Рыцарь в запасе

      Пока Лер спит, Георгий одевается и уходит в оранжерею. За полтора года поднаторев в роли садовника и усвоив важные правила ухода и посадки растений посезонно, Гоша с первых дней находит в цветоводстве некую замену службе: важно учитывать «чины» и «звания», как корректно поливать ту или иную культуру; кто боится сквозняков, а кто готов спать и бодрствовать при любых походных условиях; кто из цветов любит важничать и быть на виду, поглощая лучи света и славы минимум десять часов в сутки, а кто напротив — прост и непривередлив, как обычный солдат, и подстраивается под общие порядки, готовый расти и пробиваться в землю даже в темноте и если неожиданно забыли полить — чего, впрочем, Георгий не позволяет. А потому даже в зимнее время имеет возможность порадовать глаз буйством зелени, пока природа вокруг впала в спячку до прихода весны.       Начинается осмотр с проверки уровня поддерживаемой в теплице влажности воздуха и температуры. Для верности Георгий держит в оранжерее несколько градусников в разных углах, зная, что колебания обязательно будут присутствовать и нужно в случае необходимости перемещать горшки, однако показатели в норме, а температура ниже положенной «комнатной», обеспечивающей растениям период покоя.       Георгий внезапно усмехается, думая о том, что главный оберегаемый им подопечный любит покоиться в гораздо более комфортных условиях: под ватным одеялом и желательно при растопленной на ночь печи, чтобы не дрогнуть. Ну или, как вариант, возле Георгия. На прошлой неделе, когда они, нагулявшись в городе, припозднились обратно и почти сразу решили лечь спать, Свиридов мгновенно уловил плохо скрываемый, почти с надеждой намекающий взгляд Лера. На что — Гоша не сомневался.       «Ладно, печь уже топить поздно. Если холодно, можешь со мной лечь… если хочешь, конечно», — предложил тогда он, заранее зная ответ. Лер пытался не улыбаться слишком очевидно, но его внутреннее ликование было столь прозрачным и явным, отчего Георгий и сам немного порадовался, что на растопку не оставалось времени — они ведь правда слишком устали. Подобным, конечно, Георгий Лера не баловал, хотя до отбоя практически каждый вечер они проводили лежа рядом, либо же Лер укладывался Гоше на колени или под боком, смотря телевизор или шастая по сети с телефоном в руках.       Подойдя к горшку с бугенвилле́ей, Георгий распыляет воду вокруг нее, чтобы не задевать цветки — эта девушка капризная, не любит прямого попадания воды на маленькие невзрачные бутоны, а поиться предпочитает как раз рано утром, повезло ей с хозяином-жаворонком. Бугенвилле́я стала одним из первых детищ Свиридова после постройки оранжереи, а еще отчего-то вызывала в нем чувство родства: настоящую красоту растению придавали вовсе не мелкие и весьма непривлекательные на вид цветочки, а яркие, окрашиваемые в разные оттенки сросшиеся прицветные листья. Как если бы человека любили не за «лицо», которое могло не цеплять взгляд, а за то, чем он себя окружает и насколько заметны его поступки. Собственные рассуждения отчасти смущали Гошу — больно философские или же наоборот чересчур романтичные. Однако когда Лер впервые увидел бугенвиллею — заявил, что у нее, как и у Гоши, нежность и мягкость скрыта внутри, как бутончики цветка, и надо лишь рассмотреть.       В самом дальнем углу оранжереи, где в покое зимует фуксия, Георгий вновь сверяется с термометром и остается доволен: будет жаль, если цветок сбросит листву и вытянет стебли из-за слишком жаркого для него в эту пору воздуха. Проверив почву, убеждается, что земля, как он и надеялся, достаточно увлажнена согласно графику. Для удобства все даты полива и процедур Георгий отмечает в специальной тетради, потому фуксию можно пока не тревожить: она любит отдохнуть в темноте и сухости, чтобы как можно пышнее зацвести в новом сезоне яркими всполохами розового, пурпурного и голубого оттенков.       Вновь взяв в руки опрыскиватель, Георгий останавливается возле горшков с рождественской пуансеттией, цветение которой, как и положено, ожидает под новый год. Даже сейчас она радует глаз заостренными красными листьями, так что вскоре несколько горшков можно будет отнести в дом для украшения к началу праздников. Гоша проверяет дату последнего полива в тетради и трогает грунт — тот достаточно увлажнен, так что он лишь распыляет немного теплой воды на листья в ожидании первых цветов.       Когда взгляд падает на часы, Георгий отмечает, что с момента прихода в оранжерею минул час. Решив провести среди растений еще минут тридцать, а после вернуться в дом и приняться за завтрак, Гоша, сняв садовые перчатки, берет ручку и делает пометки в графике по уходу, дабы ничего не забыть.       — Привет, — проскользнув в теплицу, окликает неожиданно поднявшийся раньше обычного Лер. — Не помешаю?       — Нет, конечно, — отвечает Гоша, улыбаясь. Работа в оранжерее, как и обычно, поднимает ему настроение. — С добрым утром. Чего не спится?       — Проснулся, в туалет сходил, а тебя нет, решил тоже не ложиться, — поясняет Лер, не продвигаясь вглубь и продолжая жаться возле двери. На нем все еще надеты пижамные штаны в крупную клетку, а поверх толстовки на плечи накинута зимняя парка Свиридова. Ноги в шерстяных носках обуты в резиновые галоши, отчего весь его нелепый, но уютный вид забавляет Георгия.       — Подождал бы в доме, там теплее. Я почти закончил. Может, пока кофе сваришь? — спрашивает Свиридов, откладывая ручку и тетрадь. Остальное может обождать до вечера, нужно только протереть столы от упавшей земли, переставить пару растений и подрегулировать освещение.       — Ага, — соглашается Лер, но не уходит. Мнется, отчего Георгий ловит неприятное предчувствие. — Гош?       И собственное имя вместо тепла посылает по коже отдающую прохладой волну.       — Что стряслось? — прямо спрашивает Свиридов, оборачиваясь к пареньку.       — Я… это… списался тут накануне с одним универским приятелем из Москвы, — начинает Лер и опускает глаза в пол. — Он сказал, у него есть комната свободная, и я могу там пожить до начала учебы.       Боязливо поднимает взгляд обратно на Георгия и смотрит с отчетливо проступающей виной и каким-то упадническим выражением.       Георгий на мгновение даже теряется. Глотает тугой ком в горле, откашливается и задает справедливый в их ситуации вопрос:       — Тебе некомфортно жить со мной?       Лер аж в лице резко меняется, будто его ударили.       — Нет, конечно! — и ладонями машет перед собой. — В смысле всё здорово, Гош, клянусь. С тобой классно. Просто… — Лер сжимает зависшие в воздухе кисти в кулаки, вздыхает, как если бы готовился к прыжку с высокого трамплина или сказать то, как боится Гоша, что его ранит. — Я не могу и дальше у тебя на шее висеть. А ты не можешь вечно обо мне заботиться. Я ведь чужой тебе, — тише, будто переступая через себя, произносит Горин, а его руки плетьми опускаются вдоль туловища.       — Брехня, — четко и без колебаний отзывается Георгий, машинально вынуждая уголки губ Лера дернуться в желании улыбнуться на ставшее их общим словечко.       — Но в Москве я смогу работать, накопить на последний год учебы… — приводит новые аргументы Лер. Втягивает кисти в длинные рукава куртки, которая велика ему на два-три размера, скукоживается внутри, отчего выглядит до боли уязвимым.       — Если дело исключительно в деньгах, я уже говорил, что смогу помочь на любых условиях, которые тебе подходят, — веско заявляет Георгий. Может, он лишь выдает желаемое за действительное, но Лер точно не выглядит так, будто правда намерен уйти. И если ему требуется подтверждение от Гоши, что он тут не просто временный гость, а уже полноценный член семьи, то Свиридов готов за Лера бороться.       — Нет же, нет, Гош, — Горин безрадостно цыкает языком и на пару секунд прячет лицо в едва торчащих из манжет ладонях. — Я… да блин! — из-за внезапного всплеска эмоций он пинает мыском галоши камешек. Явно злится, понять бы толком причину.       — Лер, если ты вдруг боишься, что мешаешь мне, или вообразил прочие глупости, прекрати, это сугубо твои домыслы, я так не считаю, — цепляясь за первую ниточку, убеждает Георгий. — Или если причина в Людмиле, то я попросил ее больше не угощать меня едой.       — Дело не в ней, — бубнит Лер, понурившись, словно стыдится смотреть Гоше в глаза. Уж не плачет ли? Гоша помнит его горькие слезы в день знакомства и совершенно не рад увидеть те снова, как и стать виновником их появления. Хочется подойти и скрутить Лера в объятиях, но сейчас это кажется вторжением в личное пространство без спроса. — Хотя она довольно красивая, если так посмотреть.       — Еда? — уточняет Георгий, вздернув бровь. Он правда запутался.       Лер прыскает, отчего и Свиридов, как по цепочке, улыбается — настроение Лера всегда откликается в нем эхом.       — Ага. Запеканка просто красотка, а уха вообще соблазнит любого, — ерничает Горин, пока до Георгия доходит истинная суть.       Конечно, он говорит про Людмилу. Просто в личной системе координат Гоши та женщина не имеет ценности в качестве спутницы жизни, даже с ее чу́дными навыками пекаря. И возможно, это острота чувств в сложившейся обстановке руководит мыслями Георгия, но для него — здесь и сейчас, в окружении полюбившейся зелени и цветов — красота концентрируется в мелких, поблекших на зиму веснушках. Во взъерошенных медно-рыжих волосах. В покрасневших, еще чуть заспанных голубых глазах в обрамлении светлых пушистых ресниц. В нервно теребящих друг друга длинных, с отчетливо выделяющимися суставами пальцах. В линии полных губ, едва изогнутых в вызванной глупым вопросом Гоши улыбке. В несуразном сочетании одежды, в которую закутался Лер — порой такой несмышленый, но преданный ласковый щенок, принесший в дом Георгия не выветриваемое морозами тепло и не требующий тока яркий свет. Вот в чем видит красоту Гоша. И не собирается ее терять.       — Останься, — тихо, чтобы не дай бог приказом не звучало, просит Георгий. Искренне, от души, от всего сердца, на котором пролегла пока еще небольшая трещина, но та обязательно разбежится по сторонам и, главное, вглубь, если из дома Гоши исчезнет это рыжее болтливое солнце. — Я для тебя вторую комнату освобожу, если захочешь. Она, правда, маленькая, ты сам видел, но целиком только твоя будет. И работу найдем тебе, хоть и не в Москве, конечно.       С Лером и сам Гоша, кажется, заражается говорливостью. Сказать вообще очень многое хочется, нужное. Но Гоша боится напортачить в словах, не мастер он красивых речей. Да и вдруг Лер на полном серьезе уехать планирует, а Гоша тут распинаться начнет, лишний груз на парня вешать, смущать. Но и отпускать нельзя. Никак.       — Жалеешь меня, что ли? — хмыкает Лер и нервно закусывает губу, словно переживает, что по иной причине Георгий оставить его не хочет.       — Нет, — качая головой, отрицает Свиридов. — Себя скорее.       Бровь Лера удивленно подпрыгивает.       — Скучать по тебе буду, — поясняет Георгий. — Неужели заставишь старика горевать в одиночестве?       Горин мотает опущенной головой, но Гоша успевает заметить на его губах сдерживаемую улыбку. Ну кто с таким вот лицом бросает другого человека? Если только не издевается над размякшим от чувств воякой. Однако Гоша успел достаточно узнать Лера за прожитые бок о бок месяцы, чтобы решить, будто тот способен на подобную подлость.       — Вот жалуешься, что старик, а ведешь себя как капризный ребенок, — иронично упрекает Горин, шаркнув подошвой по земле.       — От тебя нахватался, — шутливо парирует Георгий, а затем они с Лером на пару мгновений зависают в молчании.       Запихнув в карманы руки, которые уже не знает, куда бы деть, Лер ждет, моргает, взмахивая бледными ресницами. А Гоша особенно остро осознает: если не остановит, не убедит Лера бросить затею с переездом, то потеряет, вероятно, самое дорогое, что обрел за все прожитые годы. Поднимает и распахивает руки в приглашающем жесте.       — Иди сюда.       Горин с пару секунд мнется в явственно ощутимом сомнении. Кажется, уже вот-вот сорвется с места, но прежде спрашивает:       — Правда можно остаться?       — Нужно, — заверяет Георгий, продолжая ждать, и облегченно сглатывает, смачивая успевшее пересохнуть от волнения горло, когда Лер топает навстречу и падает в ждущие его объятия. — К тому же, если ты уйдешь, кто тогда будет защищать мою честь перед старушками в магазине и отваживать закармливающих меня пирогами соседок и прочих кандидаток в невесты?       Утыкаясь лицом в мягкий свитер на груди Георгия, Лер смеется, цепко обнимая вокруг пояса.       — Будешь так говорить, решу, что у меня есть на тебя шанс, в отличие от настырных соседок.       Свиридов гладит парнишку по спине сквозь плотный слой куртки, прижимает к себе, почти баюкает в руках.       — Есть, — без утайки подтверждает Георгий. Наклоняется и целует Лера в густую макушку.       Чувствует, как пальцы Горина крепче смыкаются на ткани свитера, а сам он несколько раз подряд глубоко вдыхает, лишь затем отводит голову назад и пересекается взглядами с Гошей.       — Не шути так, — просит Лер, а в глазах бегущей строкой читается: «Я же могу поверить».       — Не шучу. Я плох в юморе, помнишь? — тихо произносит Свиридов. Смотрит, как Лер хлопает глазами. Чувствует, как в груди напротив раза в два быстрее сердце скачет. И тянется к чуть разомкнутым губам.       Лер не двигается, так что мгновение они лишь соприкасаются, как в первый раз, но когда Георгий инициирует настоящий поцелуй, Лер отвечает. Мягко, неторопливо, хотя, соображает Гоша запоздало, Лера едва не потряхивает сейчас: то ли от усилий, с которыми он пытается сдерживаться и не броситься в ворох скопленных страстей, то ли от самого факта взаимности его собственного желания.       Обнимая Лера одной рукой, вторую Гоша перекладывает ему на шею. Мягкие пряди щекочут грубую кожу, но так приятно — даже приятнее, чем обычно, — пропускать сквозь них пальцы. Придерживая вынужденного задирать голову из-за разницы в росте Лера под затылок, Георгий не спешит: нежно, насколько умеет, целует его, ласкает податливые губы. Кончик языка Лера периодически юркает вперед, но сразу снижает напор, подстраиваясь под ритм Георгия.       Свиридов не ощущает между ними неловкости, несмотря на то, что технически это их первый настоящий поцелуй. Наоборот, всё окончательно занимает свои места, ни одно чувство не бьет тревогу. Безразлично, что Лер, как и Гоша, мужчина. Что младше Свиридова на полтора десятка лет. Что в будущем, по всей вероятности, они столкнутся и с неприязнью общества, если об их связи узнают, и с замешательством родных — впрочем, отец Лера сделал выбор, но вряд ли вопрос до конца решен. А отец Гоши? Как объяснить закоренелому семьянину, почему его сын — взрослый мужчина, военный, прежде имевший контакты исключительно с женщинами, — выбрал себе в партнеры едва перешагнувшего старший подростковый рубеж мальчишку. Эти вопросы не улетучиваются, не растворяются в кураже романтики — Гоша отдает отчет в том, что происходит между ним с Лером. Но не боится, как бы сложно ни обернулось. Теперь кажется, что судьба всё решила в тот вечер у магазина, когда Свиридов приютил угодившего в беду пацана.       Меж тем Лер, не прекращая поцелуя — все еще легкого и изучающего, — переносит руки Гоше на плечи, затем скользящими, плавными движениями ведет к шее, нежно, но будто несмело касается кожи кончиками пальцев, добираясь до линии роста волос. По тому, как Лер теснее льнет к нему, Гоша понимает, что Горину пришлось привстать на носочки — он и раньше отчетливо замечал контраст их телосложений, однако именно в эту минуту Лер кажется более хрупким, чем есть в реальности, особенно в оболочке из куртки, которая ему велика.       Едва Георгий задумывается предложить Леру вернуться в дом, как тот первым отпускает его губы, тычется поцелуем в щеку, следом без промедления спускаясь частыми касаниями губ к челюсти и выше — к уху. От его манипуляций Гоша усмехается — щекотно.       — Гош, — на выдохе зовет Лер, не переставая обвивать руками вокруг шеи. Почти висит, опираясь лишь на мыски ног. — А теперь можно всегда вместе спать?       Его вопрос, по-детски наивный, но хитрый, веселит Свиридова. Он отлепляет от себя Лера, берет за лицо ладонями и целует в лоб.       — Можно, — разрешает Георгий, за секунду разжигая в глазах Лера азартный огонек. — Но сначала надо кровать пошире купить, тесно.       — Обломщик, — бурчит Горин для проформы.       — На выходных в город поедем выбирать, если хочешь, — задабривает Гоша, однако добавляет, чтобы чуть позлить Лера: — Будем дрова экономить, а летом вернешься на диван.       — Да, юморист ты и правда не ахти, — вредничает тот в ответ.       — Зато ты у меня, Валерка, смешной.       За «Валерку», конечно, ловит неодобрительный взгляд, но быстро получает прощение, когда Лер вновь тянется на цыпочках и впечатывается Георгию в губы.       — Пойдем, — поцеловав, зовет довольный Лер и ведет за собой Гошу к выходу. — Сварю тебе кофе.       Свиридов кивает и послушно шагает следом, покидая оранжерею до вечера. Рука Лера в его ладони теплая, держит крепко, будто опасается еще, что Гоша на полпути пожалеет и передумает.       «Не отпущу, — твердо думает Георгий. — Теперь точно нет».       

~~~

      Новая кровать появляется в доме уже через неделю, но вместе с ней Лера тревожат вопросы. Он, безусловно, не ожидал, уж точно не от Гоши, что сразу за первым полноценным поцелуем последует страстная ночь гейской любви. Однако за минувшие дни отношения едва продвигаются к отметке «первый настоящий секс».       «Да хоть какой-нибудь уже, хоть в одежде, хоть чисто потискаться», — мысленно страдает Лер, изнывая от телесных позывов, утолить которые в последний раз удается лишь в бане во время мытья. Конечно, отдельного от Гоши. Хотя дрочит Лер, естественно, на его хмурый, но донельзя сексуальный лик, представляя сильные с выпирающими жгутами вен руки и то, как летом Гоша подтягивался на турнике во дворе, играя бицепсами, или как обнимает Лера, лежа в общей теперь кровати. Лаская себя настойчивее, Горин представляет крепкую, с маленькими коричневыми сосками грудь Свиридова, покрытую темными волосками, через которые каждый раз так и манит проскользить пальцами, когда перед отбоем краем глаза Лер улавливает Гошины переодевания из дневной одежды — зимой тот стабильно спит исключительно в майке, потому Лер с удвоенным рвением ждет оттепели и весны. Доводя себя до оргазма, уже на финале Лер рисует в голове образ их обнаженных, сплетенных в постели тел — то, о чем пока можно лишь фантазировать, справляясь с возбуждением благодаря правой руке и яркому воображению.       Намекать Гоше о сексе до глупости стыдно, будто Лер озабоченный пацан с бурлящими гормонами. Впрочем, вздыхает он, смывая теплой водой следы спермы с ладони, — недалеко ушел. Одинокая дрочка спасает на короткий срок, и все внутри Лера бурлит и разгорается с новой силой, едва он облизывает взглядом тело Гоши даже под слоем одежды. Терпение — добродетель, но Лер давно уже причислил себя к стану грешников.       За две недели до новогодних праздников в их доме особой кутерьмы не наблюдается, разве что магазин, куда они с Гошей исправно ездят по воскресеньям, теперь увешан мишурой и игрушками, из динамиков по кругу льются заезженные песни, а покупатели рьяно запасаются селедкой, горошком, шампанским и икрой для праздничного ужина, тем самым напоминая о наступающем новом годе.       В поселке же, еще в первой декаде декабря, на главной площади напротив здания администрации ставят живую елку с цветными гирляндами, с наступлением темноты зажигая яркие огни. Иногда Лер зовет Гошу на прогулку, подышать свежим воздухом перед сном, и время от времени ловит по-прежнему любопытные взгляды местных жителей. С Людмилой, правда прекратившей свои закармливания, Гоша всегда вежлив, обменивается добрым днем или вечером, в зависимости от времени суток, легкой улыбкой и кивком головы, но не более. Однажды Леру чудится, будто Людмила провожает его косым, вовсе не дружелюбным взглядом, но Гоше о том не говорит — не сопляк, чтобы жаловаться. Единственное, что печалит: нельзя тут же демонстративно взять Гошу за руку и показать, что теперь Свиридов принадлежит исключительно Валерию Горину и никому больше, даже смотреть зря не стоит и уж тем более слюни на чужого мужчину пускать. Всё, конечно, так и остается в дерзких, самодовольных фантазиях, получая воплощение уже за дверьми дома.       Поначалу проявлять инициативу Леру боязно. Он в прежней манере ластится, трется рядом. То к плечу привалится, когда рядом сидят, то за руку возьмет и медленно поглаживает по ладони. Казалось, если первым лезть с поцелуями, то Гоша, безусловно, ответит, но будет ли то его личным желанием? Но когда Свиридов наконец улавливает настроение и сам, привлекая Лера за затылок, весьма уверенно и с удовольствием целует — все вопросы и сомнения в голове Горина растворяются под напором умелых губ.       Целуется Гоша, к слову, потрясающе! Даже нежные мазки губ запускают сердечные ска́чки, а в животе словно растекается теплый мёд. Что говорить о моментах, когда поцелуи перерастают в глубокие, зрелые и доводящие Лера до границы терпения. Он подозревает, что Гоша не может не замечать налившегося стояка даже в широких домашних спортивках. Лер смущается, но затем решает: что естественно, то не безобразно. И если Гошу беспокоит его эрекция — тот мальчик взрослый и отлично осведомлен, как бороться с поднявшимся, как солдат по команде «смирно», членом. Уж не сложнее, наверное, чем собрать «Калаш» на скорость или обезвредить гранату, размышляет Горин. Он вот тоже на грани взрыва, хоть отряд саперов вызывай.       Но Свиридов бездействует, а Лер напрягается, как и его мо́лодец в трусах.       Ночью Лер, оплетая Гошу конечностями со спины, притирается теснее, елозит, на что однажды получает обеспокоенное:       — В туалет надо?       Лер почти готов взвыть.       «Да, черт дери, надо! — проносится в мозгу руганью. — Подрочить, потому что другого секса у меня теперь, кажется, не будет до пенсии. Притом до моей». Возмущается молча, но не касаться Свиридова сил никаких нет, раз теперь на то отсутствуют запреты.       В другой раз, нагло взгромоздившись Гоше на колени во время поцелуя, Лер гладит его по широкой груди, опускается на живот, и — всего крохотная секунда затуманившей мозг похоти — ладонь сминает в горсти ширинку Свиридова. Вздыбленную и с налитым содержимым. Лер отлипает от губ Георгия, моргает виновато, но тот молчит, облизывает влажные, покрасневшие губы, а затем убирает с промежности ладонь Лера и переплетает вместе их пальцы.       — Спать? — интересуется Гоша с титанической до безобразия непоколебимостью, чем машинально злит Лера.       — Ага. Всё равно же ничем таким не заняты, — саркастично замечает Горин и торопливо слезает с коленей Гоши, а подойдя к кровати, яростно сдергивает с нее покрывало.       Уже в постели, отвернувшись лицом к стенке, Лер чувствует, как на талию опускается горячая ладонь Георгия, медленно перемещается на живот и юркает под футболку, начиная выводить по коже расслабляющие круги. Постепенно касания поднимаются до груди, а шершавые подушечки пальцев вскользь задевают мягкие вершинки сосков, отчего Лер неожиданно коротко стонет на выдохе. Гоша никак это не комментирует, только прижимается к спине Лера плотнее, целует в оголившийся участок шеи и, зарывшись носом в волосы на затылке, засыпает. У Лера, кажется, горят щеки и снова потягивает в паху.       Мог ли он представить, что получив взаимный ответ чувствам, жить рядом с объектом любви станет лишь тяжелее? К такому испытанию его выносливость не готовилась.