Три свидания

Почему он так, бездна задери, нервничает? Они ведь уже виделись и даже хорошо провели время вместе. Аякс, к сожалению, не знает ответа на этот вопрос. Он уже в пятый раз обходит комнату и в десятый подходит к зеркалу, чтобы осмотреть себя, но волнение от этого становится лишь сильнее, что вновь приводит его к тем же повторяющимся действиям. «Да чтоб тебя, все ведь нормально. Это всего лишь Ричард. Ричард и балет. Ничего страшного. Совершенно ничего, — Аякс делает глубокий вдох-выдох. — А вдруг я слишком громко кашляну и на меня все обернутся?» — однако навязчивые мысли не уходят ни на миг — не помогает даже дыхательная практика. Возможно, проблема в том, что он слишком устал после смены и сейчас не способен мыслить трезво. Чайльд надеялся, что после работы он наоборот будет достаточно уставшим, чтобы не загоняться по любому поводу. Но вот он здесь — поправляет прическу у зеркала в одиннадцатый раз. От нервных расхаживаний туда-сюда его отвлекает пиликнувший телефон и короткое «Выходи», высветившееся на экране. Сердце застревает в горле, Тарталья сглатывает — вот и настал час их встречи. «Не оплошай, не оплошай, главное не оплошай». На самом деле, Тарталья гораздо меньше волновался перед их первым свиданием — все его тревожные мысли были в основном связаны с богатством Панталоне и тем, уместно ли Аякс будет смотреться в столь шикарном месте, как «Ваншу». Он не переживал — скорее чувствовал себя неловко из-за трат, которые взял на себя Ричард. Однако сейчас, когда они были лично знакомы и, к тому же, довольно сблизились за время постоянных переписок, Тарталья переживал не только по поводу количества денег, которое Панталоне планирует на него потратить, но еще и насчет впечатления, которое он произведет. Умом Чайльд понимает: он Ричарду понравился — то четко прослеживалось по его взглядам и жестам на свидании. Флиртующие сообщения тоже о многом говорят — по крайней мере, Аяксу хочется верить, что они флиртующие. Глубоко вздохнув, Тарталья в последний раз пытается уложить волосы, но через минуту смиряется: его кудри не поддаются дрессировке. Окончательно сдавшись, он решительно разворачивается и направляется к выходу. — Тоня! Я гулять, буду поздно! — громко оповещает Аякс. Братья, скорее всего, снова заперлись в комнате с его ноутбуком, чтобы поиграть в очередную игру. Тоня, как всегда, остается за старшую. — Хорошо, братишка! Повеселись! — доносится откуда-то с кухни, и Чайльд, удовлетворенно улыбнувшись, обувается, надевает куртку и выходит на улицу. За последние пару недель на улице сильно похолодало — оно и неудивительно: дело близится к зиме. Выдохнув пар, Аякс тут же встречается взглядом с Ричардом, вышедшим из машины. Он стоит, подперев бедром автомобиль и смотрит куда-то в серое небо, не сразу замечая вышедшего Аякса. Под расстегнутым черным пальто Тарталья разглядывает водолазку того же цвета и строгие штаны. «Сегодня он оделся попроще, — замечает он. — Но ему все равно идет», — Панталоне, словно прочитав его мысли, поднимает взгляд и слегка улыбается ему, отчего щеки тут же опаляет жар. Давно пора привыкнуть, что при Панталоне он обречен быть постоянно смущающимся от любого жеста бедным студентом. — Привет, — здоровается Ричард, отлипая от машины и делая шаг навстречу Аяксу. Тот неловко мнется, а после все же подходит ближе. — Привет, — он не уверен, что делают люди на втором свидании: как ему следует поздороваться? Обнять? Поцеловать в щеку? Пожать друг другу руки? Последняя идея как-то совсем выбивается из логического ряда. Какие руки?! Они ведь не приятели какие-то, которые собираются идти в бар вместе. Это свидание, бездна задери! Даже Аякс понимает, что пожимать руки своему потенциальному партнеру — это как-то странно. В итоге, он обходится легким кивком, и Ричарда это, кажется, совсем не смущает. Он больше не протягивает руку, чтобы поцеловать тыльную сторону его ладони и никак не настаивает на физической близости. Ну, настоящий джентльмен. — Готов? — спрашивает Панталоне как ни в чем не бывало. Тарталья, не доверяя своему голосу, кивает вновь. — Тогда прошу, — он открывает перед Аяксом пассажирскую переднюю дверь авто, и тот безропотно садится внутрь. Захлопнув дверь, Ричард обходит машину и усаживается на водительское место. На этот раз с самого начала никаких водителей — только Панталоне и он. Мысль о том, что к его чувствам прислушиваются, приятно греет изнутри, и Чайльд, не сдержавшись, ярко улыбается. — Что такое? — Ричард, заметив его улыбку, копирует ее, пока пристегивается. Аякс слабо мотает головой. — Ничего. Просто рад, что мы выбрались куда-то еще раз, — и это правда. Если не брать в расчет волнение, Чайльд последние пару дней находился в предвкушении. Они довольно долго не могли пересечься вновь, но вот это, наконец, случилось, и теперь он не может удержать щенячьего восторга от происходящего. Мало того, что его повезут смотреть балет, так он еще и идет вместе с Ричардом. Двойной удар по его сердечку. — Я тоже рад, — его слова звучат искренне, и Чайльд радуется еще больше: значит, их чувства взаимны. — Было бы замечательно, если бы мы виделись чаще, но твой график работы в прямом смысле убивает твою личную жизнь, — Ричард тихо фыркает, и Аякс, поняв, что это всего лишь шутка, широко улыбается. — Я все еще должен кормить свою семью и покупать лекарство отцу, знаешь ли, — он говорит это в шутливой форме, но каждое из его слов — чистая правда. И Панталоне прекрасно знает об этом. В последнее время они много переписывались о прошлом, мечтах, желаниях и, самое главное, настоящем положении дел. Если бы не постоянное смущение в реальности, Аякс бы мог сказать, будто знает этого человека всю жизнь. Но, к сожалению, так свободно Чайльд ощущает себя с ним только в сети. Когда дело касается личных встреч, он тут же превращается в неловкого девственника, хотя даже не является таковым. — Я понимаю, — медленно отвечает Ричард, выруливая со двора Аякса. — Но и ты знаешь, что в любой момент можешь просто позволить мне обеспечивать тебя и твою семью, — он всегда говорит об особенностях их общения прямо, не скрываясь и не облекая правду в красивые слова. С одной стороны, Чайльд ценит в Панталоне эту черту: по крайней мере, он четко знает, чего именно тот ждет от него и что готов дать в ответ. Но с другой, подобная прямота очень смущает, и Аякс каждый раз краснеет как в первый. — Я пока не готов, — тихо отвечает он, надеясь, что Ричард не продолжит эту тему. Стоит отдать его чувству такта должное — больше они об этом не говорят.

***

Они добираются до театра за полчаса. В процессе поездки Аякс узнает, что они едут в Театр Царицы — самый большой и древний театр Снежной. Также Панталоне объясняет, что они идут на популярную постановку «Лебединое озеро». Чайльд лишь слышал о ней, но сам бы никогда не мог подумать, что когда-нибудь сходит на нее. Тем более за чужой счет. Выйдя из машины, Аякс охает — он редко проходит мимо Театра Царицы: университет и его многочисленные подработки располагаются в совершенно другом районе, — и потому от увиденного здания в оформлении позапрошлого столетия дух захватывает. Здание не просто большое — оно огромное. Шикарные колонны, красиво оформленный фасад — Тарталья невольно открывает рот, разглядывая сюжеты, изображенные на высоте. — Рот закрой, а то муха залетит, — с улыбкой в голосе говорят где-то у уха, отчего Аякс вздрагивает и резко оборачивается, едва не сталкиваясь с Ричардом нос к носу. Щеки, опаленные легким морозом, становятся горячими, вмиг согревая его. — Нравится? — спрашивает он, когда Чайльд, не выдержав столь очевидной близости, отступает на шаг. — Да. Впечатляющее здание, — отвечает тот, справившись со смущением. — Тогда тебе точно понравится то, что внутри. Сначала Тарталья не до конца понимает, о чем Ричард говорит, однако стоит ему зайти внутрь, как все сразу становится очевидным. Внутренняя обстановка театра ничуть не уступает внешней: высокие потолки, огромные стеклянные люстры, протяженные балюстрады. Засмотревшись на окружение, Чайльд не сразу замечает, как Панталоне вновь заходит к нему за спину. — Давай помогу снять, — отмерев, Аякс не сразу понимает, чего от него хотят, и, обернувшись, вопросительно приподнимает бровь. — Куртка, — коротко отвечает Ричард, поняв его смятение. — А, — неловко потерев в затылке, Тарталья послушно расстегивает ее и позволяет Панталоне снять ту с него. Никак это не прокомментировав, Ричард забирает его куртку и, сняв свое пальто, направляется к гардеробу. — Жди здесь, — просит он, перед тем как уйти. Оставшись наедине с собой, Аякс вновь начинает глазеть по сторонам и в какой-то момент ловит на себе пару косых взглядов. Он сразу же смущенно перестает смотреть на все с открытым ртом и, старательно не смотря на окружающих, концентрируется на Панталоне, уже возвращающимся обратно. Все-таки ему здесь не место. — Все в порядке? — учтиво спрашивает он. — Да, все хорошо, — тот натянуто улыбается, и, судя по виду, Ричард ему несильно верит, но на ответе не настаивает. — Тогда пойдем, — он улыбается и идет вслед за Ричардом, решив откинуть мысли о чужих взглядах на задворки сознания. Пусть смотрят. Сейчас это не главное.

***

— Вау, какая красота! — восклицает Тарталья, только ступив внутрь царской ложи. Панталоне с улыбкой идет позади него — улыбаться при виде Аякса хочется неимоверно: широко распахнутые в восторге васильковые глаза, чуть приоткрытый от изумления рот — все в нем кричит об искреннем счастье. Ричард рад, что его труды не прошли даром. — Все видно, как на ладони! Я помню, в школе на истории нам рассказывали, что отсюда представления смотрела сама царская семья, — делится он, повернувшись лицом к Ричарду. Тот улыбается шире и подходит ближе. — Это так, — кивает он. — Страшно представить, сколько оно стоит, — на лице Тартальи вмиг проступает уже знакомое выражение вины, и Панталоне качает головой, а после, аккуратно взяв того за руку, проводит вперед, на что Чайльд очаровательно краснеет. — Не думай об этом, — просит он, и Тарталья, тихо вздохнув, кивает. Ричард радуется: по крайней мере, тот не убрал свою руку из его. — Куда мне сесть? — оживленно спрашивает Чайльд, переводя тему разговора. — Куда твоя душа желает. Я купил всю ложу, — невзначай отвечает Панталоне, только после понимая, что только что сказал. Тарталья ведь наверняка снова надумает, будто бы он тратит на него слишком много денег. С другой стороны, как еще ему нужно было ответить? Что никто не пришел на представление? Даже звучит глупо. — Ты что? — переспрашивает Тарталья, видно считая, будто ослышался. — Я купил ее всю, — Панталоне решает: быть честным — значит до конца и режет правду-матку, как она есть. — С ума сошел?! — восклицает он. Ричард видит в его взгляде так много: шок, непринятие, его любимую вину и, совсем немного, детский восторг. Ричард ухватывается за эту его эмоцию и решает идти до конца. — Нет. Хотел, чтобы твой первый поход на балет был запоминающимся, — спокойно отвечает он, проводя Тарталью к передним местам и усаживая его. Тот даже не сразу замечает, что они давно сменили место положения и немного краснеет. Судя по всему, первый шок отошел на второй план и на его место пришло всепоглощающее смущение. — Спасибо. Это мило, — тихо благодарит он, и Ричард, не удержавшись, тянется рукой к лицу Тартальи. Тот замирает и краснеет пуще прежнего, но от руки не отстраняется, позволяя Ричарду накрыть его щеку ладонью. — Ты заслуживаешь лучшего, — негромко произносит он, прежде чем убрать руку, напоследок нежно проведя по коже пальцами. Нечего смущать парня еще сильнее, чем уже есть. Чайльд на это ничего не отвечает. А вскоре представление начинается. Все время, пока Тарталья непрерывно смотрит на сцену, Ричард не может отвести взгляда от него. Он приоткрывает рот, когда балерина выкручивает особо элегантный пируэт, пару раз встает со своего места, чтобы разглядеть события, разворачивающиеся в постановке, получше и даже несколько раз склоняется к Ричарду, чтобы прошептать ему несколько комментариев по поводу увиденного. А что Ричард? Ричард наблюдает. За красиво сверкающими глазами, за восторженным взглядом, за аплодисментами и детскими эмоциями на веснушчатом лице. Ричард смотрит и не может насмотреться. Это он. Ему точно нужен он — и больше никто. «Кажется, Бай Чжу был прав. Я вляпался по самое не могу», — с небольшой ухмылкой думает Панталоне, впервые за все время посмотрев на сцену. Он видел эту постановку миллион раз, и потому не ощущает тех же эмоций, что и Чайльд, но это, пожалуй, самая запоминающаяся из всех, потому что Тарталья рядом все это время. — Ого, уже антракт. Как летит время, — Чайльд, наконец, отлипает от сцены и вновь поворачивается к Ричарду. Их взгляды моментально встречаются. — Это было потрясающе! Я бы никогда не подумал, что балет может мне настолько понравится, — признается он. Панталоне улыбается уголком губ. — Это одна из лучших постановок. Могу понять твой восторг. Я был также впечатлен, когда побывал на балете впервые. Тарталья бодро кивает и хочет сказать что-то еще, однако вместо этого громко зевает. Ричард склоняет голову к плечу. Точно, он же был на работе до этого. Наверняка ужасно устал. — Ой, прости. Я немного устал. Слишком много впечатлений за день, — он ярко улыбается. — Если хочешь, можешь поспать на моем плече на время антракта, — предлагает Панталоне без всякого умысла. Чайльд на это бурно краснеет. — Ты уверен? Это ведь ужасно неудобно, — смущенно произносит Тарталья. Панталоне на это фыркает. — Если б мне было неудобно, стал бы я предлагать? — он поворачивается лицом к сцене и немного дергает плечом, призывая Тарталью лечь. — Давай, ничего не случится от того, что ты полежишь на моем плече несколько минут. Чайльд еще немного размышляет, однако после слов Ричарда расслабляется и неуверенно кивает. — Тогда разбуди меня, когда начнется, — Панталоне кивает в ответ, и Чайльд ложится к нему на плечо, почти моментально погружаясь в дрему. «Насколько же он устает на работе. Хочу, чтобы он никогда больше не работал себе в ущерб», — Ричард ловит себя на этой мысли и улыбается. Бай Чжу слишком хорошо его знает — все его слова в один миг оказываются правдивы. Вскоре антракт заканчивается, и актеры вновь выходят на сцену. Но Панталоне так и не находит в себе сил растолкать спящего Тарталью. Он краем глаза наблюдает за посапывающим Чайльдом, неосознанно обнявшем его во сне; за его трепещущими ресницами и приоткрыми губами, — и не может разбудить его. Оказывается, спящий Тарталья еще более очаровательный, чем бодрствующий. Ричард пропадает в этом парне все сильнее. Он будит его, только когда все заканчивается, хотя, честно говоря, будь его воля, он бы остался здесь на ночь — лишь бы дать Тарталье выспаться. Но нужно идти — иначе их погонят отсюда сотрудники. — Чайльд, поднимайся, — он ласково проводит ладонью по его щеке, и Тарталья, нахмурившись, сонно открывает глаза. Сначала он не понимает, где находится, но вскоре осознает и резко садится ровно, бросая на Панталоне возмущенный взгляд. — Все уже закончилось? Почему ты меня не разбудил? — он выглядит по-настоящему обиженно, и Панталоне разрывается между умилением и виной. — Ты так сладко спал. Не хотел тревожить, — честно признается он. — К тому же, ты выглядел вымотанным. В следующее мгновение лицо Тартальи из обиженного становится тронуто-смущенным, и он отводит взгляд. — Я хотел досмотреть, — он тихо вздыхает без былого осуждения. Ричард, поддавшись моменту, накрывает его ладонь своей. Чайльд не отстраняется, позволяя ему это. — Давай в следующий раз я возьму билет на тот же балет, и ты его досмотришь. Идет? — ласково спрашивает он. Тарталья кивает с легкой улыбкой. — Хорошо. «Он начинает привыкать к тратам на себя. Хорошо», — думает Панталоне. Вскоре они поднимаются и направляются к выходу. — Чего бы ты хотел поесть? — спрашивает он, когда они выходят из театра и отправляются в сторону машины. Чайльд задумывается на мгновение, а после с хитрой улыбкой смотрит на него. — Раз уж ты спросил, я хочу показать тебе свое любимое место, — он закладывает руки назад и бросает на Панталоне озорной взгляд. Тот не до конца понимает причину неожиданного веселья, но все же кивает. — Что ж, буду рад узнать его. Судя по реакции Тартальи, ему следует начать переживать. Уж слишком довольным тот выглядит. Но все потом. Главное — сделать его счастливым.

***

Тарталья легко указывает Ричарду путь до своей любимой шаурмичной и с наслаждением наблюдает за удивлением на обычно спокойном лице. Чайльд не может не улыбнуться — ему захотелось немного попроказничать. Но, с другой стороны, он не соврал. Место действительно его любимое. Ричард, конечно, совсем не вписывается в атмосферу унылого серого переулка, где бегают крысы и пахнет шаурмой, но, Аякс уверен, он и слова не скажет против. — Здесь? — спрашивает Панталоне, переводя взгляд на Чайльда. В нем не читается ни намека на отторжение или брезгливость — лишь затаившийся смех. Кажется, шутку он оценил. — Здесь. Посидишь в машине, пока я сделаю заказ? — он не хочет заходить слишком далеко в своем проказе, и Ричард кивает. Если кто-то увидит его, покупающим шаурму в сомнительном киоске, на следующий же день желтая пресса взорвется от предположений о его вкусовых предпочтениях. — Хорошо. Я подожду, — Аякс кивает и уже собирается выйти, когда Ричард останавливает его, положив руку на плечо. — Погоди, — Чайльд переводит на него вопросительный взгляд. — Держи, — Панталоне достает из кошелька несколько купюр и протягивает ему. — Я не могу позволить студенту платить за нас обоих, — он улыбается уголком губ, когда Чайльд краснеет, но все же принимает деньги и, больше ничего не говоря, выскакивает из машины. Этот мужчина точно сведет его с ума. Подойдя к ларьку, Тарталья стучит в дверку. Когда та открывается, он улыбается: сегодня на смене его давний друг — Кэйа. Сначала он смотрит на Чайльда, после переводит взгляд на машину за его спиной и присвистывает. — Ты где такую тачку откопал? И кто этот мужик на водительском? — он ухмыляется, подпирая голову рукой. — Парень твой? — Кэйа щурит глаз и склоняет голову к плечу, наблюдая за тем, как Аякс смущенно фыркает. — Иди ты. Мы пока не встречаемся, — бубнит он в ответ. Кэйа понимающе хмыкает. — Он выглядит так, будто зарабатывает целое состояние, — замечает он, поднимаясь обратно и начиная готовить. Кэйа знает его заказ и без слов — просто сейчас нужно приготовить в два раза больше. — Он действительно его зарабатывает, — когда Тарталья говорит это, чувствует некую гордость. Он не знает, почему вдруг стал гордиться чужим состоянием, но это чувство тепло распространяется в груди, заставляя пальцы подрагивать. — О-о-о, тогда держись за него, Аякс. А то уведут. Ой, уведут, — причитает Кэйа, заворачивая шаурму в пакетики и протягивая Тарталье. Тот забирает ее, в ответ отдавая деньги. Кэйа отсчитывает сдачу. — Да иди ты. Уведут — значит не судьба, — фыркнув, он принимает сдачу и, решая больше не продолжать этот абсурдный диалог, разворачивается, чтобы уйти. — Пока-пока, Аякс! Не забывайте предохраняться! — слышит Чайльд вдогонку, чувствуя, как алеют уши. Да чтоб он провалился к чертовой бездне! Глупый Кэйа! Когда Тарталья возвращается в машину, то замечает, что у Ричарда все это время было открыто окно. А значит, он мог слышать их разговор и, судя по лицу, действительно слышал. Стыдно становится в два раза сильнее. — Какой у тебя интересный друг, — судя по всему, Ричард едва удерживается от смешка, но предусмотрительно не подшучивает над Аяксом. Вздохнув, он протягивает ему шаурму. — Да, он бывает слишком… слишком. Прости за это, — он разворачивает свою еду и быстро кусает, чтобы хоть как-то отвлечь себя. — Ничего, — Панталоне качает головой. — Но «Аякс»? Ты вроде Чайльд, — а, так вот что его заинтересовало больше всего. Дожевав, Тарталья отвечает: — Да, это оба моих имени. Аякс — домашнее имя. На лице Ричарда проступает понимание. — Ах. В Снежной ребенку дается несколько имен. Домашнее имя — то, как его назвали при рождении. Как правило, таким образом к человеку обращается семья и самые близкие друзья. Имя в миру — это имя, которое дается ребенку в семь лет. Этим именем ребенок представляется другим людям. Такое имя считается «вежливым», поскольку называть человека домашним именем, не являясь его близким — очень грубо. Аякс редко афиширует свое домашнее имя. Все нужные люди уже знают его, так что это просто не имеет смысла. У него как-то из головы вылетело, что Панталоне может быть интересно узнать его. — А у тебя есть домашнее имя? — спрашивает Чайльд. Раз уж Ричард узнал его, будет честно, если он узнает его имя в ответ. Если он, конечно, выходец из Снежной. — Конечно, — Панталоне кивает. Значит, родился здесь. Интересно. — Скажешь? — если честно, Аяксу очень интересно. Не потому, что он часто интересуется домашними именами других людей, а потому что это Ричард. Ему хочется узнать о нем больше, даже если это будет простое домашнее имя. — Ты будешь смеяться, — к удивлению Тартальи, Панталоне выглядит… смущенным? Он никогда бы не подумал, что когда-нибудь увидит такую эмоцию на его лице. Но, тем не менее, вот она. «Неужели все настолько плохо?» — думает Чайльд. Интерес становится все сильнее. — Обещаю, не буду, — Тарталья уверен в своих силах. Это же глупо — смеяться над чьим-то именем. Ему ведь не пять лет, в конце концов. Панталоне мнется еще несколько мгновений, а после с тихим вздохом произносит: — Регратор. — Ре… что? Ты шутишь? — Тарталья никогда в жизни не встречал такого странного имени. Неужели такие действительно существуют? В груди зарождается смешок, но он усердно его давит. Он обещал. Он должен держаться. — Нет, это мое реальное имя, — спокойно отвечает Панталоне. Нет, Аякс не выдержит. Закрыв рот рукой, он начинает тихо хихикать, и лицо Ричарда становится еще более смущенным. — Ты обещал не смеяться, — возмущается он, и Тарталья честно пытается прекратить сразу же, но это занимает у него чуть больше времени, чем он предполагал. — Знаю-знаю, прости-прости, — выдыхает он, отсмеявшись. — Почему именно такое? Панталоне вздыхает. Судя по всему, такое происходит не впервые, и он уже смирился. Удивительно, как его домашнее имя не проникло в СМИ — те бы наверняка на уши всех поставили. Как можно всерьез воспринимать человека с именем «Регратор»? Аякс не знает. Но PR-менеджер Ричарда отлично справляется со своей задачей — Тарталья не видел ни одной статьи на этот счет. — Мама говорила, что это древнемоншадское имя, которое дают детям, чтобы те были богаты в будущем, — пытаясь удержать лицо, он говорит очень медленно. Чайльд улыбается. — А твоя мама не прогадала с именем. — Пожалуй, — Панталоне ведет плечом. — А какое значение у твоего имени? — с интересом спрашивает он в ответ. — Так звали одного древнего героя. Родители хотели чего-то интересного, вот и взяли это, — Чайльд ведет плечом. На самом деле, его родители странно называли своих детей — их с Тевкром экзотично, а Тоню с Антоном довольно однообразно. Интересно, чем они руководствовались, когда выбирали имена по такому принципу? — Очень красиво. Аякс. Можно мне звать тебя так? — в голосе Ричарда угадывается нежность, и Тарталья непроизвольно заливается краской. Если человек спрашивает разрешения на то, чтобы называть тебя домашним именем, значит, он хочет стать тебе близким человеком. Сердце в груди совершает кульбит. — Х-хорошо, — справившись с волнением, Тарталья хитро улыбается. — В ответ не спрашиваю, — хихикает он, на что Панталоне возводит глаза к небу. — Архонты, дайте мне сил. Чайльд тихо смеется в ответ.

***

Они подъезжают к дому Аякса, когда ночь уже подходит к двум часам, и Чайльд начинает откровенно зевать. Видимо, эффект от дремы в театре уже сошел на нет, и организм начал требовать нормальный сон. Панталоне, завернув в знакомый двор, паркуется и поворачивается к Тарталье. Тот смотрит в ответ. В темноте его васильковые глаза выглядят еще более глубокими, и Панталоне позволяет себе утонуть в них. Если бы те были морем, он бы пошел на самую глубину самостоятельно. — Спасибо за сегодня. Мне все понравилось, — сонно произносит Тарталья, потирая глаз кулаком. Панталоне улыбается. — Я рад это слышать. Он хочет сказать что-то еще, как-то продолжить их закончившийся диалог, когда чувствует на своей щеке чужую ладонь, а после ощущает губы Аякса на своих. Тот целует невинно, совсем слабо, но Ричард все равно ощущает, как в груди взрываются фейерверки. Приятное тепло окутывает его с головы до ног, но он не смеет пошевелиться, чтобы не спугнуть. Вскоре Тарталья отстраняется сам и, смущенно покраснев, отводит взгляд. — Напиши, как доедешь до дома, — бубнит он и, не дав Ричарду ничего сказав в ответ, выскакивает из машины, оставляя того наедине со своими мыслями.