуговицы — это сделано специально, другого объяснения нет, и Чонгук невольно задерживается на гладкой груди. Сука. Его губы слегка приоткрыты в усмешке, и глаза нездорово блестят — он под кайфом, безо всякого сомнения. И ему сейчас всё ни по чём, вслепую пойдёт на любые безрассудные поступки — только дай волю. Эта легкомысленность в нём, сильное волнение, которое он вызывает, и уверенность в себе не восхищают, а наоборот — неимоверно бесят. Он определённо знает, какой эффект производит, и пользуется этим. И прямо сейчас, когда его охуительно-длинные пальцы сжимают бокал всё усерднее, что, кажется, стекло вот-вот треснет, Чонгук одним своим видом выдаёт себя с поличным.       — С моими руками всё будет в порядке. Я не порежусь, Гук.       Вот же обольстительный мерзавец. Он умеет без спросу лезть в чужие мысли и копаться в них — невероятно. И Чонгук жалеет, что вовремя не сказал во всеуслышание самого главного. Что таких, как Ким Тэхён, он вечерами караулит в подворотнях, силком затаскивает туда и избивает до потери сознания; что таких, как Ким Тэхён, вертящих задом то влево, то вправо, он не признаёт за здоровых парней и вряд ли когда-нибудь признает. Видимо, непросто понять, что быть геем и выглядеть как гей не одно и то же. Точно так же, как и принять тот факт, что быть геем не позорно, не аморально, а вполне нормальное явление, но вбитое в голову с детства нелегко искоренить.       Сестра оттаскивает не на шутку заведённого брата в сторону, шепчет что-то на ухо и поскорее уводит из дома, пока не случилось чего-нибудь непоправимого. И поступает верно.       WWH: Это правда? Ты сцепился с второкурсником? Э, мозгов ты так и не поднабрался.       Agust D: Не пора ли планку поднять? Ты бы ещё шпану у школы подкараулил.       WWH: Нет, правда. Что в самом деле стряслось?       JK: За дело должен был получить.       Agust D: За какое такое дело?       JK: Неважно. Не хочу об этом распространяться.       WWH: Наш младший брат совсем без настроения. Сегодня не особо разговорчивый.       Agust D: Ты скажи, если что серьёзное, — мы поможем, не вопрос.       JK: Сам разберусь. Не беспокойтесь за меня, хёны.       WWH: Зуб на кого-то точит.       Agust D: Определённо.       WWH: Хотя бы в общих чертах расскажи, кто он, что из себя представляет?       Agust D: По дурости свяжешься с чьим-то сынком и обзаведёшься геморроем. Не горячись. Поделись лучше или обдумай хорошенько.       WWH: Мы плохого не посоветуем.       JK: Я видел, как он курит. В универе, напротив окна с какой-то студенткой на пару. Смотрел мне прямо в глаза и нарочно сделал долгую затяжку.       Agust D: А должен был в ноги кланяться, разумеется.       JK: Не в этом дело. Это выглядело так… Чёрт возьми, грязно и вызывающе.       Agust D: Кажется, я понял. Будто вбирает член. Да?       WWH: Юнги, тебе на сегодня интернета достаточно. Выходи из чата. И вообще, что за странные ассоциации у вас обоих?       Agust D: Так он из этих, получается?       JK: А что, если нет? Вдруг я ошибся насчёт него?       WWH: О, сомнения. Что-то новенькое.       Agust D: И вправду, звучит странно.       JK: Я не понимаю, о чём вы?       WWH: Может, всё-таки не надо? Юнги, не печатай, сотри.       Agust D: «По статистике, в каждом яром противнике гомосексуалистов скрывается латентный гей». Знаю, хуйня полная, что там за статистика — хрен знает, но не в обиду, выглядит твоя писанина подозрительно. Раньше тебя ничего не останавливало.       WWH: Юнги, зачем…       JK: Судишь по тому, что я написал? Это тоже на тебя не похоже. И вообще, не ты ли сейчас писал, чтобы я повременил и не наломал дров сгоряча?       WWH: Ребят, успокойтесь. Утро вечера мудренее. Не наговорите друг другу лишнего, потом сильно пожалеете.       JK: Неважно, я отключаюсь. Поговорим завтра.       Чонгук видит, как Юнги что-то усердно печатает, может даже представить его лицо, каменное и ничего не выражающее. Пока не выскажется, не успокоится же. Но вопреки всем ожиданиям, Юнги вдруг останавливается и выходит из группы. И не попрощался, вот молодец. Каким же редкостным засранцем он иногда бывает, аж челюсть сводит. Чонгук бросает телефон рядом с собой, судорожно выдыхает и уставляется на висящий на стене плакат любимой актрисы, имя которой он вечно забывает. Загулявшая младшая сестра уже давно спит в соседней комнате, а Чонгуку всё не сидится на месте. Ему тревожно, ему опять дико страшно.       Этот мерзавец не даёт покоя, сколько ни бери себя в руки.       Тэхён примеряет обтягивающие брюки от Celine, с ума сходит от Gucci и носит пирсинг исключительно из белого золота. Любит джазовую музыку, предпочитает съёмки в стиле ретро и частенько ездить во Францию. Он ни в чём себе не отказывает, живёт на полную — пока молод, пробует всё, идёт на любой риск. А когда, если не сейчас? Чонгук разузнал о Тэхёне слишком много, даже больше, чем стоило, всего за неделю. Попахивает грёбаным сталкерством, и Чон ненавидит себя за это. За то, что никак не может выкинуть его из головы.

***

      За окном видны знакомые лица — та самая ребятня, что днями ранее веселилась как вне себя, выходит друг за другом и переговаривается между собой. Однако волнует Чонгука совсем другое — проходит долгих полчаса, а сестры всё нет и нет. Пообещала же явиться вовремя, но, как всегда, не изменяет себе и опаздывает. Он вертит в руке телефон и до боли сжимает, периодически смотря на наручные часы. Разгуливает по пустым коридорам, насвистывает мелодию и заглядывает в кабинеты — никого. Абсолютно. Терпение лопается как мыльный пузырь, и Чон спускается. Девчонка, возможно, задерживается в столовой, заболталась с подружками и совсем позабыла о нём. Хотя бы ответила на последнее сообщение и сказала бы, где именно дожидаться. А если случилось что?       — До дома Айю довезёт моя мама. Не беспокойся, Гук. С ней всё будет в порядке.       Чёрт. Только не это. Чонгука от одного его голоса всего передёргивает. Такой глубокий и низкий, запоминающийся тембр — легко позабыть не получится. Потому слышать его больше не хочется, никогда. Он нехотя оборачивается, сдерживая нервный смешок — как же не повезло. Кто-то сверху явно наблюдает за ним и подбрасывает такие вот неловкие ситуации. Смотрит, справится ли на этот раз с эмоциями или нет? Должно быть, весьма забавное развлечение испытывать людей на прочность. Особенно тех, что уже готовы сорваться с обрыва.       — Мою Айю. Без моего ведома, без предупреждения. Да кто ты вообще такой?       — Между мной и Айю ничего нет, поверь мне на слово. Она моя подруга, — Тэхён подходит ближе, покусывает ноготь большого пальца и постукивает невысокими каблуками. Непослушные пряди падают на глаза и скрывают прямой, откровенный взгляд. Ни колец, ни пирсинга, ни слегка подкрашенных губ. Он выглядит божественно даже в повседневной жизни, но Чон это упрямо отрицает. — Почему ты так недолюбливаешь меня, Гук? Я же ничего плохого тебе не сделал.       — Во-первых, прекращай это, — Чонгук облизывает губы и делает глубокий вдох — только бы не сорваться. — Не называй меня «Гук». Я намного старше тебя, так что следи за языком.       — А как мне тогда тебя называть? Чонгук-хён? Или, может быть, мистер Чон? Так тебя устроит?       — Никак меня не устроит. И не подмазывайся — жалко смотришься.       — Я и не пытаюсь. Я просто хочу наладить с тобой контакт, а ты даже этого мне не позволяешь. Почему? В чём я провинился, объясни?       — Серьёзно? Да ты нарываешься, я вижу…       Чон не рассчитывает силы и грубо хватает Тэхёна, нисколько не сопротивляющегося его напору. Совсем. Этот наглый мальчишка просто крушит все ожидания мигом, при этом ничего особо не предпринимая. Он лишь смотрит непонимающе, разрешает толкнуть себя к стене и больно ударяется спиной.       — Сопротивляйся, — Чонгук не ослабляет хватки и понимает, что ещё неистовее заводится. — Ну ответь мне, как мужчина мужчине. Ударь меня! Смелее!       — Я не хочу делать тебе больно, Гук. Прости.       — Что? Да что ты несёшь вообще?!       — Прости, что не могу быть таким, каким хочешь меня видеть.       Чон мгновенно теряется в мыслях. Запутывается в неоднозначных ощущениях, эмоциях — он больше не может контролировать ситуацию. Не может восстановить связь с собой настоящим. Но настоящим ли? Что всё это значит тогда? Что вообще, блядь, происходит? Только совсем недавно Тэхён смотрел на него свысока, оскорбил одним уничижительным взглядом, а сейчас… Это слёзы? Невозможно. До Чонгука внезапно доходит: Тэхён даже не помнит его, не помнит первой роковой встречи с ним. Мимолётной — одними глазами. И от этой мысли, такой неуместной и в то же время простой и всё проясняющей, становится не по себе.       Дороги назад уже нет — ладони Тэхёна накрывают твёрдые кулаки и сжимают на своей часто вздымающейся груди. Так мягко и осторожно, что внутри всё закипает — бушующее пламя разгорается сильнее и постепенно добирается до хрупкого самообладания, готовясь уничтожить и его. Осталось совсем немного, чтобы опустить Чонгука на колени и вынудить сдаться.       — Я всё понимаю: ты ненавидишь таких, как я. Но узнай ты меня поближе, я понравлюсь тебе.       — Ближе? — Чон приходит в бешенство и цепляется за грудки ещё сильнее. — На что намекаешь, а?       — Ты хочешь меня. Так сильно хочешь, что боишься признаться в этом самому себе. Никто ведь не поймёт тебя, а ты так зависим от мнения окружающих.       И он снова попадает точно в цель — меткий же стрелок. Чонгука действительно заботит, что подумают о нём знакомые и близкие друзья, старается быть правильным и идеальным во всех отношениях, забывая о самом главном. Пытаясь угодить всем и каждому, чтобы только понравиться и заслужить хорошую репутацию, можно потерять себя. Можно позабыть о том, чего на самом деле хочется самому.       Но Чонгук упорно отрицает и это, признать его слова за правду значит потерпеть поражение. И он снова ударяет Тэхёна спиной о стену, слышит сдавленный вздох и так хочет повернуть время вспять. Только бы не видеть этих жалостливых глаз, не чувствовать волнующего аромата кожи и не допускать мысли о том, чтобы стереть с лица его слёзы. Какое же гадкое ощущение, ощущение собственного бессилия и слабости перед ним. Перед Ким Тэхёном.       — Нет, — Чон прикрывает веки, почти касается лбом чужого лба и одёргивает себя.       — Тогда отпусти и уходи. И я тебя больше не потревожу.       Но отпустить не может, что-то явно мешает ему отстраниться и сделать вид, будто ничего не произошло. Как иронично: Чонгука должно было тошнить от него, а вместо этого он ощущает себя самым последним человеком. За что он снова и снова бьёт Тэхёна, за что оставляет синяки на его теле и оскорбляет самыми обидными словами? Сломать бы себе руки и вырвать грязный язык. Нет, он никуда не уйдёт, и ему этого не позволит.       — Я не могу. Не… могу.       И чтобы только не повторить заученные действия, что ему вдолбили и навязали, Чон притягивает Тэхёна к себе за шею и больно впивается в губы, толкая к двери мужской раздевалки. Для него это неожиданность — пойти на поводу собственных демонов и пустится во все тяжкие; для Тэхёна — именно то, чего он так упорно добивался. Соблазнить Чонгука оказалось проще-простого, а раскрыть его и подчинить себе и подавно. Дверь распахивается на удивление легко, и Чон, не разрывая поцелуя, полного ненависти и отчаяния, пальцами нащупывает защёлку и запирается. Так, по его мнению, и начинаются любые истории катастрофического масштаба с неизбежно печальным исходом.       Губы Тэхёна удивительно мягкие, чувственные и немного влажные. О поцелуях с ним можно только мечтать — ещё никто не доводил Чонгука до такого дикого исступления, граничащего с безумием. Он отвечает на поцелуи исступлённо страстно, кончиком языка проходится по верхней губе и прикусывает нижнюю, оттягивая. И на все эти заигрывания Чонгук реагирует очень бурно, даже агрессивно. Он углубляет поцелуй и инстинктивно старается прижаться ближе, насколько это возможно. И насытиться не может. Тэхён вздрагивает от каждого интимного прикосновения, подставляется под сильные руки, требовательно изучающие стройное тело. Это явно наказание свыше — сопротивляться бесполезно, мальчишка одурманивает похлеще любого горячительного напитка. Тэхён не успевает опомниться, чувствуя, как его толкают на ближайшую скамью — он ложится спиной и с вожделением смотрит на Чона, властно возвышающегося над ним.       — Почему целуешь меня, если я так противен тебе? — полушёпотом спрашивает Тэхён, пока с него, не расстёгивая пуговиц, срывают рубашку и устраиваются между широко разведённых ног. — Можешь просто грубо воспользоваться мной, к чему эти нежности?       — Нежности? — Чонгук хватает Тэхёна за тонкие запястья и заводит руки над головой. — Не зазнавайся. Всего лишь сравняю счёты — будет тебе уроком вести себя со мной как последняя сука. Клянусь: ни один твой следующий партнёр не встанет со мной рядом, а о новой встрече можно и не мечтать. Такое больше никогда не повторится.       — Ты хочешь, чтобы я никогда о тебе не позабыл, — в ответ Тэхён улыбается, пропуская обидные слова мимо ушей. Они ничего не значат: Чон противоречит себе с самого начала и делает всё с точностью до наоборот. — Придётся очень хорошо постараться.       Провоцирует. Изгибается в спине так плавно и по-кошачьи грациозно, что отвести глаз невозможно. Стыдно же должно быть, наглец.       — Я могу сделать больно, прекращай.       — Ну так делай, чего ждёшь? Я же весь твой. Со мной ты можешь позволить себе всё, что только захочешь.       И как же хочется распробовать его всего и заставить захлебнуться в ни с чем не сравнимом наслаждении. Бешеное желание овладеть Тэхёном — слишком мучительное, невыносимое, лишает возможности мыслить ясно. Это всё настолько неправильно, выходит за рамки дозволенного и всего приличного, что возбуждает. Всё постыдное и запрещённое сильно манит и притягивает магнитом, и Чонгук готов утонуть в непростительно сладком грехе, зная, что никто из святых не простит ему этого. Никогда.       — Только есть одно «но». Позволь показать.       — Меня не интересуют твои пирсинги и татуировки, — отвечает Чон, всё же замечая под пупком красиво выбитое, маленькое «V».       — Гук, — Тэхён облизывает губы и снова одаривает сияющей улыбкой, — то, что ты увидишь, сильно изменит твоё мнение обо мне.       Тэхён легко расправляется со шнуровкой брюк, стягивает с себя одежду и бросает в сторону шкафчиков. А как только длинные пальцы касаются резинки нижнего белья, Чон останавливает его, отодвигает края мешающей ткани и дотрагивается влажной разгорячённой промежности, сжимая в ладони. Ахает при виде у себя на пальцах смазки, растягивающейся в тонкую ниточку. Охуеть можно от того, насколько мальчишка мокрый и горячий — от одного прикосновения Тэхён застонал и податливо выгнулся, раздвигая ноги и хватаясь за руку, что умело приступила массировать набухающий клитор мягкими круговыми движениями. Весь задрожал, всё больше раскрываясь, пока умелые пальцы утопали в жаркой влаге.       «V» — никакая не Вендетта и даже не Виктори. Отныне «V» значит совсем другое.       — Тае Тае? Да ты весь течёшь, малыш.       — Малыш? — шепчет Тэхён, судорожно выдыхая. — Получается, я сумел тебя впечатлить?       В ответ Чон медленно опускается вниз, избавляется от намокшего нижнего белья и как в поощрение за покладистость и послушание целует гладкий пах. Конечно, ему нравится — даже слов не нашёл. Он смачивает губы слюной и касается ими взбудораженной промежности, смотря Тэхёну прямо в потемневшие глаза. А у Тэхёна внизу приятно тянет от нарастающего возбуждения, пальцы на ногах поджимаются, и голос почти срывается на крик. Какой же он громкий, чёрт его дери, — сейчас же все, кому не лень, сбегутся сюда. Чон шлёпает его по бедру и не прекращает будоражить ласками, языком касается чувствительного клитора и начинает посасывать. Умело и мягко, подразнивая и щекоча. Прикрывает веки и снова целует, жадно и с чувством, видя, как Тэхён весь напрягается под ним и надсадно выдыхает.       — Зачем? Зачем ты это делаешь, Гук?       — На обычный трах и не рассчитывай, Тае Тае.       — Ты же ненавидишь меня. Собирался взять грубо, выместить на мне всю злобу.       — Ничего я там не собирался. Я не конченный ублюдок. Издеваться над тобой в таком вот состоянии я и не думал.       — Гук… что в самом деле происходит?       Чон сплёвывает, слюна от кончика его языка свисает и тянется слишком развратно и грязно, и Тэхён не успевает опомниться, безбожно скуля и закатывая глаза. Ловкие пальцы проходятся вдоль мокрых складок, тщательно распределяют естественную смазку, и Чонгук снова приникает губами к набухшему клитору, вылизывает его и смакует, вынуждает Тэхёна сходить с ума, пальцами зарываться в волосы и притягивать к себе ближе, ощущая внизу горячее дыхание. Весь привычный мир разваливается прямо на глазах и собирается заново по осколкам, приобретая новые краски. Чонгук единственный в своём роде, совершенный любовник — такого только вылюбливать до полного изнеможения. И как же он, чёрт возьми, искусен в оральных ласках. То, как ублажает Чонгук, позабыть будет нереально, и Тэхён нисколько не жалеет, что отдался ему целиком. Если суждено умереть в его руках от невероятного наслаждения, а после — страдать без всего этого, то так тому и быть.       На Тэхёне ничего, кроме одной распахнутой рубашки с оторванными на ней пуговицами. Его ноги широко расставлены в стороны, а на талии — крепкие руки Чона, не позволяющие двинуться с места. Подчиняя себе полностью, он оставляет влажную дорожку от гладко выбритого паха до пупка, покрывает лёгкими засосами плоский живот и приникает губами к чувствительным соскам, посасывая поочерёдно и массируя. Нестерпимо зацеловывает мокрую от пота кожу на ключицах и шее, и добирается до искусанных от удовольствия покрасневших губ.       — Подними ноги и закинь мне на плечи, малыш, — шепчет он на ухо, кусает мочку и сладко целует.       И Тэхён жалобно стонет в поцелуй, как только чувствует твёрдый упругий член, плавно входящий в разгорячённое, раскрытое пальцами влагалище. Чон аккуратно погружает крупную головку, настойчиво вжимается бёдрами и отстраняется, начиная медленно и ровно вбиваться в Тэхёна, придерживая за ноги. Чонгук трахается непревзойдённо, как хорошо смазанный механизм, точными толчками попадает по самой чувствительной точке и медленно доводит до исступления. Держит за голени и целует щиколотки, наблюдает за отменной реакцией на балдеющем лице и доставляет ещё больше удовольствия. Не даёт успеть привыкнуть и опомниться, как начинает входить жёстче и безжалостнее, не вынимая, грубее и увереннее, настойчивее и энергичнее. Они стонут друг другу всякое бессвязное, первое, что приходит в одурманенную голову, держатся друг за друга, цепляясь намертво. Не умереть бы от переизбытка ощущений, от невыносимо оглушительного оргазма, что вот-вот настигнет. Так скоро. Оба дышат тяжело и загнанно, наслаждаются звуками соприкосновения кожи о кожу и неприличными стонами, что срываются с губ при каждом рваном толчке.       Чон Чонгук дорвался-таки до того, чего так упорно избегал. До прекрасного юного тела, податливо принимающего его в себя.       — Умоляю, продолжай. Наказывай меня! Я заслужил… это. Я заслужил.       И Чон потакает его капризам. Он не сбавляет темпа и вбивается гораздо глубже, успевая подразнивать несчастного мальчишку, доведённого до отчаянного состояния. Он резко останавливается, усердно потирает клитор и снова начинает интенсивнее двигать бёдрами, кайфуя от невъебенной тесноты и узости. В помещении становится слишком жарко и душно, дышать невозможно и сердце бешено колотится — ещё немного и точно остановится. Тэхён крепко сжимает в себе член, подаётся навстречу и никак не может подстроиться под бешенный ритм. Что же Чон творит с ним такое? Будто всю душу вытрахивает, нисколько не щадя. Словами не выразить как хорошо, ещё никогда не приходилось испытывать нечто подобное. Ни с кем.       — Гук… Гук, сожми моё горло. Придуши меня, сильно. Скорее.       — А без мазохизма обойтись нельзя? — негодует Чонгук, обливается весь потом и продолжает растягивать тугое влагалище, вколачиваясь до упора.       — Так оргазм будет ярче. Я знаю, что говорю. Прошу… сделай это со мной.       Развратник Тае Тае. Всё никак не уймётся.       Находясь совсем на грани, Тэхён чувствует на шее желанные пальцы, сжимающие и крепко впивающиеся в кожу. И как только его лишают воздуха, он сразу же кончает — бурно, с громким стоном, остро ощущая каждую пульсацию. Чонгук не останавливается и финальными толчками добивает себя, резко вынимая и обильно заливая густой спермой живот. Тонкая струйка попадает на зацелованную грудь, Тэхён пальцами размазывает на себе капли семени и касается раскрасневшихся губ, замечая в глазах напротив неподдельное восхищение с примесью лёгкого замешательства. И Тэхёна целуют, безжалостно и пылко, прижимаются к нему всем телом и обнимают так сильно и с неистовством, будто боятся потерять.       Ведь так и случится, и это неизбежно.       На этом лучшие минуты превращаются в ничтожные, ничего не значащие воспоминания. Возвращение в реальность — самое неприятное явление, и за собой оно приносит жгучее сожаление о случившемся, что грызёт изнутри и не даёт покоя. Становится так мерзко от себя, так невыносимо тошно от человека, находящегося рядом. И всё потому страх стать непонятым близкими и друзьями — сильнее, чем довериться своему сердцу, что теперь так желает одного единственного.       — Я должен признаться, — говорит Тэхён спустя время, вытираясь влажными салфетками, найденными в чьей-то спортивной сумке на полу. — Я подружился с Айю, чтобы познакомиться с тобой. Было так интересно узнать, какой ты на самом деле. Думаешь, я не знал, как ты поступал с теми, кто, как оказалось, ничем не отличается от тебя?       — Вот как? Чтобы я больше тебя не слышал, — грубо обрывает Чонгук, расхаживая по помещению в поисках бутылки с водой. Особой нужды в ней нет, просто зрительного контакта хочется избежать. — Всё, что произошло между нами, для меня ничего не значит. Ты мне не нужен, Ким Тэхён.       Больше не Тае Тае. Больше никакого пламени во взгляде и неконтролируемой животной страсти. Всё кончено.       — Честно?       — Да.       — Ладно, — кивает Тэхён, понимая, что сам подписался на это. — Будь по-твоему. Не хочу ругаться с тобой.       — Хотел вывести меня на чистую воду? Да?       — А у меня не получилось, Гук? Ты правда так считаешь?       — Если разболтаешь кому-нибудь…       — То ты убьёшь меня. Я всё понял. Я и не собирался этого делать. Гук, постой.       — Чего ещё? Я ухожу.       — Мне понравилось. Мне, правда, очень сильно понравилось. Хочу просто, чтобы ты знал об этом. У тебя получилось засесть у меня в голове.       Чон останавливается у двери и не двигается. Его всего трясёт, и это не ускользает от внимания Тэхёна, так сильно желающего остановить его и успокоить.       — Ответь мне, пожалуйста. Почему ты целовал меня? Когда ничего не чувствуют, так не целуют, как это делал ты.       «Потому что твои губы самые лучшие из всех, что довелось мне целовать».       Но он ничего не отвечает и уходит, закрывая за собой дверь. Тэхён остаётся наедине с мыслями, в разорванной рубашке, покусанными губами и электронной сигаретой, зажатой между изящно длинными пальцами, что совсем недавно царапали чужую спину. Так вот как выглядит заигравшийся прекрасный мальчик, брошенный разбитым вдребезги.       А как сейчас выглядит Чонгук? Что у него творится на душе?       Из коридора доносится какой-то шум. Стеклянный стенд с фотографиями лучших учащихся разносят, с особой остервенелостью ломая на части.