Десять невероятных историй

Тоскливый серый замок словно опустел с уходом баронессы. Эстелла, бродя по холлу каждый раз в одиночестве, ловила странное ощущение холода и неуютности, как будто в груди поселилась мерзкая скользкая змея. Особенно тоска усилилась с приходом осени. Казалось бы что нужно для счастья? Месть осуществлена, справедливость восстановлена, злодеи наказаны, но чего-то не хватало. Что-то внутри Эстеллы окончательно поломалось, заставив бояться своего отражения в зеркале. Теперь Эстелла носила только маску Круэллы, не снимая её нигде и никогда. Дерзкая, манерная, резкая, смелая, раскованная, слегка безумная. Такой она представлялась всем вокруг, но оставшись наедине с собой… скованная печалью, опустошенная, боящаяся, что совершила самую фатальную ошибку в своей жизни. Садясь за туалетный столик «её светлости», в отражении зеркал она видела, как сползает краска, оставляя лишь неприветливую внешность, тонкие перекошенные губы, злые глаза, впалые щёки. Эстелла перебирала пальцами по лицу. Неужели? Неужели она её копия? Неужели она так похожа? Чтобы не сходить с ума, Эстелла нашла парадный портрет баронессы в холле второго этажа, перед входом в каминный зал. Осторожно вглядываясь в черты, она дотронулась до своих губ, такие же тонкие, брови, с похожим изломом, и глаза, бездонно голубые, кристально чистые глаза убийцы. В конце концов Эстелла сделала две самые странные и важные для себя вещи: выбила из надвратной надписи несколько букв, что сделало название поместья весьма говорящим «Хелл Холл», и приказала повесить ростовой портрет её светлости у себя в спальне. Ну как у себя, у баронессы, только теперь там спала другая «баронесса». Да, Круэлла де Виль не наследовала титула, но на это ей было откровенно наплевать. Панк стиль не терпит чванливости и традиций, он призван их нарушать.

***

Утро. Часы. Мерзкое тиканье везде. Разбила одни. В окно полетели другие. Изысканная ванная комната, флорентийские зеркала, усталое серое лицо, измученное ночью без сна. Завтрак. Еда без вкуса. И снова спальня. Взгляд во взгляд голубых глаз. — Это мой дом! — Этелла кричит на портрет, смеётся, затем говорит шёпотом. — Ты проиграла. Проиграла. Голова болит, голова раскалывается. Хочется плакать и смеяться одновременно. За грудью ноет странное скребущее чувство, и тени в замке становятся живыми. Эстелла ночью от страха не гасит свет, всюду к ней тянутся чёрные руки. В мерцании ночников глаза с портрета баронессы смотрят на неё, кажутся настоящими, движущимися. Кажется, что леди дышит, и даже слышны её мысли: «Замарашка, недомерка, забавная, смешная, дура». Эстелла слышит запах духов леди, слышит шелест платья и уже не понимает, где она, где леди, кто они: один человек или два разных. Девушка рвёт на голове волосы, царапает пальцами кожу в попытке выскрести эти чёртовы мысли, этот противный голос из головы, но он становится только громче. Тогда она начинает кричать, чтобы заглушить его. Эстелла вскакивает с кровати. Снова страшный сон. Как обычно дела, ткани, разговоры, фальшивые улыбки. Пресса. Фанаты. Приглашения на мероприятия. Но мир мёртв и пуст. Пуст без неё. Смысла жизни нет. Месть совершена, незачем жить. В мастерской снова в изобилии красный и чёрный. Цвета депрессии. Плохо, плохо. Снова тянет на солёный воздух. Снова тянет в поместье в комнату с большим ростовым портретом женщины с голубыми глазами убийцы. Через месяц Круэллу де Виль поместили в психиатрическую лечебницу. Накануне её нашли перед портретом баронессы фон Хеллман в абсолютно неадекватном состоянии. Девушка кричала на портрет, спорила с ним, что-то отвечала на неслышимые вопросы, отказывалась от еды и сна. На лице новоиспечённой законодательницы мод красовался огромный порез, нанесённый валявшимися тут же на полу ножницами.