tainted human

в окружении уравнений и цифр, в сильно холодном двадцать шестом, где весь этот ужас кажется мифом, я чувствую себя бесполезным дерьмом. все увлечены точной наукой: формулы, теоремы, дискриминант. только для меня это кажется мукой? эй, подскажите мне верный вариант! чувствую обиду и жалость к себе, зависти нет, есть огорчение. пытался понять в вечной борьбе, ну не работает у меня так мышление. графики строить, делить многочлены, катет найти, доказать утвержденье. это ведь всё процесс совершенный, не понимать - верх преступленья! "жалкий, жалкий" в мыслях играет, "ты не способен даже на шаг!" цифры спонтанно на листе разбросает, математика - твой вечный враг. учитель говорит о самых глупых, я знаю, имя мое прозвучит. дав задание классу по группам, презрительно глянет и промолчит.

Ощущая себя самым глупым человеком во всем мире, Дазай разочарованно пишет стихотворение на уроке геометрии, чтобы хоть чем-то заняться. Он пытается параллельно вести конспект и чертить ненавистные фигуры, но степень того, насколько это бесполезно и утомительно, слишком высока. В кабинете царит мрак, нарушаемый тусклым светом люминесцентных ламп, и пронизывающий холод, от которого не спасает даже верхняя одежда. Единственное, что радует Осаму, так это то, что этот урок последний на сегодня. Только вот впереди ещё репетиция в музыкальной школе и рабочая смена в кофейне. Шатен устало потирает глаза, желая просто уснуть где-нибудь. Сверяясь со временем до конца занятия, парень не успевает осознать, что его только что вызвали к доске решать задачу. Просто отлично. — Я не знаю, ставьте два, — Дазай приносит дневник к учительскому столу, не желая позориться своим незнанием предмета. — Хоть честно. И чего ты в будущем собираешься добиться с таким-то отношением? — преподаватель разочарованно ставит оценку, задавая риторический вопрос: — Вот ладно, если бы ты был талантлив в чем-то ещё, а так что? Фортепиано? И где оно пригодится тебе в жизни? — Осаму крепко сжимает зубы, чтобы сдержать себя от вопроса "а где мне, собственно, пригодится умение вычислять площадь?". — Без аналитического склада ума далеко не пойдешь, тем более экзамены на носу. Я посмотрю, куда ты поступишь и кем будешь. Анго, к доске. Шатен максимально сдержанно проходит обратно на свое место, подавляя неприятный осадок после слов учителя. И на чем же следует концентрироваться сейчас, чтобы быть благодарным себе в дальнейшей жизни? Что ему вообще будет сопутствовать дальше из того, чем он окружен сейчас? Естественно, великим пианистом он не собирается быть, да и поэтом тоже. В который раз он осознает, что сейчас живет просто в своем далеком воспоминании. Разве то, что идет с ним сейчас рука в руку, будет с ним навсегда? С Одасаку и Анго они разъедутся по разным городам, скорее всего, пытаясь продолжать угасающее общение. А с Чуей... неужели с ним все будет так же? Даже если бы Накахара хотел поступить в одно заведение с ним, то не смог бы. Его будущее распланировано до самых незначительных мелочей, он сам говорил. Но есть же казусы в этом плане, как появление Дазая или амбиции скрипача, например. И даже если Осаму хочет поступить вместе с Чуей — он не сможет. Шатен сводит брови к переносице, задаваясь вопросом, действительно ли это простая подростковая авантюра и ничего больше. Неприятные вопросы, ответ на которые даже не хочется выискивать из предположений, путаются в мыслях, стремительно ухудшая настроение. Дазай вздрагивает от звука звонка, громким эхом разносящегося по коридору. Он выходит из класса, наспех прощаясь с Одой, пробирается через толпу остальных учеников и всё же выходит на улицу. Февраль кажется слишком печальным. Дожди, что смешиваются со снегом, создают мерзкую слякоть, а серое небо дополняет общую картину мрачности. К этой смеси ещё прибавляется колючий холод от низкой температуры воздуха. Пианист в который раз убеждается, что погода неплохо так влияет на настроение. "Зайти домой, взять тетради, на специальность, на работу.." – Осаму повторяет про себя последовательный список вещей, которые ему предстоит выполнить. Отец практически отсутствует дома, позволяя сыну возвращаться в удобное время и не объяснять почему. Работа бариста дается парню относительно гладко, в основном будучи приятной только из-за комфортной атмосферы внутри кофейни и милого помощника. В перерывах между клиентами они с Чуей успевают делать кое-какие домашние задания или есть десерты с витрины, предварительно оплатив их. Музыкальная школа только-только возобновляет работу, настойчиво приглашая пианиста на первое сольное занятие в этом году. Хорошо знакомая рутина рассеивается сменой обстановки и разными событиями. Но Дазай сейчас всё равно чувствует себя паршиво, словно по привычке. Всё идет действительно неплохо, но он чувствует какую-то тяжесть, появившуюся то ли в результате противной геометрии, то ли мрачной погоды. Как он вообще собирается стать счастливым, если склонен черпать вдохновение из отрицательных эмоций и накручивать себя по любому пустяку? Дверь в квартиру оказывается открытой и Осаму уже смиренно предвкушает нежеланную встречу с родителем. — О, ты вовремя. Расскажешь, почему ты в последнее время так поздно домой заявляешься? Это было неизбежно. Как бы парню не хотелось съязвить или скрыть правду, он вынужден ответить честно и быть готовым к любым последствиям. — Я устроился на подработку. — И куда? — отец даже не подавляет усмешки. — Тебе максимум в обслуживающий персонал, и то не самого лучшего качества. — Так и есть. Дазай терпеливо складывает тетради в рюкзак, стараясь игнорировать звук издевающегося смеха. — И сколько платят? — Немного. — Понятно, что немного. Конкретнее говори. Пианист говорит цифру, наблюдая за реакцией и предполагая, каким способом родитель превзойдет уровень своей паршивости. — Помнится, мы с мамой учили тебя делиться, — отец радушно хлопает сына по плечу. — Давай ты мне часть зарплаты, а я позволю и дальше тебе возвращаться поздно и работать в этой забегаловке. — Двадцать процентов, — он явно не в том положении, чтобы торговаться, но и терять часть своих честно заработанных денег не хочется. — Ну, на тридцати сойдемся? — Двадцать пять и по рукам. — Какой непреклонный! Ну хорошо, будь по-твоему. Я ещё тебе одолжение делаю! — отец широко раскрывает руки, приглашая Осаму в объятия: — Обними папу за великодушие. Дазай считает про себя до двадцати пяти, словно отсчитывая каждый потерянный процент зарплаты, и находится в самых отвратительных объятьях в своей жизни. Лучше уже жестокое обращение, чем притворно-ласковое. Так и хочется пойти в душ и растереть кожу жесткой мочалкой, лишь бы навсегда избавиться от липкого чувства отвращения. Но время поджимает, и шатен выходит из дому, направляясь в музыкальную школу. Агрессия, которую он склонен испытывать в крайних случаях, сейчас стремительно растет. Его негативные эмоции привыкли догонять его в самые неподходящие моменты, а он привык подавлять их. Остается только надеяться на быструю игру на пианино или на встречу с лучиком света в кофейне. При воспоминании о Чуе, Осаму невольно улыбается, но замечает, что его улыбка выходит более сожалеющей, чем радостной. Мысль о том, что он не достоин такого хорошего человека как Накахара, плотно засела в голове и не уходит оттуда последние пару дней. Будто эйфория постепенно сменяется осознанием недолговечности происходящего, романтизм переходит в реализм и Дазай начинает обдумывать всё по несколько раз. Для него привычно знать отдельные детали наперед и всегда учитывать исход ситуации в будущем. Но чувства, которые пробудил в нем Чуя, настигли совсем внезапно, не давая права на учёт всевозможных факторов. И вот — теперь шатен находится в текущем положении, пускай и пытается "жить сегодняшним днем" и решать проблемы по мере их поступления. — Начинай разыгрываться сам, я скоро приду, — Мори встречает ученика в коридоре и дает указания. Как только Осаму проходит в кабинет, он сразу же идет к обогревателю. Разминая с трудом сгибающиеся пальцы, парень плотно прикладывает обе руки к батарее. В попытках осознать глупую проблему, которую он выдумал сам, Дазай всё же садится за инструмент. Он не играет ничего конкретного, задумчиво перебирая клавиши. Случайные аккорды и первые попавшиеся под руку комбинации нот складываются во что-то тяжелое, лишь самую малость приятное для слуха. — Ноты сверху возьми, — Огай возвращается в комнату, указывая на листы: — Что там у тебя? Плетнёв или... — "Анданте Маэстозо", да. — Осаму осматривает столпотворение из обозначений на листе, постепенно раздражаясь. Вечные перемены музыки, быстрый темп и требование огромного количества внимания и точности координации. Пока преподаватель демонстрирует исполнение композиции, шатену с первых мгновений не нравится звучание. Будто автор решил, что если он купил целое пианино, значит и задействовать собирается его полностью и за раз. Такая неугасаемая часть музыкального мира, которую ему предстоит сыграть на экзамене. Радует только то, что это будет его последней задачей здесь, не считая оркестра. Музыка является точным представлением тех чувств, которые плавно развиваются, требуя развязки. Точную отражаемость этого состояния через звук Дазай способен сопоставить со своими эмоциями рядом с Чуей, но настроение совсем не то. Он определенно не хочет это играть, уже представляя, как долго и муторно ему предстоит разбирать каждую ноту этой мелодии. Прекрасно справившийся с задачей Огай, дает указания ученику, начиная разбирать с ним первый нотный лист. На протяжении всего занятия парень будто находится совсем не здесь. Постоянно отвлекается на отрывки случайных мыслей, а даже если и концентрируется на музыке, то с огромным усилием и длительностью не более, чем на пару минут. Мори не делает замечаний вслух, но Осаму различает в его взгляде и тоне голоса оттенки озадаченности и негодования. — Послезавтра приходи на репетицию оркестра. На сегодня можешь быть свободен. Час прошел довольно быстро, и Дазай вновь выходит на улицу, навстречу к холодному ветру и навязчивым мыслям. Он не хочет сейчас портить никому настроение своим расположением духа, — уже успел испортить нескольким. Если с клиентами легко быть вежливым и непринужденным, то с Чуей дела будут обстоять иначе. Парню не хочется лицемерить перед скрипачом, надевая приевшиеся маски хорошего настроения. Хочется быть с ним искренним не только в положительных эмоциях. Пианист не желает заставлять Накахару волноваться по поводу его настроения, и уж точно он не хочет выливать все свои отрицательные эмоции на него. Попробовать поделиться своими мыслями? Это же Чуя, он не чужой, он попытается понять. Осаму ни в чем не уверен, он понятия не имеет, чего хочет в данный момент. Он наскоро добирается до кофейни и по-прежнему витает в вязких предположениях. Внутри кафе царит терпкий запах корицы, свежей выпечки и стойкий аромат кофе. Золотистые гирлянды и хозяйственный помощник бариста за стойкой заставляют Дазая почувствовать себя чуть лучше. Рыжий приветливо подходит к Осаму, сразу начиная рассказывать о своих делах и расспрашивать о его дне. Шатен чувствует себя как дома, и заслуга уютного помещения в этом ощущении – крайне мала. Они не успевают полноценно поговорить, начиная обслуживать клиентов и полностью вовлекаясь в работу. Всё идет не так уж и плохо, как представлял себе пианист. Должно быть, дело в том, что рядом с Чуей всегда комфортнее, чем где-либо ещё. Первая половина смены всегда более загруженная, чем вторая, но проходит намного быстрее. Дазай действительно работает с удовольствием, до сих пор благодаря скрипача за предоставленную возможность. Его одолевают мысли о том, что Чуя слишком много делает для него, а Осаму в свою очередь не способен достойно ответить на такие жесты. Он никогда не научится воспринимать доброжелательность как должное или обыденное. Позади уже большая часть смены, и Осаму наблюдает за смеющимся Чуей, что общается с клиентами и рассказывает все особенности кота, так нагло требующего еды у посетителей. Дазай улыбается и никак не может прерваться от созерцания такого домашнего Накахары. Его жесты, его мимика, его манера речи – в нем совершенно всё. "Чем я заслужил его?" — мечтательно думает пианист и чувствует себя самым счастливым в мире, пока следующая, резкая мысль не разбивает его радость, — "ничем". Его настроение, успевшее стабилизироваться за первую половину смены, снова омрачается неприятными мыслями. Искренняя улыбка стремительно угасает, но так же быстро возвращается в виде натянутой при встрече нового посетителя. После обслуживания, Осаму даже не может более взглянуть на Чую, и решает отвлечься на уроки в перерыве между клиентами. Он находит свой рюкзак возле верхней одежды Накахары и начинает искать нужные тетради. Но первым делом ему под руку попадается какой-то плотный клочок бумаги. Пытаясь определить, что это на ощупь и аккуратно достать, не повредив, шатен удивленно смотрит на винтажную розу из газетной бумаги. Пианист оборачивается к рыжему и встречает его радостный взгляд. Он действительно сделал и подарил ему бумажный цветок. Осаму приятно, но этот простой подарок становится как подтверждение всем тем мыслям, приходящим на протяжении дня. Он корит себя за то, что не додумался сделать чего-то подобного для Чуи. Эта роза – как ещё один доброжелательный жест, которого Дазай не заслужил. Он бережно сохраняет объемный цветок в кармане рюкзака и подавленно возвращается за стойку. — Эй, ты в порядке? — обеспокоенный тон звучит рядом. — Спасибо за подарок. — Что случилось? Ты всегда можешь поделиться этим со мной. Осаму не хочет отвечать, точно так же, как и не хочет врать. Отворачиваясь к стойке, он говорит быстро и кратко, упуская множество деталей. — Я не заслуживаю к себе такого отношения. И я не заслуживаю тебя. — Ты это из-за бумажной розы решил? — пару мгновений парень молчит, словно собирается с мыслями. — Разве обязательно всё заслуживать? Ну хорошо, если так, то слушай внимательно: ты меня заслуживаешь. Ты заслуживаешь десятки таких, как я. — Нет, Чуя, прекрати... — категорично мотает головой Дазай, не воспринимая услышанное. Помимо всех приятных мелочей, эти нежные речи, направленные на переубеждение, заставляют Осаму видеть ещё больше пунктов, по которым он совершенно не прав. — ...Ты — как самый интересный персонаж книги! Я знаю, ты справился с множеством неприятных вещей, но я обещаю тебе, что всё будет лучше, чем было раньше, — шатен чувствует, что скрипач подходит ближе. — Если начну перечислять всё, что я ценю в тебе, то придется делать целую диссертацию и… — Достаточно. Я не просил меня переубеждать. Дазай понимает, что его холодный тон режет намного больнее, чем повышенный. Он не хотел намеренно говорить в такой манере. Чуя резко замолкает, совершенно растерявшись. Осаму становится противно от самого себя ещё больше, когда через минуту он, как ни в чем не бывало, приветливо общается с новым посетителем. Накахара стоит где-то сбоку, и пианист может почувствовать на себе его потрясенный взгляд. Как же он облажался. Нужно было сначала разбираться со своими проблемами, а потом уже влюбляться. Дазай всё же решает попытаться объясниться в мягкой форме и попросить прощения. Ибо со своей стороны он не предоставил ничего приятного. Он думает, что пока Чуя старается, пытается изменить всё в лучшую сторону, пианист может только благодарить или осаждать его, как сейчас, и ничего больше. Единственный, кто виноват в текущей ситуации — Осаму. До конца рабочей смены остается несколько минут, и он не уверен, что успеет спасти ситуацию и объясниться. Как только они снова остаются одни в помещении, шатен аккуратно подходит к Накахаре, желая его обнять, предоставляя свои искренние извинения в раскаивающейся речи. Но скрипач обеспокоенно делает шаг назад. — Зачем ты даришь мне эту любовь, если даже жалкой четверти от неё к себе не испытываешь? Дазай испугано поднимает взгляд на Чую после такого вопроса. Его пугает даже не сам вопрос, а то неожиданное слово, которое там прозвучало. Накахара замечает перемену в лице собеседника и неверяще мотает головой. — Ладно. Видимо, я с самого начала не так всё понял. Осаму смотрит на проявляющиеся оттенки сожаления и разочарованности на чужом, но всё же таком родном лице и пытается сказать хоть что-то в свое оправдание. В попытках понять, что ему следует предпринять, пианист решает говорить исключительно правду, которую он ещё сам полноценно не признал. — Послушай, ты мне очень нравишься, — безысходно выдыхает шатен, — но я так боюсь, что лучше буду просто ловить твои взгляды и незаметно быть рядом. Наверное, было бы лучше, чтобы ты об этом никогда не узнал. Чуя робко опускает глаза в пол. Дазай не хочет более отягощать его своим присутствием и глупым ходом мыслей. Он надевает верхнюю одежду, забирает вещи и кладёт ключи от помещения перед скрипачом. — Я очень ценю то, что ты для меня делаешь, но я боюсь. Большое спасибо и прости.

***

Осаму в очередной раз всё испортил. Получил шанс на взаимные чувства и успешно упустил его. Ворочаясь на холодных и неприятных к телу простынях, он уверен, что сегодняшняя ситуация не подлежит ремонту. Ощущение пустоты в грудной клетке привлекает к себе внимание. Дазаю не хочется причинять себе боль или пытаться умереть в очередной раз, ему просто хочется научиться быть счастливым. Справиться со всеми проделками психики и подарить Чуе весь мир. Но он не способен на это. Их связывает множество вещей, они не смогут полностью избегать друг друга. Шатен поворачивается на бок и отчетливее чувствует стук своего сердца. Он настолько фокусируется на этом ощущении, что готов заплакать. Парень ненавидит себя за сегодняшнее поведение. Всё, на что у него хватит сил сейчас, это написать очередную заметку.

сердце оно бьется. меня так раздражает его стук. прекрати бить меня изнутри. хватит. каждый раз, когда оно болит — я надеюсь, что оно остановится. но оно стучит. настойчивее. сильнее. наверное, ему не приятно находиться внутри меня. среди мрака и пустоты. бьется, потому что это его единственная функция. пожалуйста, заверши свой однообразный цикл. прекрати биться. остановись. молю. теперь стук отражается не только в грудной клетке, что держит его взаперти. бьется за прутьями. хочется наружу? так остановись. попробуй. замедли настойчивые попытки, обрати их в умеренные и стихающие. это твой ключ к ложному спасению. ты не сможешь покинуть мир, в котором заперт. точно так же, как и я не смогу уйти от отвратительной реальности, пытаясь достучаться до счастья. чуя должен жить счастливо. значит, без меня. и он достоит всего самого лучшего, а не меня и моего жалкого сердца. мы обречены пытаться. и мы обречены на провал.