Рыцарь в запасе

      Из магазина Лер возвращается взмыленный и нахохлившийся, Гоша подмечает в мгновение. Горин со стуком, — судя по звуку, пары консервных банок друг о друга — ставит авоську на стул и хмурится. Ноздри дергаются гневно, губы поджаты, щеки от возмущения красные — хотя отчасти, наверное, из-за подступивших неожиданно в начале октября первых заморозков, на контрасте с которыми в доме сегодня натоплено. В общем, насупился и молчит, главное. Ну почти: пыхтит, но без слов. Распутывает на шее шарф, куртку на крючок вешает — благо, что разулся в сенях, а не притащил грязи прямиком в прибранную накануне кухню.       — Чего? — только и спрашивает Георгий, отвлекшись от разделывания мяса, которое намеревается замариновать к ужину.       Тут, словно только команда и требовалась, Лера наконец прорывает.       — Нет, ты прикинь, а, — и едко хмыкает, плюхаясь возле Свиридова на скрипнувший от напора табурет. — Доколебались до нас!       — К тебе пристал кто-то? — настораживается Георгий, упуская обобщенное «нас». К нему лично никто не предъявлял претензий, да и пусть рискнут. А вот если Лера трогают — не дело.       — Да все! — возмущается Лер и, устало выдохнув, приваливается спиной к стене. Но смирно не сидится, и уже через секунду отталкивается обратно, упираясь локтями в разведенные колени. — Сначала шептались, ну я забил, это ж обычное дело у сельских. Потом понимаю, что на меня пялятся через раз. Ну ок, терплю. А очередь как назло зависла, что-то там с кассой, — сваливая все события в кучу, торопливо жалуется Лер. — Короче, вдруг подходит ко мне старушка, она с тобой еще здоровается все время… ну та, в платке цветастом ходит. — И обводит свою голову пальцем для наглядности. — В общем, подкатила и такая: ой, а вы, молодой человек, кто будете Георгию? Мы вас тут давно заприметили, но думали, может, родственник на лето приехал, а уже осень вовсю, хотя у Георгия, мол, никого никогда, а тут обана, и я такой нарисовался. И типа явно пытается развести меня на разговор, чтобы я все выложил. И уже вся очередь пялится!       — Не лопни, — не сдерживается от шутливой шпильки Свиридов.       Стоит, обернувшись, рука с ножом на доске, другая — рядом. Слушает внимательно. Видно, как Горину нужно вывалить всё подчистую, выговориться после получасового похода в поселковый магазин — вот уж целое путешествие с препятствиями.       — Вот ты ржешь, а я там отдувался, — обижается Лер. Опять откидывается к стенке, на этой раз окончательно. Руки на пузе складывает поверх Гошиного, на пару размеров больше, свитера. Рукава закатанные, чтобы не висели. Прелестное зрелище. Гоша понимает, что разозлит парня, если засмеется, но сил терпеть нет, улыбка сама на лицо лезет.       — Я не ржу, — замечает Свиридов и даже принимает серьезное выражение волевым военным решением, почти приказом собственным губам не двигаться и замереть смирно.       — Но стебешься, — куксится Лер. Порой видно, что едва из подросткового возраста вышел, а то временами кажется, что вовсе и нет. — Не буду рассказывать тогда.       Георгий откладывает нож, вытирает руки, берет стул и придвигает так, чтобы разместиться ровно напротив Лера.       — Докладывай, — командует Свиридов авторитетно.       Лер сначала губы поджимает, окидывает Гошу проверочным взглядом и, видимо, амнистирует после его несостоятельного юмора.       — Ну я сказал им, что типа да, племянник, приехал помогать. Не правду же говорить, да и какое вообще их дело, да ведь?       Гоша кивает, мол, верно мыслишь, но продолжай.       — А бабулька эта опять: ой странно так… Откуда, чей, рост, вес, доход… — замолкает резко и на Гошу зыркает, когда тот откашливается в очередной попытке спрятать несерьезное отношение к происходящему. — За ней и другие начали вслух рассуждать, абсолютно без палева. И какой ты загадочный весь, неразговорчивый. И что вроде как бы даже немой, но не совсем. И контуженный, и по ночам на луну воешь и кровь младенцев пьешь. Да, Гоша, блин!       Лер резво наклоняется и шлепает Свиридова по колену, когда тот в кулак хмыкает прорвавшимся через оборону смехом.       — Да они от скуки и любопытства сплетничают, — объясняет Георгий. — Я уже привык. Сначала как-то неприятно было, а затем махнул на всё. Надо же людям о чем-то в очереди за хлебом говорить.       — О новостях пусть говорят. О политике там, или погоде. Чего они к нам пристали? — негодует Горин и падает вперед на грудь Свиридова, когда тот треплет его по взъерошенной после шапки медной макушке.       — О соседях всегда судачат, — с улыбкой отвечает Гоша, несколько раз проводя теплой ладонью по спине Лера. — Я тут из последних поселился, мало общаюсь. Вот им и интересно.       — А еще они выпытывали у меня, нет ли у тебя случайно жены в городе. Или, может, ты тут с кем-то шашни втихаря крутишь, — бубнит Лер, сильнее наваливаясь на Георгия, так что почти целиком укладывается на грудь. — Женить тебя на какой-то Людмиле хотят.       — Пусть, — веселясь, хмыкает Гоша. — Я-то не хочу.       — И я, — бодро заявляет Лер. И добавляет, обнимая Свиридова за бока: — Не отдам тебя ни Людмиле, ни Кристине, ни Лидии Петровне.       — Ее мне тоже сватали? Ей же под семьдесят, — потешается Георгий, отвечая на ласку Лера. Пожалеть щенка нужно, успокоить.       — Это им, кажется, не мешает. Вдруг ты к ней не только за яйцами ходишь. Может, ты любишь женщин постарше, — по голосу слышно, что Лера хоть и не отпустило окончательно, но раз шутит, то признак явно положительный.       — Ну, мне в детском саду целый год нравилась воспитательница, я даже ей цветы с клумб летом таскал, — вспоминает Георгий и слышит, как Лер прыскает.       — Ловелас.       — Какое там, — отмахивается Свиридов.       И думает мимолетом: мне тут полпоселка сосватать постепенно пытаются от безысходности или из жалости, а я с тобой на руках сижу, вот уж точно бы языки от сплетен стерли до мозолей.       — Гош, ты добрый очень. И характер у тебя мягкий, хоть и военный. Как тебя солдаты слушались вообще? — удивляется Лер. Задирает назад голову и глядит снизу вверх.       — Уважали. И я по званию старше. Да и в армии другое общение. Я привык, — объясняет Георгий. Снимает со спины Лера одну руку и щелкает его в нос. — Тебя бы на годик на службу, чтобы набрался ума и со старушками не ругался в очереди.       — Я не ругался… Просто сказал, чтобы они не лезли не в свое дело и отстали от тебя, потому как это нарушение частной жизни, — в легком смущении завершает Горин, а после прячет взгляд, упираясь лбом Гоше в плечо.       — Сумничал, защитник, — без упрека изрекает Свиридов. Не будет больше Лера одного в магазин отпускать.       — Да раздражает такое отношение, Гош, — оправдывается Горин. — Почему надо обязательно в чужую жизнь лезть?       — Своя, значит, скучная, — спокойно рассуждает Свиридов.       — А наша типа цирк бесплатный, да?       Это общее «наша» в который раз теплом прокатывается по нутру Георгия. Впрочем, Лер и правда за почти два с половиной месяца прижился и стал «его». И чуждо для уха уже не звучит. Ясно, отчего Лер внимание привлекать стал, хоть бок о бок они редко на людях объявляются, во дворе мелькают разве что, да вместе в город за продуктами и необходимым катаются. Глаза не мозолят соседям, вызывающе и подозрительно себя не ведут. Да и Лер по возрасту правда за племянника вполне может сойти — ну а за кого еще его принимать? Неужто впрямь на мысли наводит, будто между ними отношения вовсе не дружеские или семейные?       А сам-то Свиридов какого мнения? Живет со взрослым парнем, обнимается, ластится. Нянчится, конечно, время от времени. Не поощряет чрезмерные нежности… Или да? Где граница? Насколько Георгий обвыкся к проявлениям симпатии Лера? Неужели настолько, что и не замечает, как подает двойственные сигналы? Сравнивать, впрочем, особо не с чем. Не глупый, конечно — может, и провел треть своих лет в армии, но не монахом ведь жил. Только с женщинами было яснее и проще. А с Лером как поступать? Отваживать, когда сам приручил? Так не хочется, если к чувствам прислушаться. Сам сроднился с щенком этим ласкучим. Комфортно с ним. В доме, для одного изначально приобретенном, вдвоем оказалось вовсе не тесно жить, а удобно. Потому что, видимо, главное — с кем.       Приютив Лера на время, Свиридов, с ходом этого самого времени, в результате отпускать парнишку не жаждет. Намекать, что пора бы и честь знать, и тем более гнать прочь из дома совершенно точно не станет. Знает: будет скучать. Если Лер, конечно, сам решится уехать — дело иное. Хоть и тоскливо на душе даже от одной только мысли. Прикипел он к Леру, одомашнился.       — Обещай так не реагировать впредь, ладно? — просит Свиридов.       — Злишься? — глухо лопочет Горин.       — Разве похоже?       — Блин, я тебя только расстраиваю по ходу, — досадует Лер. Отлипает от Гоши, ладони под коленки пихает, будто иначе опять обниматься полезет.       — Неправда, не наговаривай, — успокаивает Георгий. Тоже поднимается, возвращаясь к разделочной доске, а то без ужина останутся, будут лопать консервы, отвоеванные в магазине под градом сплетен. — Просто зачем нарываться, новые поводы для обсуждения давать? И ты переживаешь.       — Мне неприятно, что они тебя полощут, будто так и надо, а ты и правда чудик какой-то. Херня это, — ругается Лер, щелчком пальцев скидывая со столешницы засохшую крошку.       — Отставить грубую лексику, рядовой Горин, — иронично журит Георгий.       Правило относительно отсутствия мата в доме было если не категоричным, но крайне желательным. Свиридов всегда держался мнения, что даже в трудную минуту можно подобрать цензурное слово. Когда сам ругался, мог, наверное, по пальцам пересчитать. Лер однажды засчитал Гоше за штраф слово «жопа», которую он Леру надрать обещал как-то, однако в итоге сошлись, что части тела в запрет не включаются за исключением детородных органов обоих полов. Гоша так и выразился, чем рассмешил Лера буквально до слёз.       — Переодевайся, помогать будешь, — отвлекает Свиридов, ловко орудуя ножом.       Слышит, не оглядываясь, как снова поскрипывает табурет, но затем поперек живота крепко обнимают руки так и не ушедшего Лера.       — Гош, ты лучший человек, кого я знаю.       — Не подлизывайся, — усмехается Георгий, шлепая парня по обвившим его рукам.       — Ну правда. Люблю тебя, — признается Горин, приложившись ухом к спине Свиридова.       Его слова звучат без торжественности и пафоса. Он в принципе уже не впервые о любви твердит. Без давления, без ожидания взаимной восторженной реплики. Просто констатирует факт, будто важнее, чтобы приняли его чувства. Но и, наверное, когда-нибудь вернули в ответ свои. Георгий уже любит Лера: по-своему, как близкого человека, за чье благополучие беспокоится, о чьем здоровье и настроении ежедневно печется, следит за питанием и хорошим сном. Без налета пошлой романтики. По крайней мере, сам Свиридов себя в том убеждает. Боится, если по правде, допустить большее. Рано. Да и уместно ли вовсе? Возможно, что в свою любовь Лер укладывает те эмоции, которые не смог открыто подарить отцу. Волей-неволей, но Георгий размышляет о природе чувств Лера, а заодно о своих — тех, что день ото дня расцветают в его груди, словно свежие бутоны на грядках в оранжерее.       — Без ужина останешься, если на мне висеть продолжишь, — грозится Свиридов. Отчасти от неловкости положения, отчасти потому, что и правда помощь не помешала бы. — Овощи ждут, что ты превратишь их в салат.       — Ох, никакого покоя в этом доме, — драматично бухтит Лер. Приподнимается на носочки позади, быстро чмокает Гошу в щеку и скрывается в комнате, начиная шуметь дверьми шкафа.       А Георгий думает: покой действительно исчез с появлением в доме одного неугомонного рыжего щенка. Впрочем, Гоша рад и ни дня о том не жалеет.       

~~~

      Конец октября приносит первые морозы. Настолько негаданно, что даже раны Георгия запоздало реагируют встроенным радаром, однако, кажется, с удвоенным рвением.       Шрам — самый большой, уходящий от середины бедра к колену, — начинает ныть за пару часов до рассвета, когда, по всей видимости, температура падает максимально низко. Свиридова так резко полоснуло болью в ноге, что он вскакивает в кровати в холодному поту: приснилось, что в тот злополучный день граната разорвалась у него в руках.       — Гоша?! — встревоженно зовет разбуженный Лер, тотчас выпрыгивая из-под теплого одеяла в трусах и футболке. Вероятно, Гоша кричал не только во сне. — Гош, тебе плохо? Болит что-то? Воды принести? Или таблетку?       — Да не суетись ты, — огрызается Свиридов и сразу жалеет. Лер ведь искренне беспокоится. — Прости… прости, уф-ф. Ногу прострелило, — объясняет Георгий и вытирает ладонью влажное лицо.       — Чем я могу помочь? — чуть спокойнее спрашивает Горин, присев на край взбитой постели. Тянется было к руке Гоши, но на полпути одергивает себя, за что Свиридову невольно становится стыдно даже сквозь завесу накрывшей боли. — Ты только скажи, Гош.       — В аптечке на кухне, в таблетнице зеленой… всю неси, короче, — просит Георгий. Массирует виски — тоже садануло знатно. Разошлось но нервам, как звук по струнам, аж тошнит.       Лер убегает на поиски, шумит из кухни, но возвращается и с целым стаканом воды, и с таблетками. Следит, как Георгий глотает два стандартного вида белых колеса, жадно запивает и с болезненным стоном укладывается обратно на подушку. Та неприятно промокла от пота, так что Гоша наспех переворачивает ее другой, прохладной стороной. Препарат подействует в лучшем случае минут через десять, придется терпеть. Георгий шумно дышит, но боль, естественно, отчетливо пульсирует в бедре, отдавая отголосками и в раненом плече. Голова же болит априори, в том числе и по причине дурного кошмара.       Лер в ожидании ютится в изножье кровати, по-прежнему неодетый, хотя дом заметно остыл после вечерней растопки.       — Не сиди голышом, простудишься, — делает замечание Свиридов, щурясь одним глазом на парнишку.       — Мне не холодно, — естественно, откликается Лер. И глаза сонные в растерянности блестят в сумраке.       — Ложись. Прости, что разбудил, — запоздало извиняется Георгий. Накрывает глаза рукой, утыкаясь носом в углубление с обратной стороны локтя. Прячется, пока боль метрономом отбивает ритм в зажившем шраме.       — Да какой сон, когда тебе плохо, — перечит Лер, и Гоша чувствует, как свободную кисть накрывают чужие теплые ладони. — Не уйду.       — Скоро отпустит, — обещает Свиридов. Хотя будто и сам сомневается. Давно так не накатывало, почти как в первые дни после ранения. А впереди еще перепады температуры прогнозировали, то мокрый снег, то дождь, то вновь заморозки. Как бы окончательно к постели не припечатало, словно инвалида. Еще и Лер волнуется.       — Давай я ногу тебе помассирую? — предлагает Лер с нескрываемой в голосе надеждой. — Я когда в детстве в футбол переиграл и ногу схватило спазмом, мама мне массаж делала, мне сразу легче становилось. — Пыхтит следом и добавляет: — Ну то есть я понимаю, что у тебя тут другое, но если поможет, а?       Георгию хочется попросить, чтобы Лер ради всего святого просто помолчал, но эта мысль хлещет по совести: он ведь из чистых побуждений, испуганный явно, не стоит с ним грубо даже невзначай, однако торопливый голос Лера так и стучит молоточком в висках.       — Хорошо, — соглашается Георгий, едва отдавая отчет, насколько это дело почти интимное. Надеется просто, что и Лера, и себя заодно отвлечет. — Только молча, ладно? Прости…       — Ты́ прости, болтаю тут, — перебивает Лер, но уже шепотом, и распахивает одеяло, отчего Георгия обдает прохладным воздухом по разгоряченному телу. — Говори, если больно сделаю.       Свиридов только кивает. А затем машинально мычит, чуть поджав губы, когда пальцы Лера дотрагиваются до кожи вокруг шрама. Место кажется ошпаренным, так что касание на контрасте холодит. Лер с осторожностью нажимает, проводит линии, выводит крохотные круги, спускаясь к колену и поднимаясь вдоль шрама обратно к бедру. Постепенно дискомфортные ощущения заменяются куда более мирными и почти расслабляющими — видимо, движения Лера стимулируют кровообращение в потревоженном, словно онемевшем участке конечности, разнося по организму принятый ранее препарат. Георгий теряется во времени, но когда боль настолько утихает, что он готов, как оглушенный, провалиться в сон, уголка рта касаются мягкие губы, а затем едва различимым шепотом возле уха:       — Спи, я рядом.       По лежащей вдоль тела ладони кончики пальцев Лера чертят тонкие, чуть щекотные линии, и Георгий плавно погружается в вязкий, но умиротворяющий омут.       Всю следующую ненастную неделю, когда зудящие раны держат Георгия в плену периодически подступающей боли, пусть и не столь яркой, как в первую ночь, Лер целиком берет на себя домашние хлопоты. Сносно готовит — якобы это Клавдия Юрьевна его научила, убирает, моет посуду и сам пробует растопить печь, даже когда Гоша уверяет, что чувствует себя практически в абсолютной норме, главное, мол, не стоять продолжительно на ногах в одном положении. Но Горин непрошибаемо держит оборону, даже самостоятельно, взяв «Патриот» Гоши, ездит за продуктами в город — в тот магазин, где три месяца назад пересеклись их пути. Только в оранжерею пускает Свиридова, да и то под присмотром.       — Опекаешь, будто я обе ноги потерял, в самом деле, — хмыкает Георгий, когда Лер в очередной раз берется готовить ужин, впрочем, успев за неделю набить руку в краткие сроки.       — Тебе неприятно или что? Я тебя напрягаю? — почти злится Горин, жаря картошку, и ойкает мимолетом, когда стрельнувшая капля масла обжигает кожу. — Ц, блин.       — Это я тебя напрягаю, — честно отвечает Свиридов. Он старше, ему и хозяйство вести, заботиться о своем подопечном. Пару дней больничного, может, и заслужил, но дальше и сам бы управился с небольшой помощью.       — Гош, вот не мели глупости под горячую руку, а? — все-таки сердится Лер, указывая на Свиридова деревянной лопаточкой. — Ты меня буквально с улицы забрал, разрешил жить в твоем доме, и ты еще в итоге меня напрягаешь? Самому не смешно?       Гоша улыбается: не в первый раз замечает, что ворчливый Валерка — в такие моменты Свиридов порой нарочно зовет Горина полным именем — особенно забавный. Когда дуется по-ребячески, а сам взрослого строит. Но пусть, думает Гоша, не показательно ведь, не ради галочки парень старается. Его опека не тяготит Свиридова, не унижает ни в коем случае. Наоборот — крайне радует. Непривычно разве что, и действительно лишний раз утомлять болячками своими не хочется.       Пока Лер запальчиво ворошит на сковороде картошку, Георгий медленно поднимается, шагает к парнишке, обнимает вокруг головы и утыкается губами в мягкий, покрытый подросшими кудрями висок.       — Спасибо. Мне очень приятно.       — Ты… это… — теряется от его нежностей Лер. На бледных щеках сразу выступает смущенный румянец. — Полежи пока, ногу… ну, поразминай. Я позову, короче, когда готово будет.       И нависает, будто прячась, над плитой.       — Так точно, — салютуя, игриво отвечает Георгий.       Тянется погладить Лера по волосам, но останавливается — нечего еще сильнее парня в стресс вводить. А вообще, обязательно стоит его отблагодарить, думает Свиридов, как раз с понедельника в городском кинотеатре стартует фильм, про который Лер с энтузиазмом рассказывал Гоше ранее. Свидание? Что ж… возможно.