I love uyu

      — С-сука… Минхо устало вполз в свою комнату, обессиленно прислоняясь спиной к холодному лакированному дереву. С ближайшей к нему тумбочки слетел какой-то листок, сброшенный сквозняком, который он поднял, когда слишком резко захлопнул дверь. Даже не думая его подобрать, он безразлично смотрел, как тот неторопливо пикирует на пол. Один. Два. Три. Упал. Они ведь даже толком не поссорились.       По прошествии двух недель с той ночи Джисон, в общем-то, перестал шарахаться от него, как от чумы. Во всяком случае, на людях, и не делал это так демонстративно, как в первые дни. Во время ужинов ввосьмером он не игнорировал намеренно адресованные ему просьбы передать соевый соус, на тренировках и совместных съëмках дурил, даже смеялся над его показушными выходками и в принципе вёл себя, как обычно, словно ничего не случилось, чем доводил Минхо до ручки. Потому что как обычно не было, а Хан его поцеловал. После чего свалил в закат и закрылся на десять ментальных замков, проигнорировав пару жалких попыток Ли в разговор. Минхо с бессильной злостью приложился затылком о дверь. Какой чëрт его за язык тянул? А Джисона?! Щëки снова опаляет жар, когда он вспоминает недавние неловкие съëмки, которые стали своеобразным переломным моментом в их отношениях. Прохлада и гулкая акустика похожей на лофт съëмочной площадки всплывают в памяти Минхо и заставляют неуютно поëжиться. Господи, как же неловко было… Всё происходившее там под внимательным наблюдением камеры, которая словно осуждала их, возвышаясь Оком Саурона, сложно было назвать адекватным взаимодействием двух «соулмейтов». К тому моменту, как их оставили в этой комнатушке, напряжение между ними достигло точки экстремума. Со стороны могло быть не особо заметно, но Ли всем своим существом чувствовал эти изменения: все их шутки были на грани, привычная тактильность ощущалась иначе, взгляды становились тяжелее и задерживались друг на друге дольше, а Чонин резко стал третьим лишним в собственной комнате. Они кружили вокруг друг друга, как голуби в брачный период, но пересекать пресловутую черту ни один из них не решался, и Минхо теперь предполагал, что по разным причинам. Поэтому они продолжали свой полу-шутливый флирт, скиншип, который прикрывал искреннюю необходимость постоянного контакта и много что ещё, за что их гладили по головке и говорили «хороший ход, ребята, рейтинги взлетят». Знал бы кто… И сидя там под прицелом камеры, так близко друг к другу и не имея возможности сесть ближе, буквально вынужденные вести светскую беседу они в какой-то момент столкнулись с реальностью: их отношения все-таки пересекли черту. Во всяком случае, Минхо столкнулся. Диссонанс от того, что он находился с Джисоном наедине, рядом физически не было ни одного человека, а руки распускать всё равно было нельзя, хотя очень хотелось, выбил его из колеи. За Хана он говорить не мог, мог только предполагать, что тот чувствует хотя бы что-то похожее, потому как нёс откровенную ахинею, которая даже по меркам Ли была перебором и в итоге привела их к признанию в любви через разговор о молоке. Вроде смешно. Было бы, будь на месте Джисона кто угодно другой. Минхо в ответ на произнесëнное куда-то в стену предательское «I love uyu» скривил бы лучшую морду лица, которую грех не разобрать на мемы, но нет. И не потому, что лицо, которое получилось у него на самом деле, на мемы пустить нельзя, просто мем этот будет о тупеющих от любви людях. Для осознания этого факта ему не нужно было даже видеть запись, которая, по идее, должна выйти только в ноябре, и хрена с два он её потом посмотрит, ему и без того достаточно стыдно за то, что не сумел среагировать и хотя бы попытаться скрыть то, как даже брошенные в шутку и мимоходом слова любви от Хана подействовали на него. И хотя домой в тот день они возвращались уже отнюдь не в тишине, градус неловкости от этого не снизился. Ли несло больше обычного и мотало по машине, как брошенный со всей силы детский мячик-попрыгунчик. Он клоунадничал и подкалывал сам себя, комментировал всё происходящее за окном и буквально домогался Джисона, тыкая в щеки, рёбра и всякими другими способами пытаясь сделать вид, что всё окей и он не был готов коньки отбросить буквально пару часов назад. Джисон в долгу не оставался и почти истерично хохотал с каждой подобной выходки, вопил, что боится щекотки и не предпринимал даже попытки успокоить кукухой поехавшего хёна. Чонин с Хëнджином, которые ехали с ними в одной машине, только напряжённо переглядывались и молчали всю дорогу, не решаясь раскрыть рта. Им были непонятны причины такого поведения людей, которые обычно в дороге сливались в одно большое мурлыкающее существо и находились в своём мирке, слушая музыку в наушниках на двоих, или просто тихо о чём-то переговариваясь. К вечеру лучше не стало, и Чонин, матерясь, ретировался, принципиально вырубаясь на кровати Ли, пока эти двое продолжали неадекватить в его и Хана комнате, прикрываясь тем, что смотрят аниме. Что это было за аниме Минхо не смог бы вспомнить даже за обещание нового кота: он пытался делать вид, что смотрит, только первые минут десять, после чего его внимание окончательно рассеялось, а давящее ощущение неестественности происходящего и предчувствие, что вот-вот что-то может случиться заскреблись изнутри с новой силой. Это нервировало старшего, и спустя какое-то время его руки снова зажили своей жизнью, начав привычно теребить Хана за всё, до чего дотягивались, чтобы создать хоть какую-то видимость активной деятельности и минимизировать ощущение беспомощности перед неизвестным. Как раз-таки на этот раздражитель Джисон, который с самого момента возвращения в общагу пребывал в задумчиво-заторможенном состоянии, среагировал очень своеобразным способом, который поделил всю жизнь Минхо на «до» и «после», и теперь Ли было паршиво, как никогда в жизни, от осознания, что он всё разрушил. Он не ломанулся вслед за убежавшим парнем только потому, что дрожащее тело отказалось ему повиноваться, и когда Минхо рефлекторно дёрнулся вперёд, чтобы удержать Хана трясущейся рукой, которую тот буквально минуту назад прижимал к матрасу у него над головой, его сразу припечатало обратно к кровати, с которой он беспомощно глядел на захлопнувшуюся дверь. Ли так и пролежал без сна всю ночь в чужой постели, надеясь, что Джисон вернётся и они поговорят, или продолжат, или посмеются и забудут всё, как шутку, он бы принял любой вариант, потому что вынести холодный липкий ужас от осознания того, что только что произошло, Минхо в одиночку был не в силах, а пойти искать его самому было смерти подобно. Ли едва сдерживал слëзы от противоречивых ощущений: губы всё ещё жгло от прикосновений, о которых он уже давно даже мечтать себе не разрешал, а сердце — от горечи, что это всё скорее всего значило так много только для него и он сдал себя со всеми потрохами, а теперь лихорадочно пытался придумать причину, почему Джисон это сделал, чтобы хоть как-то вернуть себе самообладание и не позволить робко зашевелившейся внутри надежде высунуться даже на секунду. В этих потугах он провёл чуть ли не самую долгую ночь в своей сознательной жизни, но Хан не появился ни утром, ни в обед, а когда Минхо столкнулся с ним вечером в коридоре и увидел абсолютно отстранëнное и чужое выражение лица, то понял, что они доигрались, а надежда сдохла в зародыше. У Ли было довольно адекватное восприятие окружающей действительности и того, насколько они близки, и тот факт, что для Джисона он дорог, под сомнение не ставился: он каждый день доказывал это разными способами, зачастую даже не осознавая того, что делает. Однако природу этой привязанности Минхо понять не мог. В отличие от своей собственной. Он попытался поговорить. Не придумать оправдание, типа «накопилось, вот и увлёкся», а честно выложить всё, как есть, и объяснить, что он свыкся с таким положением вещей и ничего от него не требует. Но если Джисон хотел спрятаться, найти его было практически невозможно, и пробегав за ним вхолостую несколько дней, Ли сдался. На смену истеричному страху пришло тупое чувство безысходности, которое вскоре сменилось злостью. Минхо бесило, что Хан уполз в свою нору, отказываясь хотя бы обсудить ситуацию, в которой оказался не он один и которую, к тому же, сам и создал, но пробиться сквозь эту стену не получалось, поэтому весь гнев старшего вырывался наружу хаотичными всплесками язвительности и заставлял его загонять себя в зале до полуобморочного состояния. Он не знал, что двигало Ханом в тот вечер, когда всё покатилось по наклонной, и был честен с собой когда-то давным-давно, когда принял потенциальную безответность своих чувств, но мысли о том, что Джисон не руководствовался в этой ситуации ничем, кроме лозунга «на безрыбье можно и раком», а эмоциональная вовлечённость Ли, которая носила вполне конкретный характер, оказалась для него чересчур, пробуждали в нём желание зарыться с головой в песок и выбраться уже на другой стороне земного шара, потому что принять это на практике оказалось очень больно. Он мог бы удержать себя в руках, мог насладиться тем, о чëм невольно мечтал столько времени, даже если оно было не совсем взаимным и настоящим. Кто знает, может, Джисон в итоге проникся бы концепцией «дружбу сексом не испортишь» и теперь не делал вид, что между ними ничего не было и не бросил разбираться с этим в одиночку. Но Минхо не смог и крупно проебался после двух лет удержания самоконтроля, которому позавидовали бы монахи Шаолинь, и теперь его комфортный мирок, в котором до этого царило бережно хранимое умиротворëнное равновесие, трещал по швам.

***

             — Ты сделал что?! — Чан замер, не донеся до рта палочки с намотанной на них лапшой в офигительно, к слову, вкусном соусе, и уставился на Джисона с выражением лица, которым вдохновился бы Мунк, будь мужик жив-здоров. Когда он продумывал варианты, как бы тактично выбить из Хана признание о том, почему последние две недели они с Минхо ведут себя так, словно на пару убили человека, а теперь, во избежание разоблачения, делают вид, что друг друга не существует и тем самым ощутимо давят другим мемберам на психику, он не ожидал такого быстрого, прямого, и просто такого ответа. — Что из фразы «я поцеловал его, а потом сбежал» ты не расслышал? — Огрызнулся Хан, поморщившись и глядя в одну точку перед собой. По мнению Джисона, Чан попытался вывести его на откровенный разговор с грацией гиппопотама. Было бы проще, поставь он ему ультиматум а-ля «признавайся, или я сотру все твои демки со своего компа», но всë-таки их лидер настолько жёстким не был и, как умел, всегда берёг, и обычно получалось это у него замечательно, вообще-то даже лучше, чем замечательно, но, видимо, предмет их нынешнего разговора был слишком щепетильным даже для него. — Я всё расслышал, я просто… — Австралиец замялся, медленно откладывая палочки и тяжело выдыхая. Расфокусированно уставившись куда-то себе под ноги, он задумчиво закусил губу. — Дай мне минуту, ладно? Хан нервно кивнул. Он догадывался, что рано или поздно гиперответственного Чана утомит их с Ли игра в нейтрально-вежливую молчанку и тот возьмëт дело в свои руки, но морально к этому разговору готов не был. Возможно в какой-то степени ему даже хотелось, чтобы лидер наорал на него за безответственность и за то, что своим поступком он ставит под удар не только себя и Минхо, но и всех остальных в команде. Так было бы легче. Мол, извини, братан, но ты Ромео, он — Джульетта, ваши чувства обречены, можешь спокойно дать заднюю и не мучиться виной за то, что струсил. И возможно как раз поэтому признание так легко слетело у него с языка. Про минуту Чан соврал. Промолчав по меньшей мере три, периодически покусывая губы и хмурясь от собственных мыслей, он в конце концов вздохнул и откинулся на спинку кресла, устало потирая шею. — Так, во-первых… Хан внутренне содрогнулся, прекратив ковырять ногтем уголок студийного стола, за которым они устроили себе внеплановый перекус. Тон хёна не предвещал ничего хорошего. — Во-первых, — повторил Чан, напряжённо всматриваясь в съëжившегося парня, пытаясь перехватить его взгляд, — не жди, что я найду тебе какие-то оправдания и успокою совесть — поступил ты по-скотски при любом раскладе. Я про твой побег с поля боя. Сказал, как ртом. Да Хан и сам это прекрасно понимал, толку-то от этого. Он был инициатором, подтолкнул их обоих к точке невозврата, за которой было неизвестно что, и сам же напугался своих действий. Или, скорее, реакции Минхо на них. Очень бурной реакции. Тело снова прошило судорогой от воспоминаний о собственном имени, задушенным жалобным стоном сорвавшегося с губ старшего, когда под влиянием момента, высших сил, расположения планет на небе или ещё какой херни Хан углубил поцелуй и коснулся его языка своим… — Приём! — Кристофер недовольно щёлкнул пальцами прямо перед его носом, возвращая Хана с небес на землю, но его взгляд немного смягчился, проследив за тем, как сильно младший стиснул руками подлокотники стула, на котором сидел. Старший снова выдохнул. — Я не собираюсь сейчас тебя отчитывать, всё уже сделано. Но с последствиями придётся разбираться. Чан осторожно опустил руку ему на предплечье, задержал на секунду, мягко сжимая, но затем снова откинулся на спинку кресла. — Насчёт всего остального… — Аккуратно продолжил он, рассматривая заставку на мониторе погружëнного в спящий режим компьютера. — Я совру, если скажу, что удивлён тем, что до этого дошло. Впервые с тех пор, как выдал своё чистосердечное, Джисон поднял голову и твёрдо произнёс, глядя ему в глаза: — Покажи мне человека, который удивился бы.       Хан не дурак и никогда им не был. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что происходящее между ними, чем бы оно ни было, балансирует на размытой грани дружбы и называться ею может только с большой натяжкой. Он знал, как Минхо смотрит на него, пока думает, что Хан не замечает, и на самом деле прекрасно понимал причину, но старательно об этом не думал и вместо этого неоднократно ловил себя на том же. Мысленно он частенько блуждал по телу старшего и не мог сказать, где заканчивалось восхищение его навыками и упорством, с которым тот оттачивал каждое движение, и начиналось откровенное желание своими руками исследовать, как эти мышцы перекатываются и сокращаются под горячей кожей, а скудностью воображения Хан не страдал, так что временами эти образы преследовали его по несколько дней. Он любит его, правда, в этом он никогда не врал ни ему, ни себе, ни окружающим и неоднократно признавался, как перед камерами, так и в гораздо более интимной обстановке, где не было места притворству, и поскольку это было правдой, Джисон весьма спокойно её озвучивал, приняв, как факт. Проблема заключалась в том, что он не знал, какая это любовь. У него не было предрассудков или заложенных воспитанием траблов с ориентацией. Равно как и хотя бы одной влюблённости в человека своего пола. До прихода в компанию Джисон пару раз встречался с девушками, оба раза весьма кратковременно, но довольно насыщенно, и к обеим испытывал сильную симпатию. С одной они в итоге сильно не сошлись характерами и поругались на почве несовпадения вкусов в музыке (Хан-и говорил о крутости и свэге хип-хопа, пока она доказывала вечность и глубину тяжёлого рока), а другая была действительно замечательной и нравилась ему очень сильно. У него до сих пор остались прекрасные воспоминания о времени, проведённом вместе, пока она не переехала в другую страну. Однако и в первом, и во втором случае было несколько важных «но»: тогда они были практически детьми и между ними не было ничего серьёзнее робких поцелуев и прогулок за ручку; Хан в принципе был крайне романтичной натурой и легко влюблялся; они обе были девушками. Придя в компанию и встретив Чана, Джисон поначалу чудил от переизбытка эмоций, новых знакомств и внимания, которое его окружало. Он зажимался в коридорах с девочками-трейни, наслаждаясь поцелуями и тем, каким крутым они его считали, пару раз ему даже перепало побольше поцелуев, чем он ходил и неимоверно гордился, и, чего уж греха таить, однажды он чуть не отсосал стажëру, старше его на год, когда, совсем потеряв совесть, накидался соджу с ним на пару. Тогда он спалился пьяным перед Чаном и получил такой пизды, что этим его похождения благополучно закончились, а со временем он вообще окончательно ушёл с головой в работу, сублимируя недостаток романтики в жизни романтикой в аниме. До тех пор, пока не сблизился с Минхо. Джисона колбасило не по-детски в его присутствии, но он никак не мог отделаться от параноидальной идеи, что это состояние — не более чем последствие недостатка секса в молодом здоровом организме, а к Минхо он чувствует абсолютно платоническую любовь и просто проецирует на него свои желания, потому что Ли всегда рядом и ближе него у Хана никого нет, и эти навязчивые мысли постоянно грызли его изнутри, усугубляя и без того прогрессирующую тревожность. Тем не менее, ходить по этой грани и позволять себе наслаждаться захлëстывающими чувствами было настолько приятно, что Хан в итоге доигрался и теперь мы имеем то, что имеем.       — Мне кажется, это логичный исход, учитывая, что вы друг от друга не отлипали, — пожал плечами Чан, делая глоток воды из стоящей рядом бутылки. — Вы оба — молодые парни, вам друг с другом... К-хм... Комфортно. Мягко говоря... У нас столько стресса и нервотрёпки, а давать эмоциям выход негде, разве что на сцене, — он говорил словно сам с собой, задумчиво теребя этикетку на бутылке. — Я не говорю, что это охренеть какая крутая идея — завести отношения внутри группы и надеяться, что с божьей помощью они останутся незамеченными, я не вчера родился, — он серьёзно глянул на Хана, снова возвращаясь к своим мыслям. — И до потолка от счастья тоже прыгать не буду, это лишние заморочки, нам всем придётся перестраиваться под ситуацию и осваиваться в новых обстоятельствах… С каждым словом Крис всё больше погружался в мрачные размышления, выстраивая в голове пошаговый план действий в «новых обстоятельствах», и не замечал, как Джисон пялится на него с отвисшей челюстью. Его натура лидера требовала немедленной систематизации новой информации, которая могла навредить его парням, дабы минимизировать возможный ущерб, предусмотреть все подводные камни, сделать так, чтобы все были счастливы, здоровы, сыты, помыты, одеты… Короче, Бан Чан в своей стихии. — Но я так же не первый день тут работаю и повидал всякого. Вы далеко не первые, и я уверен, что не последние, — он вернул истерзанную бутылку на стол. — Конечно, и фиаско были, но ты бы удивился, узнав, скольким удавалось это проворачивать, — он стрельнул взглядом в младшего. — Ты лично знаком, и то не понял… — Парень задумчиво покачал головой, блуждая где-то далеко в своих мыслях, которые, судя по выражению лица, совсем его не радовали. — Я просто как-то не думал всерьёз, что у нас такое случится, всё хи-хи-ха-ха — и вот… Чан обречённо выдохнул, потирая лицо руками, и наклонился вперёд, упираясь локтями в колени и серьëзно глядя на Хана. — Предупреждаю на берегу: не надейся на «долго и счастливо, легко и радужно», проблемы будут, и будет непросто. Нам всем придётся адаптироваться, вам двоим — тем более. В том, что касается работы — поблажек не жди, ты меня знаешь, я не буду делать скидку на обстоятельства. Но в остальном… — Чан нахмурился, кусая губы, но в конце-концов пришёл к какому-то согласию с самим собой и несколько раз кивнул. — Не думаю, что это невозможно. Если проблема в этом, думаю при условии, что вы будете осторожны, и не будет конфликта с интересами группы, мы что-нибудь… — Так, тормози! — Хан крикнул не своим голосом, вскинув руки вперёд и ошарашенно глядя на вздрогнувшего Криса. — Ты… Что?! — Что? — Чан нахмурился, являя собой образец терпения. — Я не… — Хан запнулся, постепенно осознавая, о чëм был весь этот монолог. — Ты меня понял вообще? Я сказал, что сбежал! — Я не глухой, мне двух твоих «сбежал» было достаточно. И тебе лучше серьёзно подумать над тем, как исправлять этот проëб, потому что характер у Лино… — Хён! — Джисон бесцеремонно перебил старшего, разворачиваясь к нему всем телом. — Проблема в том, что я нихрена не понимаю, что чувствую, — отчеканил парень, с каким-то ожесточением. — Я сбежал не потому, что меня волнует, как скрыть отношения, а потому что… А если скрывать нечего? А он ведь… — Тут Джисон запнулся, язык не поворачивался назвать Чану вещи своими именами. Поджав губы и сдавленно выдохнув, он повторил чуть спокойнее. — Я не знаю, что чувствую. Мы всё время вместе, мы как будто играем в парочку, и всё бы ничего, но это продолжается даже когда никто не видит, и я ведь понимал почему, и мне это… Нравилось. Можно притвориться и не думать… Не думать, что для него это значит вообще другое. — Джисон говорил на повышенных тонах, не замечая, что начинает тараторить. — Я боюсь, что заигрался, Чан. Я уже облажался по-крупному, просто феерически, а если я сейчас дам всему этому зелёный свет, мы наломаем дров, а потом окажется, что все мои чувства были недотрахом, и я реально люблю его только платонически, ты представляешь, что он… Воздух резко кончился, и Джисон вцепился в подлокотники, пытаясь сделать вдох. Снова здорова. Пальцы побелели, пока зажмурившийся парень изо всех сил старался унять дрожь в теле и не поддаться накатившей панике. Чан пересел ближе и крепко сжал чужое плечо, не говоря ни слова. Спустя пару минут нарочито размеренных вдохов и выдохов, Хан снова открыл покрасневшие глаза. — Он мне реально дорог. Просто пиздец как дорог, я не могу… Не могу дать ему надежду, если сам в себе не уверен. Под влиянием ещё не совсем отпустившего приступа голос к концу фразы совсем поплыл, но Хан упрямо закончил мысль. За эти две недели масштаб его самобичевания превысил все допустимые значения. Прекрасно осознавая, какое паскудство он совершил по отношению к чувствам дорогого человека, Хан мучился от вины, которая не давала ему спать по ночам, и изводил себя по кругу. Пока всё это было относительно невинно, Джисон ощущал себя в каком-то моральном домике, словно взаправду ничего не происходит, но собственный несдержанный поступок сделал всё до ужаса реальным, и Хан в этой ситуации показал себя далеко не принцем на белом коне. — Вот так. Я вырыл себе охренеть какую здоровую яму. Он меня после такого держать будет на расстоянии вытянутой руки, даже если я попытаюсь… Ты же знаешь, какой он чувствительный. Строит из себя стерву, а стоит заикнуться, что ты устал — он уже принёс три литра кофе. И даже всматриваться не надо, у него всё на поверхности. Честный, как ребёнок, и весь мир для него — волшебный, как для ребёнка, он недавно заявил, что извинился перед цветком, который Чанбин случайно с тумбы скинул, так он на следующий день зацвёл обратно. Я думал, он шутит, типа, как телефон уговариваешь не тупить… Так нет же, он на меня чуть не обиделся, когда я поржал. И вот весь он такой, говорит, что в сказочную любовь не верит, но если любит — ты себя реально как в сказке чувствуешь… Хан осёкся, когда повернулся к Чану и понял, что тот наблюдает за ним с абсолютно нечитаемым выражением лица. На какое-то время повисла очень громкая тишина, которую старший прервал неожиданно мягким голосом: — Хан-и, я знаю тебя почти пять лет. И я прекрасно помню, что такое — твой недотрах, — он многозначительно приподнял бровь, пока Хан стоически держался, чтобы не залезть от стыда под стол. — А ещё Минхо в команду тоже я привёл. И, как и в случае с каждым, наблюдал, как он поладит с остальными. Хочешь интересный факт? Джисон напрягся, чувствуя, как пульсирует венка на шее. То, каким тоном Чан говорил с ним, нихрена не успокаивало. Появилось ощущение, что он сейчас услышит новость о неизлечимом диагнозе, и всё в поведении старшего говорило о том, что новостью это, ко всему прочему, являлось только для Джисона. — Он у тебя прошёл тогда же, когда Лино окончательно у нас освоился, — безжалостно припечатал Чан. Джисон услышал очень странный звук, будто кто-то пытается открутить сильно проржавевший кран, и ему потребовалось не меньше минуты, чтобы понять, что это был звук, с которым воздух покинул его собственные лёгкие. Пока он не шевелясь таращился на Криса огромными глазами, в его голове происходила перестройка замков из стекла, которые он сам себе талантливо нагромоздил. И стоило последней башне с треском рухнуть, парень осознал простое и безыскусное: — Хён… Кажется, мне пиздец.

***

      Джисон с трудом дождался окна в расписании. С момента разговора с Чаном прошло несколько дней, и, как назло, они все были загружены под завязку. Хан не предпринимал активных действий, не пытался резко сменить вектор поведения с «ничего не знаю, моя хата с краю» на «хён, я кретин, выходи за меня», но шарахаться от Ли, как чёрт от ладана, он постепенно прекращал. Минхо реагировал на это предсказуемо: никак. Когда Хан улыбнулся ему за ужином, он не опустился даже до того, чтобы скептично приподнять бровь, просто с каменным лицом уткнулся взглядом в свою тарелку. И Джисон понимал, что заслужил такое обращение, поэтому продолжал крохотными шажочками приближаться к нему, готовя почву к дальнейшему разговору, внутренне содрогаясь от мысли, что исправить свой поступок он попросту не сможет. К слову о разговоре. Если Джисон скажет, что в душе не ебëт, что ему говорить — он сильно преуменьшит действительность. Профилактическая беседа с Чаном круто вставила ему мозги на место, и теперь не сдерживаемые чересчур беспокойным разумом чувства захлëстывали Хана с огромной силой, и он пока не понимал, как с ними справляться. Он снова начал пялиться на него, пока Ли старательно делал вид, что ничего не видит. Крис же, когда замечал направленный на Минхо тоскливый взгляд, только многозначительно приподнимал бровь, но ничего не говорил и не поторапливал, за что Хан был ему безумно благодарен. В его голове складывались какие-то фантастические планы по захвату самолично возведённой крепости под названием «защитная реакция Ли Минхо». В своих истеричных потугах придумать хоть что-то, он в какой-то момент дошёл до того, что воображал угрожающие жизни ситуации, где он спасает Ли, как Железный Человек, а после романтично извиняется в воздухе на фоне закатного солнца и признаëтся в вечной любви. Поцелуй, хэппи-энд, титры. Пиздец, он безнадёжен. Джисон был талантлив почти во всём, и изведение самого себя на нервы не было исключением. Он снова спал с горем пополам, каждую ночь прокручивая в голове десятки вариантов, и не понимал, что напрягает его больше: ожидание подходящего момента, или то, что он в конце-концов настанет. И неизвестно, насколько далеко он мог бы улететь в свои же мысли на этой тревожной тяге, но его карма решила, что с неё достаточно, и по ироничному стечению обстоятельств подходящий для разговора момент представился тогда, когда Хан его вообще не ждал.       Проснувшись во второй половине дня после очередной бессонной ночи, он недовольно сжался в комок под одеялом и открыл глаза, упираясь взглядом в пустую кровать напротив. В комнате стояла тишина, но, постепенно возвращаясь в реальность из царства Морфея, Хан понял, что тишина куда масштабнее: тихо было во всей общаге. Он недоумëнно нахмурился, а потом в его голове, как детские кубики, постепенно начали выстраиваться в общую картину разрозненные факты, которые он слышал на протяжении последних нескольких дней, а конкретно: кто-то из парней решил провести два свободных дня дома, Хёнджин и Феликс ломанулись в турне по бутикам, а он сам остался в общаге, собираясь посидеть над новым треком с Чаном. Но одного его замученный бессонницей мозг не учёл: Минхо тоже не уехал. По какой причине — непонятно, каждую свободную минуту парень старался проводить с семьёй, и, судя по выражению его лица в тот момент, когда он делился с остальными своими планами, в этот раз он хотел оказаться там ещё больше, чем обычно. Или хотел оказаться подальше отсюда, тут как посмотреть. Ну и поскольку Чан проводил в студии времени больше, чем в собственной постели, так что в общаге его, считай, что есть, что нет, кубики в голове у юного рэпера сложились в одно гигантское «ХАН ДЖИСОН — КРЕТИН» и он подорвался на постели, как ужаленный. Подорвался и замер. В груди противно сдавило от беспокойства, а нагло выдернутое из-под тёплого одеяла тело прошиб озноб. Весь его напряжённый мозговой штурм ни к чему в итоге не привёл, а теперь, когда думать было уже некогда, он до сих пор не знал, что сказать. Нахмурившись, Хан кусал губы и прислушивался к происходящему с той стороны двери. Было слишком тихо. Минхо мог уйти в зал или просто погулять, во избежание встречи с младшим один на один в пустой общаге, это было бы логично. Но какое-то шестое чувство подсказывало Джисону, что, несмотря на гробовую тишину, он здесь не один. Реальность происходящего осела на его плечах неподъëмным грузом. Пока он фантазировал о киношных признаниях, успел в очередной раз сбежать в свой воображаемый мирок, где всё легко и по его правилам, но, как бы это ни было несправедливо, жить приходилось в этом, где помимо его желаний существовали и чужие. Хан нахмурился ещё сильнее. Какого хера он делает?! Внезапно разгоревшаяся злость на самого себя за дурацкую слабость, которая, после всего, была для него непозволительной роскошью, ударила ему в голову. Он виноват. Он сделал больно. Он сейчас пойдёт и всё исправит. Джисон уверенно поднялся на ноги и вышел в коридор.       Минхо был на кухне, это он понял, как только открыл дверь. По всему общежитию разносились божественные запахи запечённого мяса, такого эффекта из них восьмерых мог добиться только Ли. Хан протопал в направлении кухни, но в последнюю секунду резко развернулся на сто восемьдесят и нырнул в находившуюся сбоку ванную. Как бы он ни был уверен, что обязан всё исправить, ноги всё равно подкашивались. Минхо вообще мог не захотеть разговаривать, мог послать его и был бы прав. Но от мысли, что тот идиотский поцелуй станет первым и последним, который Джисон с ним разделит, сердце сдавливало. Хан злобно повернул кран и плеснул себе в лицо холодной водой. Затем прополоскал рот, чтобы смыть мерзкий привкус жёлчи, скопившийся из-за страха. Ну же, соберись. Тебе может стать больно, только вот ведь, какая штука, Минхо — уже, и это твоих рук дело. Ли стоял у окна, опираясь на кухонную тумбу, и смотрел вниз, провожая взглядом каждую проезжающую машину. Большой кот... Остановившись в дверном проёме, Джисон невольно залюбовался, с нежностью глядя на старшего, пока взгляд не выцепил заметные мешки под глазами и залёгшую между бровей складку. Минхо, похоже, тоже плохо спал, а сейчас не замечал чужого присутствия. Внезапно громко сработал таймер духовки, и оба парня подскочили на месте. Минхо обернулся и застыл, глядя на такого же шуганутого Хана. Он не ожидал быть застигнутым врасплох за своими экзистенциальными размышлениями, и, судя по тому, как он смотрел на младшего, эти размышления были на вполне конкретную тему. Пока они пялились друг на друга — Хан с отвисшей челюстью, а Минхо — сжав зубы — у Джисона в голове пронеслась классическая тема из фильмов о Диком Западе, но наваждение рассеялось, когда Ли молча отвернулся и шагнул к духовке, выключая её и открывая дверцу. — Я сейчас закончу и освобожу тут всё, — спокойно сказал старший, вытаскивая мясной рулет. — Можешь отрезать себе, если хочешь. Хан тупо моргал, пока Минхо колдовал над едой. Он сделал надрез, проверяя готовность, удовлетворённо кивнул своим мыслям, ополоснул нож и убрал его на место. Когда он вытер руки и осторожно переставил противень на предусмотрительно приготовленную подставку для горячего, Джисон отмер. Минхо любил готовить и делал это часто. Особенно его вдохновляли мясные блюда, но он частенько экспериментировал, узнавая гастрономические пристрастия младших. В частности Хана, и от его чизкейка тот однажды чуть не откинулся — настолько это получилось вкусно. Но ещё он любил есть, и всегда пробовал то, что получилось, чем бы оно ни было. Джисон всего пару раз видел, чтобы Ли готовил просто для того, чтобы готовить, и оба раза это был способ занять чем-то конструктивным голову и руки, потому что, в противном случае, неизвестно, во что бы это вылилось. Такой своеобразный способ медитации. И теперь, пожелав младшему приятного аппетита, Минхо уже собирался пройти мимо него на выход, когда Джисон схватил его за руку. — Стой. Минхо дёрнуло от прикосновения, а на лице отразилось недоумение, но он быстро совладал с собой и остановился к Хану полу-боком, глядя куда-то в сторону. — Я тороплюсь, у меня тренировка. Пусти, пожалуйста, — попросил Ли монотонным голосом робота, предпринимая вторую попытку уйти, но Джисон вцепился в его руку с невиданной силой и встал, как вкопанный. — Нет. Хён, нет… Нам надо поговорить, — выпалил Хан, совершенно не соображая, что несёт, рука, державшая старшего, задрожала от усилия, с которым он его удерживал. Он знал, что Минхо будет сопротивляться, пока всё предсказуемо. Повезло ещё, что не врезал с разворота, Джисон прямой, как рельсы, бросился с места в карьер от страха, руководствуясь лозунгом «слабоумие и отвага». Отваги, правда, в его случае было маловато. Глаза Минхо сузились в ответ на последние слова, и было видно, как сильно он сжал челюсти. Нехорошо. Он сглотнул и не сказал ни слова, но в том, как он попытался выдернуть руку, было столько злости, что Джисон чуть не уступил, качнувшись на месте. Ключевое слово — «чуть». — Хён, — он вцепился в его предплечье обеими руками, не без усилия разворачивая на себя. — Хён, пожалуйста, выслушай. — Он сам скривился от своих же слов. — Я знаю, что виноват, и не буду оправдываться… — Отпусти. — …ты пытался поговорить со мной, а я не слушал. Я знаю, что поступил как последний… — Хан, отпусти. — Ли уже шипел. — …ты вправе злиться, но, пожалуйста, дай мне пять минут… — Лучше остановись. Сейчас. — …Минхо, клянусь, я поцеловал тебя… — Хватит! Хан вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы Ли кричал. Не вопил, как придурок, на ухо, не перекрикивал музыку, поправляя во время танцев, а кричал, озлобленно, до хрипотцы в голосе и вздувшейся на виске вены. Он никогда не повышал на него голос. Джисон смотрел на Ли огромными глазами до боли сжимая руку и не в силах выдохнуть распирающий лёгкие воздух, заготовленный для прерванной тирады. — Ты не наигрался?! — Минхо развернулся к нему всем телом, больше не пытаясь уйти. Голос скакал, срываясь на высоких гласных. — Да, я пытался! Неделю пытался, бегал за тобой, как придурок, хотел поговорить! Где ты был?! Он кричал, напирая на Хана, голос с каждым словом хрипел всё сильнее. — Ты думаешь, я железный?! Думаешь, легко было держаться, когда ты всё время рядом?! — Он вздрогнул от вырвавшегося наконец признания, но потом тряхнул головой и невесело усмехнулся. Джисон уже и так всё понял, но от этого не стало легче об этом говорить. — Ты ведь знал… Не мог не знать, господи, ты же не слепой! Я понимал, что тебе это не нужно, не навязывал тебе то, что чувствую, я справился с этим, мне было достаточно того, что есть, блять, я даже после случившегося пытался достучаться до тебя, чтобы сказать об этом, но ты мне и шанса не дал! Просто испарился, а я — гадай, зачем ты это сделал?! Джисон замороженно стоял на месте, не в силах пошевелиться и отвести взгляд от потемневших глаз напротив, в которых полыхала такая бессильная ярость, что даже нормально дышать было просто невозможно. Он нервничал перед этим разговором, боялся отказа, реакции старшего, того, что не сможет подобрать нужных слов, чтобы донести, как ему жаль и что он на самом деле чувствует, как по итогу и выходило. Ему казалось, что он боялся вообще всего. Минхо вывернул свою руку и больно схватил его за запястье. — Джисон, зачем?! В тëмных глазах застыли слëзы. Вот теперь Хану было по-настоящему страшно.       На памяти Джисона Минхо плакал дважды. Первый раз — когда ему сказали, что он не дебютирует с остальными: тогда им всем было больно, хотя они знали друг друга всего ничего. Второй раз Хан запомнил на всю жизнь и до сих пор иногда вспоминал с содроганием. Прошлой зимой они возвращались домой с ужина, и Минхо увидел на обочине замёрзшего котёнка. Они побежали с ним в ближайшую круглосуточную ветлечебницу, но в тот год стояли сильные холода, и его маленькое тельце не справилось. Выражение лица Минхо, когда ветеринар сказал им, что помочь уже нельзя, отпечаталось у Хана на сетчатке глаз, и каждый раз, когда оно всплывало в памяти, его всего передёргивало. На тот момент Джисон уже знал, насколько Ли — добрый и чуткий человек. Он очень любил животных, но к кошачьим питал какую-то особую слабость, и этот печальный опыт ранил его гораздо сильнее, чем он мог признать. Минхо тогда проплакал в подушку младшего целую ночь и всю последующую неделю ходил, как в воду опущенный. А потом сделал вид, что ничего не было, но спустя некоторое время Джисон узнал, что он плотно занялся благотворительностью и жертвует деньги кошачьим приютам. В обоих случаях, когда Хан видел его плачущим, он был раздавлен настолько, что не мог удержать свою маску непробиваемого парня. И вот теперь он плакал из-за него. Джисон почти физически ощутил, как кто-то со всей силы врезал ему поддых, собственные глаза защипало, а грудь сдавило так, что сложно было сделать вдох, и Хан уже подумал было, что его сейчас снова перемкнëт, но к своему удивлению обнаружил, что голова соображает совершенно ясно. Правда в ней крутилась только одна мысль: я реально его люблю.       Хан ещё никогда не чувствовал себя таким конченным идиотом.       Минхо уже не кричал, он просто стоял на месте, крупно вздрагивая, и смотрел на Джисона во все глаза, ожидая ответа и по-прежнему удерживая его стальной хваткой. Крупная слеза скатилась по его щеке, и младший инстинктивно протянул руку, осторожно касаясь кожи и смахивая её. Минхо дёрнулся, но с места не сдвинулся, его глаза, которые и без того порой казались стеклянными из-за линз, теперь блестели совсем неестественно, и в них отражалось такое недоумение, что у Джисона защемило сердце. Они же всегда понимали друг друга без слов, почему же в единственном важном вопросе их способность к телепатии дала такой масштабный двусторонний сбой? Решив, что позже ещё раз поругает себя за то, что был таким тупым и так долго не мог разобраться в собственных чувствах, тем самым невольно раня чужие, Джисон аккуратно вывернулся из ослабшей хватки и взял ладони Минхо в свои. Тот замер, как будто вовсе не дыша. Хан крупно сглотнул, собираясь с мыслями, и вдруг понял, что ему больше не страшно. В ушах всё ещё звенел срывающийся голос Ли, сердце громко ухало от переизбытка эмоций, но признание собственных чувств вкупе с внутренне принятым решением больше никогда не становиться причиной его слëз вдруг сделало всё до смешного простым и понятным. Реальным. Джисона словно переключило, и все фантазии лопнули, как мыльный пузырь. Героические полёты в воздухе оборвались благополучным приземлением на холодный ламинат общажной кухоньки, где он держал за руки самого дорогого человека, который у него был, и в его взгляде читал то, что должен был произнести. Джисон вздохнул. — То, что я сейчас скажу, не отменит последние две недели и не исправит того, что я натворил. Я кошмарно виноват перед тобой, и мне всегда будет за это стыдно, что бы я ни делал, — начал Хан полушëпотом. — И я не жду, что ты тут же волшебным образом меня простишь, я… Я правда знал. Всегда знал, наверное. И поэтому струсил, — Джисон крепче сжал его руки, глядя в расширяющиеся с каждым словом влажные глаза. — Я струсил, Минхо. Потому что знал, что чувствуешь ты, но не знал, что чувствую сам. Потому что я хотел поцеловать тебя. И всё ещё хочу… На задворках сознания Хана с космической скоростью проносилось бесчисленное количество совершенно недвусмысленных ситуаций, в которых они регулярно оказывались, и каким же надо было быть мнительным придурком, чтобы после всего этого не понять простую истину. Джисон теперь видел всё абсолютно ясно, хвала небесам, и затопившая его нежность оказалась настолько ошеломляющей, что ему пришлось сделать прерывистый вздох, чтобы немного успокоиться. Он ещё не всё сказал. — Мне понадобилось разбить тебе сердце, чтобы до меня дошло, — Хан мягко гладил его влажные подрагивающие ладони в извиняющемся жесте. — Ты вообще такого не заслужил. Но зато мысль, что я своим поступком разрушил всё разом и больше никогда не смогу к тебе прикоснуться напугала меня настолько, что я понял, что… — Хан тяжело сглотнул вставший в горле комок. — Минхо, я пойму, если ты откажешься, но я не прощу себе, если не скажу этого, ты в любом случае должен знать. Я… — Голос дрогнул. Джисон прочистил горло, чувствуя, как горят щеки, и, превозмогая чудовищное смущение, твёрдо произнёс, глядя ему в глаза: — Я люблю тебя. Простые и привычные слова, произнесённые в постепенно погружающейся в сумерки кухне почему-то вдруг показались Джисону аляповато вырванными из контекста. Он говорил ему это сотню раз, все буквы и слоги те же, но мозг Хана вдруг закоротило от того, насколько это «я люблю тебя» отличалось от прошлых, хотя и то, и другое произносилось искренне. Минхо стоял, не шелохнувшись и плотно сжав губы. Он не моргал, и даже слëзы в глазах застыли, не срываясь, довершая картину полной замороженности. Продолжая гладить его ладони кончиками пальцев так ласково, как только может, Джисон перевёл на них взгляд, не в силах удерживать зрительный контакт. — Я знаю, что мы не в аниме живём, и не будет такого, что сейчас ты на меня набросишься, мы обнимемся, поцелуемся, всё забудем, и заиграет эндинг. К сожалению… — После этих слов Минхо вдруг зашевелился и немного развернул ладони, так что теперь они практически держали друг друга за запястья. — Я очень сильно тебя обидел, пусть и не намеренно. И, может, будет нужно время… Если ты вообще захочешь… Но даже если так — пускай, главное, что ты теперь тоже знаешь. Воцарилась очень долгая тишина. Они по-прежнему не отпускали друг друга, в какой-то момент Джисон поднял взгляд и увидел, что Минхо задумчиво смотрит на их руки, хмурясь и покусывая губу. Потом он тихо подал голос: — То есть, ты… Ты хочешь попробовать? Джисон кивнул. — Да. Хочу. Если ты хочешь, — он медленно протянул руку и коснулся щеки старшего, почти невесомо, не напирая, таким ласковым жестом немного переступая их привычную границу, чтобы показать ему новообретëнную уверенность в своих словах. Минхо коротко вздохнул, его ресницы затрепетали, когда он неосознанно потянулся к прикосновению, по которым за это время соскучился до ломоты в костях, и выглядел он в этот момент настолько уязвимо, что Джисону захотелось взвыть из-за распирающего сгустка эмоций, который разрывал ему сердце изнутри. Когда глаза Ли окончательно закрылись, он прошептал на грани слышимости: — Мы можем попробовать. Джисон молча гладил его по щеке, пока Ли ластился к нему, как истосковавшийся по теплу котёнок. С каждым глубоким вздохом его плечи расслаблялись всё больше, а складка между бровей разглаживалась. Из-за этого зрелища Хан испытал эсхатологический восторг: с Минхо словно лавиной сходило чудовищное напряжение, которое охватывало его последние недели, превращая его в огромную неприступную крепость, и с каждым слетевшим защитным слоем он становился всё меньше, пока на длинном выдохе доверчиво не прижался щекой к его руке. — Я соскучился. Он сказал это так тихо, что не почувствуй Джисон ладонью, что тот что-то говорит, мог бы и упустить. Но он услышал. — Я тоже. Я тоже, Минхо, ужасно соскучился. Я идиот, прости меня... Минхо поджал губы и открыл глаза. — Рад, что до тебя наконец дошло. Джисон на секунду завис, но сжатые губы старшего дрогнули в улыбке, и Хан понял, что эта ремарка относилась далеко не к его чувствам. — Эй! — Он мягко щипнул его за щеку. — Да, я идиот. Но я идиот, который тебя любит, так что смирись, досталось то, что досталось, — он хихикнул, чувствуя, как всё тело охватывает невероятная лёгкость от такой привычной перепалки после долгого отчуждения, но смех оборвался, когда Ли перевёл на него взгляд, шальной и неверящий. — Скажи ещё раз. У Джисона защемило сердце. Минхо всё ещё не мог осознать, что после двух лет скрывания своих чувств, ему на них всё же ответили, и он нуждался в словесном подтверждении, как в том, чтобы его ущипнули за руку и доказали, что он не спит. Хан мягко обхватил его лицо обеими руками. — Ли Минхо, я идиот, и я люблю тебя. Да, может, первая часть была ни к чему, но старший никак это не прокомментировал, только еле ощутимо вздрогнул, а потом тихо выдохнул: — Хан-и, поцелуй меня. И Джисон как по команде подался вперёд и прижался к его губам.

***

      В тот вечер мясной рулет они так и не тронули. Когда Джисон поцеловал его, Минхо, казалось, вообще отключился от реальности. Он мелко дрожал от переизбытка чувств, обнимая Хана за талию, поначалу робко, но с каждой минутой, что они не могли оторваться друг от друга, сжимая его всё сильнее, пока не вцепился почти до боли. Джисон отвечал ему тем же, сжимая крепкие плечи, поглаживая шею кончиками пальцев и ласково проводя языком по обкусанным губам. Сердце колотилось, как на дебютном выступлении перед публикой, но если тогда оно бесновалось от страха всё испортить, то сейчас чувства были диаметрально противоположные: Джисон чувствовал себя так, словно неосознанно сделал самую правильную вещь в жизни, потому что... Это Минхо. Его родственная душа. Тёплый, родной и отзывчивый в его объятиях, и такой настоящий, что это непривычное фантазëрскому сознанию Джисона ощущение реальности было настолько мощным, что отпустить его просто не представлялось возможным. Он упивался звуками поцелуев, кажущихся слишком откровенными в тишине полутëмной кухни, ставшими более смелыми прикосновениями его губ, теплом тела под своими ладонями, и не чувствовал тех бабочек в животе, которые сопровождали все его прошлые поцелуи. Вместо них в груди билась такая всеобъемлющая нежность, что у Хана подрагивали пальцы от физической потребности гладить, прикасаться и чувствовать, каждым своим прикосновением стремясь передать то, что он испытывал. Все ощущения обострились настолько, что мозг Джисона не успевал обрабатывать информацию: запах его кожи, звук его дыхания, покалывающие подушечки пальцев коротко стриженные волосы на затылке и щекочущие щëки подрагивающие ресницы — он чувствовал всё, как будто везде и сразу, но это не отрывало его от земли, унося в заоблачные дали, наоборот, он ещё никогда так крепко не стоял на ногах, и было настолько спокойно, что хотелось навсегда остаться вот так, в обнимку, босиком на холодном полу в обволакивающем и тëплом полумраке кухни. — Кхм... Они оба вздрогнули и повернули головы на звук, вцепившись друг в друга ещё крепче. В дверном проёме, озадаченно глядя на них, стоял Чан и в смятении почëсывал затылок. Они молча пялились друг на друга, пока немую сцену не прервал многострадальческий стон лидера, когда он, отмерев, хлопнул по лицу ладонями: — Ладно, мои глаза не были к этому готовы... Мои поздравления, молодцы, что друг друга не убили, совет да любовь, а теперь брысь с общей кухни оба, господи... Плечи Минхо мелко затряслись от неконтролируемого смеха, и он был таким заразительным, а ситуация до того абсурдной, что Джисон захихикал следом, утыкаясь лбом в его плечо под аккомпанемент завываний Чана. Всё так же смеясь, они ввалились к Хану в комнату, где провалялись весь вечер, целуясь и обнимаясь, пока не уснули, прижавшись друг к другу.       Следующие несколько недель прошли не так, как Джисон ожидал. Вернее, он вообще не знал, чего ожидать, но с удивлением поймал себя на том, что не чувствует никакой неловкости и нервозности относительно нового статуса их отношений. Возможно, им было просто неоткуда взяться, так как в них не поменялось ровным счётом ничего, кроме того, что теперь они украдкой целовались, пока не видят остальные, а когда пересекались влюблёнными взглядами, больше не отводили глаза. Минхо поначалу очень сильно робел. Джисон и так всегда был единственным, кто мог выбить его из колеи и смутить (по уже очевидной причине), но теперь стало как будто в сто раз хуже. Хан не мог удержаться и открыто умилялся такому состоянию старшего, пока тот окончательно не поверил в происходящее, и тогда уже настал черёд Джисона краснеть, когда он неожиданно хватал его, идущего по коридору, затаскивал в ванную и прижимал к стене, целуя так, что выбивал весь воздух из лёгких. Собственно, как раз из-за этого долго скрываться у них не вышло, хотя Чан просил не палиться перед младшими, пока он не придумает, как дальше жить эту жизнь, но раздавшийся как-то вечером на всю общагу гиеновый ржач Чанбина, которому невовремя приспичило в туалет, ознаменовал начало нового жизненного этапа для всего их дружного коллектива. Никто особо не удивился, но зато несколько дней все стебали их, на чëм свет стоит, и Джисону пару раз даже захотелось переехать. Куда или кого — он сам не понял, а однажды чуть не дошёл до членовредительства, когда вернулся домой и успел услышать окончание адресованной Минхо шутки про то, что Хатико дождался, на что тот ничего не смог ответить. Увидев это, Джисон так грохнул входной дверью, что с тех пор все подколы в адрес Ли прекратились. Однако, стоило этой проблеме рассосаться, а всему остальному вернуться на круги своя, как возникло другое обстоятельство: когда они в очередной раз валялись в его комнате, сплетаясь всеми конечностями, и целовались уже битых пол часа, Джисон вдруг резко осознал, что хочет его. Очень. Сильно. Хочет. Он застыл, поражённый этой мыслью, когда явственно и совершенно недвусмысленно ощутил, что его желание более чем взаимно. Тяжело сглотнув, он приподнялся на локтях, усаживаясь на кровати. Губы покалывало от долгих поцелуев, а в голове, равно как и на ней, был настоящий кавардак. — Нам... — Младший откашлялся, прочищая горло и суетливо зачëсывая назад растрëпанные волосы. — Нам, наверное... Стоит поговорить об этом, да? Он мысленно дал себе «пять» за то, что решил не решать проблему посредством совещания с самим собой, а изучил новый способ коммуникации — словами через рот — и посмотрел на Минхо, который по-прежнему лежал на боку в той же позе, сминая пальцами собственную футболку... И столкнулся с таким потерянным взглядом, что тут же развернулся к нему всем телом, хватая его ладонь своей. — Эй... Эй, хëн, ты чего? В-всё в порядке, если не хочешь, мы не... — Нет, — Минхо тряхнул головой, нахмурившись, и на секунду прикрыл глаза, крепко сжимая его ладонь. — Нет, я... Всё хорошо, — он прерывисто выдохнул. — Я хочу. Давно хочу, это просто... Минхо неопределённо пожал плечами, и Хан ещё крепче сжал его руку, показывая, что понял. У него самого сердце стучало так, что отдавалось пульсацией в ладонях, и Минхо должен был это почувствовать, но Джисону почему-то казалось, что старшему было гораздо больше не по себе из-за тех двух лет борьбы со своими желаниями. Хан выдохнул и придвинулся ближе, ложась рядом и устраивая свою голову у него на груди, Минхо в ответ крепко стиснул его в объятиях. — Так лучше? — Спросил младший, чувствуя, как сильно стучит его сердце. — Да. Намного. — Ли мягко поглаживал его по спине, утыкаясь подбородком в макушку. Сердцебиение постепенно успокаивалось. — Ты уже когда-нибудь... — Осторожно начал Джисон полушëпотом, но остановился, будто запнувшись о собственный язык. — Да, пару раз, — ответил Ли, перебирая пальцами мягкие каштановые пряди. — В прошлом коллективе был один человек... Джисон несдержанно хохотнул: — У тебя это кинк какой-то? Минхо усмехнулся ему в волосы. — Нет, там было иначе. Просто секс, я его не любил... так. Хан подавился смехом и прижался к нему сильнее, пряча лицо, которого тот и так не видел. — Кинки у меня другие, — добил старший. — Да бля-я... Джисон приглушённо заныл ему в грудь, получая какое-то мазохистское удовольствие от того, насколько ему было неловко, но его услужливое воображение уже подкинуло несколько картинок, от которых стянуло низ живота. Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, сосредотачиваясь на расслабляющих поглаживаниях Ли. — А ты? — Мягко спросил Минхо. Хан покачал головой, насколько позволяла его поза. — Нет. Были... всякие моменты, но как-то ни разу не дошло, — Джисон пожевал губу и выдал чистосердечное: — Однажды чуть не отсосал другому трейни по пьяни. Это было ещё до того, как ты пришёл, — зачем-то уточнил младший. Минхо пару раз моргнул. — Тебе тогда было сколько... Шестнадцать? — Ну да, типа того. — Ну ты даёшь... — Старший восхищённо выдохнул. Ли был почти уверен, что у Хана никого не было, но тот всегда был как будто бы в состоянии лёгкого пубертата, обычно не стеснялся говорить на откровенные темы, порой пошлил так, что краснел даже Чан, а на сцене источал такую сексуальную энергетику, что она сшибала с ног, поэтому сомнения всё же оставались. Но, возможно, Джисон просто сам по себе был такой откровенный, несмотря на кажущуюся хрупкость и вечную мимикрию под классическую аниме-тян. И старший соврал бы, сказав, что после подтверждения его догадок внутри не заворочалась некая собственническая сущность, мягко и удовлетворённо выпуская когти. Хана хотелось всего и без остатка, пометить, повязать, пропитаться его запахом, запечатлеть на каждом сантиметре кожи и гораздо глубже. Но не присвоить и подчинить, заклеймив жëстким «ты — мой», на это Минхо был физически не способен, как бы ни пытался внешне отыграть обратное, а окружить нерастраченной любовью, оградить от вымышленных посягательств со стороны, не подпуская никого за видимую только ему границу зоны комфорта младшего, подарить ему всë тепло и защиту, на которые он способен, что лаконично укладывалось в простое и искреннее «я — твой». Чувство было настолько всеобъемлющее, но оттого не менее привычное, что Минхо на секунду даже выпал из реальности, не сразу осознав, что теперь нет необходимости его утаивать. Да, Ли не был девственником в широком смысле этого слова, но весь его прошлый опыт сводился к тому, что брал он больше, чем отдавал, получая физическое удовлетворение, но не получая морального. С Джисоном было... По-другому. Всё по-другому. Временами Минхо спонтанно осознавал, какую власть младший над ним имеет, но вместо того, чтобы напугаться этой власти, напугаться того, как он сам её желает, ему хотелось лишь поддаться ей, сдаваясь полностью и без остатка. Конечно, он был сильнее, и нельзя сказать, что мысли о мечущемся по простыням Хан-и не вынимали из него душу без наркоза. Он мог бы скрутить его одной рукой, что иногда и проворачивал, но в шутку. На деле же рука бы не поднялась, а физическое преимущество таяло перед тем, насколько он был слаб перед ним эмоционально. Это была неизведанная территория, на которую он не позволил ступить предыдущему партнёру, но сейчас он осознавал свои желания ясно, как никогда. Старший мягко провёл ладонью между выпирающих лопаток, скрытых мятой футболкой, и вдохнул обволакивающий запах его шампуня, выдыхая ему в волосы то, что обличало все его чувства: — Возьми меня. Пару секунд спустя Джисон плавно, как в замедленной съёмке, вывернулся из объятий и лёг рядом на бок, опираясь на локоть. Минхо сглотнул, встретив совершенно спокойный взгляд вкупе с непроницаемым выражением лица. Хан молча всматривался в него, и единственным, что выдавало напряжённый мыслительный процесс, была его неестественная неподвижность. Мелочь, но для тревожного Джисона это было показателем полной рассинхронизации мозга с телом. Он пару раз моргнул. — Что, прости?.. Прожив на этом свете девятнадцать лет, все девятнадцать из которых приходились на двадцать первый век, Хан искренне считал себя человеком, свободным от стереотипов. Пока в его жизни не появился Ли Минхо. В последнее время задумываясь об их потенциальных сексуальных отношениях — и задумываясь с завидным постоянством — Хан всегда стопорился на этапе, где лежит на спине, согнувшись пополам, и пытается не умереть от смущения. Было страшно. Но то был некий страх предопределённости: Джисон понимал, что рано или поздно они к этому придут и внутренне смирился с положением вещей (и тел). Страшно было лишь от того, что он совершенно не знал, чего ожидать. Хан — любопытный человек, и прекрасно знает, как работает анальный секс. В теории. На практике же он никогда не пробовал ничего даже с самим собой, только верные и незаменимые «правая» и «левая» и незаслуженно страдающая время от времени подушка. Так что, несмотря на то, что о сексе с Минхо он задумывался чаще, чем следовало бы даже в его гиперактивном возрасте, он всегда представлял его одним конкретным определённым образом и в его голову ни разу не приходила мысль о том, что старший позволит ему... — Взять... Тебя?.. Джисон выдохнул, втягивая голову в плечи и подсознательно ожидая получить по тыкве просто за то, что посмел сказать такое вслух. Минхо почти умилëнно наблюдал за его реакцией. Ей-богу, словно маленький хищный зверёк, которому неожиданно поведали о том, что природа, вообще-то, наградила и его способностью кусаться. — Да, я хочу так. Если ты не против, — ответил Ли, потянувшись к его лицу, чтобы смахнуть закрученную прядку непослушных волос, и мягко накрыл ладонью горячую щëку, ощутив, как младший вздрогнул от его касания. Минхо до сих пор лежал на подушке, так что смотрел на Хана снизу вверх, и одно это уже ставило какие-то кусочки внутренней головоломки на свои места, несмотря на то, что Джисон, очевидно, пребывал в состоянии шока от того, с каким грохотом рушились скрепы в его голове. Постепенно принимая тот факт, что никто не пытается его убить и всё это вовсе не шутка, Джисон осторожно начал: — Так... Получается, ты... Кхм... Значит, ты... Минхо наслаждался его попытками произнести мысли вслух и параллельно уместить в свою картину мира хëна в роли принимающего с таким выражением лица, что сфотографируй его кто сейчас, он бы впоследствии сам себя не узнал, а фотографа скормил своим котам. Видит бог, ему хотелось бы заставить обычно откровенного Хана договорить то, что его так смущало, но подметив, какой оттенок приобретает его лицо с каждым отвоёванным словом, он сдался. — Пассив? Джисон настороженно кивнул, хлопая глазами, как напуганный олень. Минхо покачал головой. — Нет. То есть, не совсем... Я... — Он глубоко вздохнул, сглатывая от сухости во рту. — Я ни разу не был снизу. В поисках заземления старший потянулся к его руке, лежащей между ними, и бережно переплëл их пальцы, глядя снизу вверх. Сжавшаяся в ответ тёплая ладонь Джисона придавала уверенности. Подбородок Ли слегка дëрнулся, обнажая голую шею. Такой громкий, очевидный жест, что-то на уровне инстинктов, почти первобытных: вот он, я, весь твой, если захочешь взять. — Но я хочу сейчас. С тобой. Хочу, чтобы это был ты. Стоило признанию слететь с языка, как вместо предсказуемой нервозности в ожидании ответа Минхо ощутил лёгкость, не сравнимую ни с чем, что он испытывал до этого. Внутри него словно с громким хлопком лопнул канат, удерживавший последнюю целую мачту тонущего корабля, но принявшая его в свои объятия необозримая глубина манила и затягивала всё дальше и дальше, баюкая в невесомости. Возможно, он уже знал ответ Джисона: последние слова Минхо что-то сделали с ним, словно щёлкнули переключателем. Старший заворожëнно наблюдал, как меняется выражение его лица, как первоначальный шок уступает место осознанию новых возможностей, и будь он проклят, если эти возможности не толкнули младшего за край. Хан словно в одночасье осознал всю глубину доверия старшего и ту ответственность, которую это накладывало на него самого, и это осознание изменило его до неузнаваемости. Минхо всё ещё видел его колебания, что вполне нормально, учитывая, как его мир только что перевернулся с ног на голову через сальто, и знал, что ему потребуется время, чтобы набраться уверенности, но Ли был готов помогать ему с этим каждый Божий день, если тот будет смотреть на него так же, как сейчас: тяжело, с плохо скрываемым голодом, о существовании которого он не подозревал. Минхо плавился под этим взглядом, гадая, на сколько ещё его хватит, прежде чем остатки гордости прогорят, как сухой пергамент, когда Джисон хрипло озвучил то единственное, что удерживало его от мгновенных, поспешных и необдуманных действий: — Я не знаю, что делать. Боюсь навредить тебе. Минхо поднял их переплетённые руки и медленно потянул к себе, наблюдая, как расширяются зрачки младшего по мере того, как он осознаëт траекторию их движения. Мягко, но уверенно уместив ладонь Джисона на своей шее, старший слегка надавил на неё дрожащей рукой и сипло прошептал на выдохе: — Не бойся, Хан-и. Я тебе покажу.