alcohol free

— Я и не знал, что ты так любишь музыку. Юнги пребывал в немом шоке весь вечер — как только с Чимином зашли в зал филармонии, помпезно обставленный и украшенный в красно-золотых тонах, на протяжении всего концерта фортепиано с оркестром, что играли произведения известного итальянского композитора. Теперь более-менее приходит в себя, обдуваемый прохладным ночным ветром. Чимин идёт рядом, улыбается довольно широко, искрится восторгом, даже счастьем. Весь концерт он чуть ли не с открытым ртом вкушал звуки льющейся музыки, так умело извлекаемой артистами. Он словно погружался в каждое произведение с головой, выражение его лица менялось с каждой новой композицией — то брови были изломаны домиком, и слёзы текли стройными ручейками, то он улыбался, что глаза превращались в щёлочки, иногда задумчиво хмурился и казалось, будто он и не здесь вовсе, а где-то далеко, на просторах своего сознания. Он постукивал пальцами по своим коленкам в ритм, а после каждой сыгранной композиции неустанно аплодировал. Чимин предстал с новой стороны — чувственной, такой ранимой и тонкой. Он будто понимает всё и так, без слов, через одну только музыку. — Когда-то занимался танцами, даже на вокал ходил какое-то время. Они стоят на пешеходном переходе, ожидая зелёного сигнала светофора. Чимин поеживается от холодных порывов ветра, на нём его любимая оранжевая в чёрную полоску жилетка, не скрывающая руки и острые ключицы. Он с тоской смотрит вперёд, на противоположную сторону улицы, и Юнги понимает, что далеко не из-за ста с лишним секунд предстоящего ожидания. Он накидывает свой пиджак Чимину на плечи, поглаживает утешительно по спине. — Расскажешь? В ответ младший кивает, прикусив губу, глаза его переполнены печалью, Юнги даже стыдно становится, что завязал такой разговор. Он гладит парня, пытаясь хоть как-то облегчить его терзания, готов даже обнять крепко, к себе прижать, только бы не заплакал. — Это просто дурная привычка — доводить себя воспоминаниями, переживать снова. — Чимин жуёт свою нижнюю губу до металлического привкуса во рту, жмурится, будто от яркого света фонарей, на самом же деле, не давая слезам проступить. Светофор уже закончил разрешающе пиликать, а они всё стоят на бордюре тротуара. Юнги всё ещё гладит то по спине и плечами, то по голове, кажется, ему и самому безумно грустно вдруг стало. Младший тянет его в сторону остановки, чтобы сесть на лавочку и относительно спокойно всё же дорассказать. — Я любил танцевать, любил классику, и петь мне нравилось. До определенного момента. Преподаватели по хореографии нередко «советовали» посидеть на диете, меня часто дразнили в школе и на танцах из-за веса, а когда я всё-таки вытянулся, схуднул, стали и из-за голоса, что он как у девчонки. Я просто не выдержал больше. Решил, что не моё это. В один момент просто всё бросил. Родители переживали из-за моих частых «разгрузочных дней», накормить меня пытались всегда. Не могли понять, спрашивали, почему я вдруг перестал ходить на занятия, мне же так нравилось, а я не нашёл сил признаться, сказал: «Надоело». Сейчас, по прошествии времени, я уже не так категорично отношусь к себе, к своему телу, но голос всё равно не особо нравится. Так глупо. Чимин замолкает, вздыхает тяжко, кутается в пиджак Юнги, принюхиваясь к вороту, ненароком любуется его профилем, изучая, как ветер ласкает своим трепетом светлые волосы, фонари пятнают обычно бледную кожу лица и шеи мягким оранжевым, даже цвет глаз кажется в таком свете насыщенным виски. — Ты красивый и голос твой тоже, очень, и я бы с удовольствием послушал, как ты поешь, — Юнги поглаживает его коленку в утешительном жесте, переходя к бедру и обратно. Он думает, что этот Пак Чимин закалённый, но и отчаянно нуждающийся в чьём-то крепком плече, в чьих-то спасительных объятиях и словах поддержки. Юнги бы подал резюме на такую должность. Чимин отворачивается, пряча алеющие щеки, и улыбается смущённо от неожиданного комплимента. Он бы спел для Юнги, по крайней мере постарался, чтобы красиво и непременно о любви, но решимости не хватает даже ответить «Спасибо». — Что нужно, чтобы ты мне спел? — Игриво интересуется старший, вызывая у Чимина неловкий смех. — Сто граммов для храбрости. Давай, хён, доведешь меня до следующей стадии, но только за мой счёт.

***

Чимин целуется жадно, беспорядочно тычется своими губами, пальчиками цепляется за плечи, пока Юнги пытается вслепую открыть входную дверь квартиры. Они изрядно напились в баре, нафлиртовались вдоволь — воздух искрился. Для Юнги стала открытием века — способность Чимина бросать двусмысленные фразочки, ещё пуще краснея. Да и в принципе сегодняшний Чимин — совершенно другой человек, и как только храбрости хватило. Они хоть и выпили по сто граммов раз десять, Юнги всё равно в шоке. Чимин, нажаловавшись на скудные удобства и громких соседей в общаге, выбил приглашение Юнги переночевать у него — тот и опомниться не успел, как его втолкнули в такси на заднее сидение и прильнули под бок. Младший тёрся об его шею носом, тыкался в неё и щёку, как котёнок, выпрашивая ласки. Он бормотал на ухо не связно, что-то вроде: «Давай дойдём до последней стадии». Юнги бросало то в жар, то в холод, Чимин то прижимался к нему совсем близко, обдавал своим горячим дыханием чувствительную кожу, сжимал колени и бёдра, то отстранялся резко, будто его обухом по голове било осознание, чего он такое вытворяет. Юнги гладил его по открытым рукам, спине, целовал во взмокшую рыжую макушку, пытался утихомирить, успокоить. Но стоило только зайти в еле освещаемую моргающей лампочкой кабинку лифта и нажать на кнопку нужного этажа, как на него накинулись с поцелуями и объятиями, требуя полноценной отдачи. Чимин ничего не говорил, вообще не отлипал, наоборот ближе притирался к Юнги, что неспешно и даже как-то робко отвечал, пока они поднимались на нужный этаж, а потом и вовсе попытался отстраниться. — Дай хотя бы дверь открыть, — шепчет сквозь поцелуй Юнги, поглаживает прогнувшуюся спину младшего, вжимающегося своими бёдрами в его. Он целует его в уголок губ, кое-как наконец вваливаясь в квартиру и включая свет в коридоре. — Выключи. Пожалуйста, выключи, — чуть ли не умоляет Чимин, утыкаясь лбом в плечо, будто темнота способна уберечь от чувства стыда. Юнги повинуется и ждёт, что последует объяснение, но его нет, есть только сбитое дыхание Чимина, жар от его тела, ощущение довольно крепкой хватки за возвращённый пиджак. Младший мелко подрагивает, будто от холода, и всё же шепчет спустя несколько минут, что он не особо то и храбрый, алкоголя в его организме не хватает, чтобы побороть стеснительность, смотреть на Юнги при свете, и чтобы Юнги смотрел на него во всей красе. — У меня никогда не было такого, — тяжело сглатывая, признаётся он, отстраняется немного, смотрит куда-то на уровне глаз Юнги, сгорая от волнения, — а ты нравишься мне, хён, и я очень хочу, — его голос срывается в конце, он кусает подрагивающие губы, а руками ещё сильнее вцепляется, будто стараясь удержаться и удержать. Юнги притягивает его лицо за подбородок, мягко касается своими губами щёк и губ несколько раз, как можно нежнее и трепетнее, он смотрит с неприкрытым обожанием, и огонь в его глазах становится виден сквозь темноту, словно маячок. — Ты совершенное чудо, Пак Чимин. — Он обнимает его за талию, крепче прижимает к себе, и Чимин начинает притираться к нему больно активно. — Тише, хороший. Я и так на грани. — Юнги, пожалуйста, — хнычет младший, не зная куда себя деть, как справиться с обрушившимся на него жаром, с диким желанием близости, какого никогда ранее не испытывал. Он не унимается, вылизывает шею и ключицы Юнги, заставляя того содрогаться в сладкой истоме. Сбросив пиджак и обувь, Юнги уводит их к дивану, сажает младшего на свои колени, льнёт к его губам, целуя тягуче нежно, гладит по выгнувшейся спине, сжимает ягодицы крепко. Чимин обмякает в его руках, отдаваясь полностью на растерзание, глухо постанывает от ласк. Они целуются неторопливо, исследуют тела друг друга сквозь одежду, заставляя сердца сбиваться с ритма и вырывая задушенные стоны. Чимин перехватывает руку Юнги, когда тот гладит его по животу, направляет ниже к паху, расстегивая попутно ширинку своих штанов. Он закатывает глаза и губы закусывает, когда длинные пальцы, приспустив резинку трусов, обхватывают его член, чуть сжимают головку, размазывают на ней выступившие капельки. Он ёрзает на напряжённых бёдрах Юнги своими, держась за его плечи, подаётся вперёд, прижимаясь к его паху. Старший продолжает ему надрачивать, попутно расцеловывать открытые участки тёплой кожи, умудряется даже связно сыпать комплиментами, от которых, вкупе с умелой хваткой на члене, Чимину становится безумно сладостно-горячо. — Юнги, хён, подожди, — шепчет младший, даже руку пытается сбросить, но Юнги сжимает его член в плотное кольцо, снова ласкает головку, невесомо поглаживая одним пальцем. — Всё хорошо, отпусти себя, малыш, — он целует его в висок, обнимает свободной рукой за талию. Ему и самому уже невыносимо от постоянного трения, тяжёлого дыхания младшего, его стонов, неумелых и оттого неуверенных касаний в ответ, он вот-вот загорится, взорвётся. Чимин вскрикивает, пачкая руку и рубашку Юнги, больно кусает его в плечо, в попытках сдержать всё рвущиеся пронзительные стоны, доводя этим и старшего. — Прости, — шепчет он хрипло, влажно целует место укуса, после утыкается лбом в часто вздымающуюся грудь Юнги, стыдясь своего положения. — Пак Чимин, теперь ты точно должен мне и спеть, и станцевать, — смеётся в ответ Юнги, крепко обнимая, целует украдкой, — и стать моим парнем.