Любовь моя и грех мой

      

Господи, если бы я только знал, что он сделает со мной. Ты послал его мне не в утешение, а как испытание моей веры, жестокое испытание, и я не справился. Если бы я знал это раньше, клянусь, я бы сбежал. 

Но теперь поздно. 

За тихий шепот его губ я готов отвернуться от Тебя и причаститься адским пламенем. И будет оно слаще любого вина. Слаще молитвы. Слаще спасения. За один только взгляд этих зеленых глаз я готов отдать жизнь, а потом еще вечность гореть в адском пламени. Боже, чего стоит один лишь его взгляд. 

В это время года усадьба леди Карсон, по обыкновению, утопала в цветах. Кустарники самых элитных сортов роз, которая хозяйка поместья лелеяла годами, пестрили обилием ярких, как закатное небо, красок. Благоухающее полотно густо расстилалось от кованых решеток забора до самых стен дома, прерываемое лишь редкими узкими дорожками из деревянных дощечек. Выстраданная, миражная красота, пылающая посреди выжженной пустыни. Невообразимой красоты сад был известен каждому жителю знойного городка, раскинувшегося под палящим солнцем среди выцветших гор Аризоны. Розарий доставлял немало хлопот обслуживающему персоналу усадьбы, но неизменно вызывал восторг у любого, кто посещал одинокую леди Карсон на закате ее жизни.  Эмигрировавшая из Российской империи полвека назад Мэри Карсон, урожденная Мария Шастун, вот уже двадцать лет вдовствовуя, единолично управляла поместьем и прибыльным фермерским хозяйством, доставшимся ей от покойного мужа. Смерть нелюбимого супруга едва ли опечалила ее. Но годы шли, и скука, вкупе с одиночеством, все глубже просачивались в ее жизнь, заполняя не только сердце, но и саму усадьбу, скапливаясь колючей прохладой в углах пустующих комнат и вызывая озноб. Некогда оживленный дом, где звучали разговоры и смех друзей семьи Карсон, теперь стоял в тишине, словно задержал дыхание. Однако снаружи жизнь бурлила: многочисленные земледельческие угодья, огромная овчарня на тысячу голов, мастерские по выделке шерсти и ткацкие помещения, а также конюшня и коровник. Все это десятилетиями приносило леди Карсон немалый доход, делая ее самой обеспеченной женщиной в округе. В Марии уживались врожденная хитрость, незаурядный, расчетливый ум и цепкий взгляд, которые и помогли ей в свое время пройти тернистый путь от дочери разорившейся дворянской семьи родом из Санкт-Петербургской губернии до законной супруги, а затем и вдовы мистера Карсона — одного из самых состоятельных людей западного мира своего времени.  Но удача благоволила далеко не всем. Родному брату Марии, к несчастью, не было дано добиться такого же успеха. Пока поместье Карсон росло и процветало, судьба Андрея на родине складывалась куда тяжелее. Мужчина был вынужден работать на износ, сутками не покидая поля, чтобы прокормить престарелых родителей, жену и двоих детей. Деньги, когда-то вложенные им в дело, сулящее немалую прибыль, давно прогорели, оставив после себя долгий и горький вкус неудачи.  Несмотря на все усилия главы семейства — человека, не боявшегося никакой работы и хватавшегося за каждый заработок, каким бы скудным или тяжелым он ни был, — выкарабкаться из нищеты никак не получалось. Каждый рубль был на счету. Семья ютилась в покосившемся от старости доме, стены которого скрипели при каждом порыве ветра, а в крыше появлялась течь всякий раз, когда шел дождь. Работали они изнурительно много, но за гроши, из-за чего они едва ли уделяли время воспитанию детей. Не от безразличия, а от полного отсутствия времени и сил. Порой Андрей, возвращаясь поздним вечером домой, задерживал взгляд на спящих сыновьях, и сердце его сжималось от боли. Старший, Сережа, рано стал самостоятельным — стараясь помочь родителям он брал на себя обязанности по дому. Благодаря ему в их скромном жилище всегда царили чистота и порядок, а нередко был приготовлен ужин — конечно, если было, из чего готовить. Младший, Антон, рос тихим и незаметным, старающемся никому не мешать. Часы он мог проводить в одиночестве: то слонялся по деревне, разглядывая жуков, ящериц и полевые цветы, то бродил в камышах, слушая их мерный шелест. По вечерам Антон неизменно занимал место у окна. Он сидел там молча, наблюдая, как сумерки постепенно сгущаются над покосившимися крышами, и ждал возвращения родителей.  Пока Сережа стремительно взрослел, Антон замыкался все сильнее. Родительские сердца сжимались от такой картины. Но супругам не оставалось ничего, кроме как продолжать трудиться, надеясь лишь, чтобы здоровье не подвело — иначе решать проблемы станет попросту некому. Каждый вечер они опускались на колени перед образами и молились о чуде. Они не просили богатства — только выхода из бесконечного круга нужды, только просвета в том тумане безысходности, который с каждым годом сгущался над ними все сильнее. — Майя… — мокрый от долгого пребывания под полуденным солнцем Андрей переступил порог дома, сжимая в руке распечатанное письмо. Влажные от пота каштановые волосы прилипли ко лбу, щеки пылали от жары, но во взгляде впервые за долгое время теплилось что-то, что Майя уже почти забыла. Что-то, отдаленно напоминающее надежду. — Прочти, — сказал он, бережно сжав ее предплечье, останавливая руки, занятые стиркой. Женщина с недоумением вскинула на него глаза, глубоко вздохнула и, быстро вытерев ладони о полотняный передник, осторожно взяла письмо. Пока ее взгляд скользил по строчкам, сердце Андрея колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. — Дорогой… это… — голос Майи дрогнул. Когда последние строки письма оказались прочитаны, она тяжело опустилась на деревянную лавку, будто ноги враз отказались держать ее. Андрей тут же опустился перед ней на корточки, осторожно взяв женщину за руки. — Я приму любое твое решение, дорогая. Любое, слышишь? — поспешно произнес он, вглядываясь в ее глаза — когда-то яркие, цвета молодой весенней травы, с годами пожухли, словно осенняя трава. Он говорил спокойно, но уверенно. Ее ответ определит их путь, и он примет его — каким бы он ни был. — Я уж и не вспоминала о Марии… Думала, что и она давно забыла о нас, — на усталом лице женщины проступило искреннее удивление. — Что же это… — прошептала она, сжав в руке плотный лист дорогой бумаги, какого ей не доводилось держать прежде. — Должно быть, сестра уже совсем плоха, — задумчиво произнёс Андрей, проводя огрубелой ладонью по небритой щеке. Он и сам не заметил, как годы стерли память о Марии: когда каждый день начинается с нужды и заканчивается усталостью, думать о тех, кто далеко, просто не остается сил. Связь давно оборвалась, а виделись они и вовсе бог знает когда. — На старости лет людям свойственно вспоминать родню… — добавил он. Теперь, спустя десятки лет разлуки, он не помнил даже ее лица, а их взросление в отчем доме и вовсе казалось частью чужой жизни. — Вот оно как… — Майя все еще не могла поверить в то, что прочла. Она водила взглядом по аккуратному почерку, перечитывая письмо уже в третий раз, будто пытаясь выудить из строк хоть какое-то объяснение. — Дорогая… как поступим? — в голосе Андрея слышалась растерянность. Мужчина и сам не знал, какое решение правильно. Ему важно одно — сделать все, что в его силах, чтобы Майя была счастлива, а дети сыты. — Не думала, что Мария когда-нибудь вспомнит о нас, — тихо сказала она, почти шепотом. — А теперь вот… зовет. — Майя вздохнула и покачала головой, будто пытаясь осмыслить прочитанное. — Нет, это, конечно, стабильная работа, но… Андрей, это все слишком неожиданно. Какая Америка? — Майя растерянно покачала головой. — Посмотри на меня. Она развела руками: выцветшее платье с разводами от воды, выбившиеся из прически пряди, тронутые сединой у висков, обветренные, загоревшие от бесконечной работы руки — все в ее облике говорило, что такие перемены не для нее.  К письму прилагался чек. Невозможная для них сумма, от которой у Майи перехватило дыхание. Сумма, которая должна была покрыть все дорожные расходы, по факту равнялась нескольким годам их сносной жизни. Лежа на коленях Майи он контрастировал с грубой тканью ее юбки, напоминая мираж, что неожиданно вплелся в их суровую реальность. Обналичив его, они могли бы забыть о своих проблемах. Но надолго ли? Оба понимали, что деньги растворятся, как вода в песке, и они вернуться туда же, откуда так рьяно старались вырваться.  Может, они бы и воспользовались чеком. Построили бы новый дом или хотя бы отремонтировали старый. Но эта мысль обрывалась сама собой, не имея продолжения. Этих денег хватило бы на передышку, но не на новую жизнь. — Я все понимаю, — вздохнул он, — но послушай. Нам нужно думать о детях. Мы должны сделать все, чтобы у них было будущее. Нам не удалось найти время, чтобы научить их хоть мало-мальски читать! Не говоря уже о том, чтобы отдать их в школу. Сами мы ничего не сможем им дать… здесь, — сокрушался он. Женщина окинула взглядом скромное жилище: старый, но чисто вымытый дощатый пол, белье, сушащееся под потолком, штопаные тут и там вещи, икона с образом Иисуса в углу над кроватью, на которой спали всей семьей, вышитый крестиком добротный ковер, который Майя уже неделю порывается продать за дешево, несмотря на уговоры мужа не делать этого.  — Ты говоришь о детях… А знаешь, ты прав. Да и не протяну я ещё хоть сколько нибудь лет в таком режиме. Нам нужно выбраться отсюда, Андрей. Иначе я пропаду.  Они ведь не всегда так жили. В памяти всплыли дни, когда она была женщиной, а не ломовой лошадью — расчесывала каштановые волосы и наряжалась в платья. Она подумала о детях, которые пошли за водой на речку в рваной обуви, и впервые за долгое время осознала, что теперь могла бы дать им больше — образование, еда, одежда. Все это стало бы возможно благодаря неожиданному предложению золовки. Майя тяжело вздохнула, устало потерла переносицу и наконец заговорила. — Хорошо. Давай поедем, и будь, что будет… хуже уж точно не станет, — слова давались с трудом, а в груди Майи все еще бурлила тревога: а вдруг потом пожалеет? Супруг порывисто обнял ее, утешительно похлопав по спине. — Я хочу выбраться. Хочу жить иначе, — наконец сказала она твердо. И голос ее был полон решимости, впервые за много лет.

 ***

Из сияющего на солнце новенького автомобиля вышел молодой священник. Он отряхнул от пыли черную сутану и быстрым, уверенным шагом направился к роскошному дому песочного цвета, возвышающемуся над пышным благоухающим розарием. Сегодня он пришел сюда, чтобы провести обряд исповеди и причастия для хозяйки поместья и его жителей. — Доброе утро, отец Арсений, - у веранды его по-английски поприветствовала улыбчивая горничная. Она ловко срезала плотные, налитые солнцем стебли роз для утреннего букета. — Доброе утро, миссис Смит, — отозвался он с мягкой улыбкой. — В поместье леди Карсон самые красивые розы, — подметил священник, не уставая каждый раз восхищаться этим цветущим островом под палящим солнцем пустыни, где на несколько миль пути можно было не встретить ни одного, даже самого захудалого деревца. Только кактусы на любой вкус и цвет. — Проходите в дом, вас там уже заждались, — сказала девушка, в два счета очутившись рядом. Легким движением она распахнула двери и пригласила его пройти внутрь. Когда отец Арсений переступил порог, его тотчас окутала спасительная прохлада. После испепеляющего зноя, царящего снаружи, воздух в доме казался почти благословением — прохладным и наполненным едва уловимым ароматом цветов. — Не хотите ли лимонада? Жарковато сегодня, — спохватилась миссис Смит. — Буду благодарен, — мягко ответил мужчина, сдержанно улыбнувшись.  Священник прошел в просторную гостиную, где его уже ожидала леди Карсон — она сидела в резном кресле у большого распахнутого настежь окна. Ее скучающего вида лицо было заметно бледнее, чем у людей, живущих в этих краях, что сразу же выдавало ее принадлежность к иному миру и к куда более привилегированному образу жизни.  Женщина, перешагнувшая седьмой десяток, выглядела удивительно молодо. Темно-синее бархатное платье сидело на ней безупречно, подчеркивая все еще стройный стан. Со спины эту даму и впрямь можно было принять за молодую женщину, если бы не уложенные мягкими волнами волосы, выкрашенные временем в  безупречное, леденящее серебро. Старческие морщины не спешили полностью испещрить ее лицо, лишь тонкой сеткой собираясь у ее холодных, бледно-серых глаз и пролегая глубокими бороздами по бокам ее губ, подведенных розовой помадой. Мэри следила за модой, а что еще ей оставалось? Арсений пересек зал уверенной, почти бесшумной походкой, ступая по дорогому цветастому ковру, который почти заглушал звук его шагов. Оказавшись перед хозяйкой он галантно наклонился и почтительно коснулся губами ее руки — суховатой, увешанной перстнями. Этот жест был отточенном до автоматизма, но оттого не терял внешней изысканности. Губы женщины медленно растянулись в манерной улыбке, а в ее бледно-серых глазах вспыхнул знакомый Арсению холодный, лукавый блеск. — Рад видеть вас в добром здравии, миссис Карсон, — произнес он, выпрямляясь. Даже в строгом священническом облачении мужчина выглядел безупречно: одежда подчеркивала широкие плечи, а воротник-стойка с белоснежной колораткой придавал ему сдержанного изящества. Лишь пыльные сапоги из грубой кожи, видневшиеся из-под подола, нарушали образ — но в этих местах иначе ходить было просто невозможно. — Отец, сколько раз нужно вас просить, чтобы вы называли меня просто Мэри? — вкрадчиво произнесла женщина, неприкрыто любуясь стоящим перед ней молодым мужчиной. Ее внимательный взгляд без смущения смерил его с ног до головы, дольше положенного задержавшись на плотно сжатых чувственных губах и обрамленных длинными ресницами пронзительных глазах, в синеве которых застыло показное повиновение.  — Тогда и вы называйте меня просто Арсением, — мягко произнес он, улыбнувшись уголками губ.  Разговоры с Мэри требовали от него изрядного самообладания — ее настойчивый, плохо скрываемый интерес давно превратился для него в изощренную пытку. Благо, здешний приход научил его сдержанности и невозмутимости, а потому мужчина с надлежащей учтивостью общался со всеми прихожанами, и вдова покойного Майкла Карсона не была исключением.  Сохранять благоразумие в общении с пожилой дамой было не просто. Каждый ее долгий взгляд, каждое двусмысленное замечание отзывались внутри глухим раздражением. Но приходилось терпеть. Однажды его пылкий нрав уже стоил ему карьеры. Всего одна вспышка, — резкая, пусть справедливая, — обернулась потерей расположения епископа и изгнанием в эту глушь. Подальше от столичных приходов и высот, к которым Арсений так упрямо тянулся. Урок он усвоил: дерзить священноначалию — верный путь в ссылку. — Как приятно, что в такой жаркий день вы все же решились приехать и навестить меня, Арсений, — она протянула его имя, будто пробуя на вкус, неторопливо смакуя каждую гласную. В наигранной учтивости ее голоса слышались тонкие нотки властного высокомерия. — Прошу, угоститесь чаем. — Что вы, я благодарен вам за приглашение, — спокойно ответил он, в очередной раз принимая правила игры, в которую неизменно вступал, переступая порог этого дома. — Сначала я проведу мессу, миссис Карсон, а позже с удовольствием приму ваше любезное предложение, — его улыбка была безупречно учтивой, но в глазах оставалась холодная ясность. На протяжении всей мессы и священного таинства взгляд Мэри Карсон неотрывно следил за отцом Арсением. Недавно появившийся в их приходе священник сразу же занял все ее мысли. В этих выжженных немилосердным солнцем краях он казался ей глотком свежего воздуха. Высокий и статный, он приковывал внимание сдержанной силой, сквозящей в каждом движении, бархатистым, чуть хрипловатым тембром голоса, и губами, что порой роняли совсем уж не благочестивую улыбку. Когда он приближался к ней с чашей, ее тело напрягалось в мнимом смирении. Она складывала руки у груди в подобающем жесте, в то время как взглядом впивалась в его лицо, выискивая малейшую трещину в маске неприступности. Он возлагал облатку ей на язык, и, в это священное мгновение она бесстыдно касалась губами его пальцев. Она не просто соблазняла. Она оскверняла его священный ритуал, показывая свою власть над ним. И пока тонкий, почти безвкусный хлеб растворялся у нее во рту, ее взгляд, липкий и ненасытный, безраздельно владел им, словно говоря: «Твоя плоть для меня куда слаще, чем эта».  Люди, собравшиеся в доме для слушания мессы, ничуть не смущали своим присутствием упивающуюся непристойными мыслями женщину. А отец Арсений, будто закованный в невидимые доспехи, продолжал службу, всеми силами стараясь игнорировать прикованный к себе полный желания взгляд. Вскоре с богослужением было покончено; прихожане, исповеданные и причастившиеся, с чувством облегчения покинули дом, а отец Арсений, словно по негласному уговору, проследовал за миссис Карсон в обеденный зал, готовясь к новому, куда более личному испытанию. — Последние несколько месяцев были весьма занимательными благодаря вашим визитам, — направившись к месту во главе стола, довольно сказала женщина. Остановившись, она позволила ему обходительно выдвинуть для себя тяжёлый стул с высокой спинкой. — Однако, отец, меня не оставляет один вопрос. За какой же грех вас сослали в нашу глушь? Удовлетворите же мое любопытств, — женщина опустилась на мягкую обивку. Арсений, сохраняя маску невозмутимости, занял место справа от нее. Ее вопрос полоснул острее лезвия, но он не подал виду.  — Отчего же вы считаете, будто это ссылка? — парировал Арсений, — Я могу служить Богу здесь не хуже, чем в шумных столичных приходах. Вспоминать об ошибке, стоившей ему куда более достойной должности, чем эта, совершенно не хотелось. Мужчина, мечтавший о кардинальской мантии, уже тысячу раз пожалел о том дне, когда его принципы взяли верх над рассудком. Правду говорили его учителя: Смиренным Бог дает благодать, а гордым противится. Истина этих слов обожгла его лишь теперь, на двадцать восьмом году жизни. Арсений поморщился от этих мыслей, как от боли.  А еще его раздражало ее наглое любопытство. Любопытство женщины, уверенной, что её богатство покупает право залезать в чужие души. — Видит Бог, вы непростой человек, — ее голос стал приторно-медовым, — Такие, как вы, становятся кардиналами, — добавила она, играя на честолюбии мужчины, понизив голос до сладкого шепота. Неприкрытая лесть все же вызвала улыбку пастора, и он поспешил утопить ее в чашке чая. Он бы соврал, сказав, что ни разу не представлял себя в красном одеянии, шагающим мимо ветхих гобеленов под сводами Ватикана и протягивая руку для поцелуя встречным прилатам. Мысль, что когда-то грела его, обожгла немым укором. Теперь его амбиции рисковали так никогда и не быть удовлетворенными, ведь быть замеченным Папой, находясь в этой глуши, было равносильно чуду.  Если только старая ведьма не использует свое влияние.  Мысль, острая и отвратительная, впилась в сознание. Ее деньги и связи открывали любые двери. Но цена… Арсению было мерзко даже думать о том, чтобы просить ее помощи, зная, что она пожелает взамен. Ему стало физически дурно. Нет. Он лучше сгниет в этой глуши, чем продаст ей хоть крупицу своей гордости. — Радует ли вас мой подарок?  — голос, елейный и вкрадчивый, вывел его из тяжких раздумий. Женщина неторопливо помешивала сахар в фарфоровой чашке, изящно придерживая кружевной манжет платья, дабы не запачкать его.  — Не знаю, имеете ли вы ввиду машину или коня, впрочем да, ваши подарки несомненно радуют меня, — его голос прозвучал собранно и ровно. — Благодаря им я могу чаще навещать вас и других прихожан.  Путь от прихода до поместья был не близкий, и наличие машины значительно упрощало преодоление этого расстояния. К тому же, не было ничего греховного в том, чтобы принять подарок, благодаря которому Арсений мог чаще навещать прихожан и, тем самым, лучше выполнять свой пастырский долг.  — Что до лошади... — он позволил себе легкую, почти неуловимую улыбку, — она, конечно, менее практична, но куда более... живописна. В этом подарке он угадывал не просто жест щедрости, а нечто более личное. Мэри, должно быть, представляла, как он будет выглядеть в седле — статный, с развевающимися на ветру полами сутаны, — и хотела воочию насладиться этой картиной в реальности. Мысль об этом заставляла его внутренне содрогаться. — Ваше обаяние могло бы помочь вам получить и это поместье, — проговорила миссис Карсон с нажимом, и глаза ее лукаво блеснули. — Обещайте подумать над этим, святой отец. Она произнесла это так, словно вручала чашу с отравленным вином, приглашая разделить с ней грех. Чего еще стоило ожидать от этой дьяволицы? Ее намерение полностью подчинить себе обаятельного священника было так очевидно, и Арсений заведомо ожидал от нее подобной выходки. Но даже он не мог поверить, что она посмеет произнести вслух подобное, глядя ему в глаза. Откровенная провокация настолько ошеломила мужчину, что он на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки и напряженно продолжил: — У вас замечательное поместье. Но, миссис Карсон, я не принимаю участия в подобных сделках. — Очень зря, — она прищурилась. — Вам бы это место пошло. И судьбу тоже поправило бы. Нет, она не угомонится.  — Что вы от меня хотите, миссис Карсон?  Слова прозвучали неожиданно серьезно. Его голос стал низким и плотным. Он смотрел на нее в упор, давая понять, что эта шутка затянулась и порядком ему надоела.  — Только вашего мудрого напутствия, — она впервые отвела взгляд, не выдержав льда в глазах пастора.  Маленькая, но победа. Арсений усмехнулся и поспешил перевести тему в более спокойное русло, показывая, что не намерен терпеть неподобающее отношение к себе.  — И что же беспокоит вас? — Дело в моем брате, — начала миссис Карсон скучающим тоном. Эта тема была для нее куда менее интересна.  — Вы не говорили, что у вас есть родственники, — Арсений почувствовал, как в висках застучало нетерпение. Ему отчаянно хотелось положить конец этой беседе, сесть в автомобиль и умчаться подальше от этой усадьбы до следующего воскресенья. Однако долг службы не позволял ему уйти, и он продолжал сидеть и слушать. — Мой брат с его семьей живут в России. Он опытный землевладелец, но в свое время ему очень не повезло. Я хочу перевезти его сюда и сделать главным скотоводом. Услышав это, Арсений едва сдержал горькую усмешку. Перевезти через океан, чтобы сделать своей прислугой!.. Великодушие, граничащее с цинизмом. — Представляете, какое это утешение, — продолжала она, — помочь родным в нужде, и не быть вынужденной оставить все церкви? — высокомерие вновь засквозило в ее голосе. Она не сдавалась, продолжая эту изощренную игру, где призом был молодой пастор, чье тело и душу она ни на секунду не прекращала желать.   — Это… очень щедро с вашей стороны, — прозвучало сухо и безучастно. — Да, Арсений, — сказала она с нажимом, — Тот, кто унаследует это поместье, должен его заработать. Последнее слово тяжело повисло в воздухе. Еще не поздно передумать, — говорил ее взгляд. Иначе все состояние достанется совершенно другим людям, и намерения ее весьма серьезны. Вот они, уже почти здесь. Она видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Он невольно прикидывал цену своей гордости, и ей нравилось это зрелище. — В таком случае, я буду рад встретить их на вокзале, — отстраненно произнес мужчина. Он поднялся со своего места, тем самым показывая, что этот тупиковый разговор окончен. — До свидания, миссис Карсон, — не дав ей и секунды на ответ, он развернулся и вышел из зала.

***

Воздух в этот день был особенно колючим от пыли и песка. Горячий ветер гонял его по платформе, забиваясь под одежду и заставляя Арсения щуриться, закрывая глаза рукой — но и это не спасало от то и дело попадающих в глаза назойливых песчинок. Арсений приехал на станцию, чтобы встретить семью Шастунов, проделавших огромный путь на другой континент, сменяя поезда и пароходы — и лишь для того, чтобы стать прислугой в поместья капризной вдовы. Арсений и представить не мог, какая нужда заставила их покинуть родину — ту самую, откуда когда-то были вынуждены эмигрировать на восточное побережье и его родители, еще до его рождения. Именно поэтому мужчина прекрасно говорил по-русски, пусть и с едва уловимым американским акцентом. Впрочем, какие бы веские не были причины, побудившие Шастунов переехать, его это мало касается. Вскоре оглушительный гудок паровоза разрезал воздух, оповещая о приближающемся к платформе поезде. Изможденные жарой и дорогой люди хлынули из вагонов с узлами вещей и кричащими детьми, и тут же принялись щуриться от пыли, попавшей в глаза. Арсений напряженно вглядывался в лица, выискивая нужную семью с двумя детьми, той же национальности, что и он сам, от чего было немного волнительно. Точно, они же совсем не говорят по-английски. Заметив в толпе растерянно глядящих по сторонам людей, одетых слишком бедно даже по меркам их захолустного городка, Арсений тут же поспешил к ним, подняв вверх руку. Семья одарила его искренними улыбками, на время озарившими их измученные дорогой, а может и тяжелой жизнью на родине, лица.  — Здравствуйте, я местный пастор, отец Арсений, — представился он по-русски, беря одну из потрепанных сумок. И тут взгляд его зацепился за маленькую ладошку, крепко вцепившуюся в потертый отцовский жилет.  Мужчина поднял взгляд и столкнулся с невероятного цвета любопытными детскими глазами. Распахнутые, будто кувшинки, они были оттенка, которого в этих краях просто не существовало. Это был цвет свежей зелени после долгой зимы, цвет лочных листьев и далеких лесов, о которых здесь знали лишь понаслышке. Эти глаза с недоумением взирали на рыжие пески Аризоны. В мире, где всё вокруг было окрашено в рыжие, жёлтые и выжженные тона, эти глаза казались неестественно яркими. Высокий и статный, Арсений вдруг почувствовал себя нелепо и огромно рядом с этим хрупким созданием. Он присел на корточки, и мир сузился до двух точек: его собственных синих глаз и этих, зеленых, будто видевших его насквозь. Он замер, пойманный в ловушку этого взгляда.  — Тоша, поздоровайся с отцом Арсением, — послышалось откуда-то сверху. Но пастор не мог оторваться. Он сделал над собой усилие, чтобы отвести взгляд от таких серьезных детских глаз и разглядеть самого мальчика. Тот робко прятался за спиной отца, лишь из любопытства немного выглядывая, чтобы посмотреть на незнакомца в черной сутане. Его глаза будто бы заглянули внутрь Арсения, в его душу, и считали все самое сокровенное. Его страхи, сомнения, тайные желания. Казалось, ничего не могло укрыться от них. Набравшись смелости, он сделал шаг вперед и смущенно протянул Арсению руку в приветственном жесте. Мальчишка лет десяти с невероятными глазами и светлыми, слегка вьющимися волосами был одет в старую, но чистенькую рубашку и темно-коричневые брюки, держащиеся на худой талии с помощью подтяжек. Пастор пожал его ручку, и на его лице его появилась теплая, неподдельная улыбка. — Здравствуйте, — серьезно сказал ребенок, с любопытством рассматривая лицо Арсения. — Здравствуй, Антон, — ответил священник, полностью очарованный этим мальчиком. — Приятно познакомиться. Сильно устал? — мальчик кивнул. — Ничего, скоро будешь дома.  Мужчина и сам поразился нежности, что прозвучала в его словах. Он поднялся и перехватил ладошку мальчика другой рукой — так, будто поймал на лету нить собственной судьбы. В это мгновение он с абсолютной ясностью понял: ничего в его жизни уже не будет прежним. Тепло заполонило его холодное сердце, в котором до этого было место только для Бога.  Хрупкая ладонь в его руке ощущалась так неизбежно, так правильно, что улыбка невольно коснулась его строгих обветренных губ.