Десять невероятных историй

— Внимание, внимание! Всем, кто может шить платья, изготавливать красивую обувь, всех ждут в замке баронессы фон Хеллман. Среди мастеров будет проведён конкурс! Лучшего из лучших возьмут в личные портные её светлости! Внимание, внимание! Глашатаи не унимались. По обычаю трижды прокричав послание и прибив к столбу объявление для тех, кто был грамотен, они поскакали дальше. — Эй, иш ты, смотри чего надумала наша баронесса. — Всё ей богатства и красоты мало. — Уж куда ярче рядиться, скоро ей только с петушиным хвостом надо будет соревноваться в разноцветье. — Эй, вы, тише, тише, говорят её доносчики шныряют везде. Стихийная толпа заговорчески переглянулась и от греха подальше решила разойтись. Все кроме девушки по имени Эстель, которая ещё раз внимательно перечитала послание. — Личные портные, — повторила она тихо и, с улыбкой напевая себе под нос, отправилась вприпрыжку домой. Дома Эстель ждала мать — белошвейка Кэтрин. Девушка звонко чмокнула женщину в румяную щёку. — Что-то ты больно радостная? — спросила Кэтрин. — Послание от нашей баронессы прочла. — И чего же там интересного? — Она созывает всех портных и обувных дел мастеров ко двору. Хочет среди них выбрать себе личного портного. — Ох, — только и вздохнула Кэтрин. — Уж сколько времени прошло, а всё только балы да наряды на уме у нашей госпожи. — А чем это плохо? — спросила Эстелла, усаживаясь на подоконник и громко с хрустом вгрызаясь в сочное яблоко. — Баронессе шелка и наряды, а нам снова от зари до зари работать, чтобы выплатить дань. Вот и получается, что мы эти балы её светлости и оплачиваем. — А я хочу попробовать стать портнихой, — вдруг мечтательно произнесла Эстель. — Что ты! — всплеснула руками мать. — Даже и не думай! — Это почему? — удивилась Эстель. — Нельзя тебе ко двору! — Почему? Я же не фрейлиной, а по делу. Шить ты сама меня учила. А если получится, то платить, думаю, баронесса будет хорошо. И тебе меньше работы. Мам? — Эстель ласково, как лисёнок, соскочив с подоконника, прильнула к шее матери. — Я же помочь хочу. Кэтрин улыбнулась, но улыбка тотчас пропала с лица. — Ты лучше на огород сходи, капусту полей и то дела больше будет. — Ну мам! — топнула ногой Эстель. — Как хочешь, а пойду, не за волосы меня брать будут, а за умение. Кэтрин схватила дочь за руку. — Да пойми ты, дурашка, нельзя тебе на глаза её светлости попадаться. Зря что ли твои волосы прячем. — А что не так, ну волосы, ну немного не такие, как у всех, — Эстелла повернулась к настенному зеркалу, где отразилась молодая поджарая девушка примерно лет двадцати с острыми чертами лица, ярко-голубыми глазами и торчащими в разные стороны соломой волосами, на одну сторону пробора черными как смоль, а на другую белыми как снег. — Сядь, дочка, — тяжело сказала Кэтрин, вставая. — Не думала, что придётся, да видно придётся. У старого большого дуба на лесной поляне, что к северу от нас, живёт старый лесник Джон. Ну ты знаешь его, большой Джон, который так любил сажать тебя на свою шею, пока ты была крохой. — Эстель кивнула. — Так вот сходи к нему, пусть он подтвердит тебе мои слова. Ровно как двадцать лет тому назад он принёс тебя в мой дом, сказал, что ты найдёныш. Только я сразу поняла, что никакой ты не найдёныш. Какой же ты найдёныш если всей округе было известно, что баронесса была на сносях. Барон был в отъезде, а когда приехал, узнал, что дитя его умерло. Барон был хорошим человеком, только годы его были уже седыми. Не перенесло сердце старика горя. — Значит хочешь сказать, что баронесса моя…? — Об этом тебе только Джон скажет. Помилуй бог, я отговаривала как могла. Нельзя тебе к баронессе. — Да матушка, как же это, родное дитя то? — Не знаю, милая. Не знаю. В печальных думах дошла Эстель до домика лесника. Джон, историю услышав и цель визита, брови нахмурил чернее тучи. — Привозил я, как обычно, тогда в замок дров и дичи с пушниной, — начал он степенно и тихо. — И случилось мне быть рядом с покоями господскими. Принимала баронесса у себя гадалку… — Проклятое дитя, колдовское. Барон увидит — беда будет. А по судьбе её вижу, коль с детства не извести, то свергнет она тебя и славу твою себе заберёт. А у тебя написана на роду чёрно-белая смерть. — Такие слова я услышал. Обрадовалась моему приходу леди. В ноги упала, золота отсыпала, драгоценных камней, чтобы снёс я её дитя в лес и там порешил. — А ты? — спросила ошеломлённая Эстель. — А я… рука не поднялась. Шёл мимо дома Кэтрин. Думаю, какая чудная женщина, а вот ни детей, ни мужа бог не дал. — Понятно, — злобно сказала Эстель. — Значит не смог ты? — посмотрела в глаза остро с вызовом. — Платье мне мужское надо. Поможешь раздобыть? — Это не трудно. Но ты думаешь девку от парня отличить так сложно? — Если хорошо подготовиться можно и деревом прикинуться. — Ну некоторым и прикидываться не надо — дубы дубами, — пошутил Джон. — А если серьёзно, ты решила пойти ко двору, несмотря на риск такой? — Пойду. Хочу в глаза взглянуть той, что произвела меня на свет. — Тогда погоди, — Джон засуетился. — Вместе с разными колечками да серьгами дала мне баронесса случайно вот это. Да где ж оно? А вот. Эстель взяла из громадных рук лесника с виду обычное гусиное перо, какими пишут торговцы в учетных книгах. — Что это? — спросила она, недоуменно крутя в руках писчий прибор. — Это весьма непростая вещь. Всё что им не нарисуешь тот час становится настоящим. — Что прям всё? — Кроме людей. — А коня нарисую? — Конь будет. — Живой? — Да. — Проверю? — Валяй. Эстель вышла на улицу и прямо по воздуху начала рисовать очертания коня. И о чудо через пару мгновений стоял перед ней гнедой жеребец, фыркал и бил копытом. — Вот так да! — открыла рот Эстель. — И не жалко тебе такую вещь отдавать? — Тебе нужнее будет.

***

Баронесса пребывала в печали. Увядающая красота с каждым днём ломала привычный абрис лица, делая улыбку оскалом ненависти. Графы и бароны давно перестали посещать балы её светлости, восхищаться осиной талией и свежим румянцем щёк. Одинокие дни в башне, наедине с зеркалом коротала баронесса. Единственное развлечение — званые вечера омрачились. Жёны приглашённых графов и баронов стали одеваться непомерно шикарно. Вот и решила баронесса созывать портных со всех концов её земель. Стояли портные в ряд со своими платьями. Шла мимо них баронесса степенно, гордо и только и говорила тихо: — Ужасно, нелепо, скучно, вообще мрак. Шла за баронессой подобострастная свита, лебезя и пригибаясь при каждом шаге. Кого баронесса удостоила нелестным словом того тот час под руки и из зала прочь. Напротив последнего из платев встала баронесса, ничего не сказала, лишь махнула веером. Подлетели слуги, схватили за руки, зашипели: — Кланяйся, кланяйся в пояс. Радость тебе большая, тебя удостоила вниманием сама её светлость. Эстель, ничего не понимая, поклонилась в спину баронессе. Подхватили её под руки повели вслед за леди. — Как тебя зовут? — спросила баронесса не оборачиваясь. — Э, Лоренсо, — тихо прошептала Эстель. — Говори громче, — зашипела свита. — Лоренсо, ваша светлость. — Лоренсо, — повторила баронесса и обернулась. Голубой лёд глаз пронзил насквозь. — Красивое имя, красивое платье, — ответила баронесса. — Теперь ты мой личный портной, Лоренсо. В тот же день стало известно, что баронесса выбрала себе личного портного. Стал им некий Лоренсо, никому до этого неизвестный портняжка. Каких только сплетен не проявилось в тот же час. Что приезжий, что слишком болезненный и худой, что слишком молодой для мастера, что без колдовской силы не обошлось. Услышав такие сплетни белошвейка Кэтрин опечалилась. Вернулась домой и поставила на стол вместо двух одну миску. А тем временем в замке баронесса смотрела на бедного портняжку и так и эдак. Молод, строен как кипарис, кожа нежная, словно девичья, глаза — прозрачная вода, губы — розовый коралл, улыбчивый и учтивый, смекалистый, остроумный. Ни разу не попал в просак с коварными вопросами. Всегда отвечал весело, умно, учтиво. Заперлась в башне баронесса, села у зеркала. — И так ли я стара? Так ли ещё красива? Дрогнуло сердце леди при виде бедного юного портняжки. А портняжка делал платья одно лучше другого. Только никому не разрешал смотреть за процессом создания. Уж как подобострастная свита не подглядывала, как ни караулила — никто не мог понять в чём секрет юного гения. На званом ужине блистала баронесса ярче всех. Когда вечер закончился, приказала баронесса остаться Лоренсо с ней. Вышли из комнаты слуги, вышла вечно лживо улыбчивая свита. — Ты прекрасно справляешься со своей работой. — Спасибо, ваша светлость, — с поклоном ответил Лоренсо. — Твоему искусству могут позавидовать седовласые мастера. В чём же секрет твоего успеха? — В вас, ваша светлость, — соврала Эстель. — Вы словно светоч, что озаряет моё вдохновение. Улыбнулась баронесса, не зная, что в этот миг смотрела на неё собственная дочь, смотрела с болью и непониманием. С тех пор стала следовать Эстель — портняжка, за баронессой везде. Ни есть, ни пить не могла леди Хеллман без присутствия Лоренсо. Смотрит томно, жеманно жмёт руку. А Эстель, едва войдя в свои покои, долой с головы парик и берет портняжный. Сердце бьётся часто. Шутка ли влюбилась её светлость. Оказаться под чарами любовными было впервой Эстель. Да ещё под такими. Где же это видано, чтобы любовь случалась меж женщинами и что хуже между матерью и дочерью, одна беда, что видела в Эстель баронесса не дочь, а прекрасного юношу. Но не за тем вошла в замок её светлости Эстель, чтобы под маской мужского платья вводить в заблуждение и соблазн. Нужно ей было узнать все слабости и уязвимые места баронессы. И Эстель узнала, что больше всего на свете боялась баронесса всего черно-белого, а особенно легенды о Кровавой Круэлле — Красной Королеве. Сшила себе Эстель красное платье. Был рождественский бал. Все гости были в масках. И вот ближе к полуночи раздался громкий стук. Никто уже и не ждал гостей. На пороге стояла та самая Красная Королева — Кровавая Круэлла. Волосы её чёрно-белые, платье красное. На лице маска из камней и перьев такая, что и знакомое лицо нельзя было признать. Оцепенели гости, помертвела, побледнела баронесса. Только опомнилась она, чтобы вызвать стражу, а незваной гостьи уж след простыл. На другой день вызвала к себе баронесса лесника Джона. Долго выпытывала у него в точности ли исполнил он её наказ. С тех пор разные слухи пошли в городе. Стража баронессы ненароком так под предлогами разными прочесывала все подворья. Искали девушку с разномастными волосами под предлогом того, что ищут преступника бежавшего. Так никого и не нашли. А баронесса тем временем только чаще смотрела на Лоренсо и вздыхала. Соблазнительна юная свежесть. Лоренсо ни холоден, ни горяч, ни да, ни нет. Вроде бы и смотрит ласково, но и не начинает первым ласковых речей. Измучилась леди. Страх Кровавой Круэллы с одной стороны, любовь к бедному портняжке с другой — лишили её последних сил и самообладания. И решилась баронесса на невиданный поступок. Ночью взяла свечу и отправилась прямиком в покои Лоренсо. Зашла в спальню, подошла к кровати, отогнула полог и прильнула к сладким манящим губам. Зарылась пальцами в густые волосы. Проснулась Эстель, вскочила с постели. Рядом баронесса, на столе свеча. В голубых глазах ужас. Меж пальцами струятся чёрные и белые волосы. Ни единого раза не видела баронесса Лоренсо без парика и берета.

***

Утро. Бой барабанов. Всех зовут на главную площадь. Казнь. На помосте трое. Палач. Эстель и Джон лесник. — Обвиняется в злом умысле и колдовских чарах, в том, что покушалась на жизнь баронессы. Мера наказания — отсекание головы. Джон лесник обвиняется в пособничестве. Мера — отсекание головы. И лишь вздохи и слёзы Кэтрин в толпе. И лишь взгляды на дочь пусть и приёмную, но самую родную. Баронесса тут же рядом. Сидит на троне, смотрит с остервенением. Народ ликует, шумит, переговаривается. Народ любит зрелища. — Последняя воля осужденной, — говорит глашатай. — Можно ли мне перо гусиное и тетрадь мою? — говорит тихо Эстель. — Напоследок хочу нарисовать самый прекрасный наряд и заодно открою всем тайну своего таланта. Зашептались слуги, зашепталась подобострастная свита, задумалась баронесса. — Несите, — велит фон Хеллман, взмахивая платком. И вот рисует Эстель, рисует долго, основательно. Волшебное перо дорисовывает. И лишь только закончен был последний штрих, появились из воздуха здоровенные чёрно-белые собаки. Набросились они на стражу, набросились на свиту и слуг. Увидев это, отдала тот час душу богу её светлость, умерев от страха. — Прекрати, прекрати! — кричали и стражники, и прихвостни баронессы. — Прикажи собакам оставить нас. — Хорошо, — сказала Эстель. — Освободите меня и лесника Джона. Мы расскажем нашу историю. И рассказали Джон лесник и Эстель всё, что знали и о пророчестве, и о страшном злодеянии баронессы. И белошвейка Кэтрин подтвердила это. Подтвердили это и некоторые из слуг баронессы. Так и сбылось пророчество, нагаданное гадалкой. Нельзя уйти от судьбы обманом или выкупом. Выкупая и обманывая, лишь приближаем неизбежное. Так и стала Эстель править вместо баронессы. Хорошей была она правительницей: мудрой и справедливой. Никогда она не принимала важных решений в одиночку, всегда держала совет со всеми людьми города. Ведь единственное, что изменяет судьбу — это сам человек, но не тогда когда бежит от судьбы, а тогда, когда поступает по-человечески. А что до волшебного пера, то поначалу хотели его сломать, чтобы соблазна не было использовать во зло. Но потом решили и стали использовать во благо всем людям. Ведь любое изобретение оно такое и на благо, и во вред, это зависит от того с каким умыслом действовать. Тут и сказочке конец. А кто слушал, тому огурец:)