Любовь моя и грех мой

      Среди привычек Антона точно не значилось подолгу рассматривать свое отражение в зеркале, крутясь и так, и этак, а уж тем более наряжаться. Нет, конечно, иметь такую привычку было бы совсем неплохо для такого симпатичного юноши, как он. Вот только повода не находилось. Ну не в конюшню же прихорашиваться? Чистить стойла полагалось только в том, что не жалко. А так как обширным гардеробом Антон похвастаться не мог, жалко ему было почти все. За исключением пары брюк, на которые уже и заплатку пришить было некуда — разве что поверх уже имеющихся.        С верхней одеждой дела обстояли ничуть не лучше. Рубашку, которую Антон в очередной раз порвал о какой-то хитрый гвоздь, постигла участь стать новой половой тряпкой. И откуда только брались эти гвозди? Наверно, росли, как грибы после дождя. Иначе как объяснить, что Антон, знавший каждый уголок ангара для лошадей, как свои пять пальцев, умудрялся каждый раз зацепиться за новые ржавые шляпки?        С тех пор как последняя рабочая рубашка пала смертью храбрых, он предпочитал работать по пояс голым, сверкая изящным крестиком на груди — Антон не снимал подарок Арсения ни на секунду с той самой минуты, когда замок защелкнулся у него на шее. Нет, рубашек у него хватало  но понижать их в статусе до “рабочих” мальчику не хотелось. Особенно зная, какая судьба их непременно постигнет.        Чаще, чем в конюшне, Антон бывал только в приходской школе. Туда наряжаться тем более не стоило. И дело было даже не в том, что церковные учебные заведения проповедовали скромность и опрятность во всём, а в том, что большинство послушников попросту не могли позволить себе лишних изысков, имея при себе в лучшем случае один сменный комплект одежды. Лишняя пара брюк — непозволительная роскошь. Католическое сообщество Аризоны куда охотнее построит десяток новых приходов, чтобы поглубже запустить руки в карманы прихожан, чем обеспечит своих послушников лишней парой нижнего белья.       Все должно быть смиренно и просто, как молитва.        Антон слышал это тысячу раз.        Чистота и скромность — признак благочестия.        Очень удобное утверждение. Особенно, когда не хочется выделять из бюджета лишнюю копейку на нужды учащихся.       Бережливость школы проявлялась во всём, и Антон давно научился этому соответствовать. Для учебы ему было достаточно убедиться в отсутствии пятен на рубашке, да в относительной чистоте его порядком поистрепавшихся туфель. Как он их не натирал, а стоило только выйти за порог, и рыжая пыль тут же липла к их поверхности тонким матовым слоем. Борьба с ней была бессмысленна в условиях сухой и ветреной пустыни; даже самая дотошная воспитательница не сделала бы замечания по этому поводу.       Но сегодняшний вечер грозился нарушить все его привычки. Антон вертелся перед своим отражением уже битый час, испытывая странную смесь испуга и недоверия. Теперь он впервые замечал как сильно его тело изменилось. За последний год он вытянулся так стремительно, что костюм, когда-то сидевший на нем безупречно, сейчас казался чужим и нелепым. Рукава пиджака едва доходили до запястий, не выгодно подчёркивая худобу кистей рук. Брюки тоже предательски коротили, выставляя напоказ тонкие щиколотки. Удивительно, что они вообще на него налезли. Вытянуться в длину еще не значит возмужать, — с досадой подумал Антон.       По правде говоря, корень недовольства подростка лежал вовсе не в одежде. Почему-то Антон упорно верил, что однажды в его теле проснутся те же перемены, что когда-то преобразили Серёжу. Тот еще будучи мальчишкой обзавелся рельефом, силой, шириной в плечах. С Антоном же переходный возраст поступил иначе. В его неполные шестнадцать он вытянулся вверх, тогда как мышечной массы практически не прибавилось. А вот его худоба, с той странной, почти изящной угловатостью никуда не исчезла. Но чего он, собственно, ожидал? Чтобы быть похожим на брата, нужно было трудиться с утра до вечера, махая вилами и таская тюки с сеном, а не сидеть над священным писанием в стенах школы.       Только не подумайте, что Антон гнушался физического труда — вовсе нет. Наоборот, стоило ему ступить на землю поместья, как в нем будто что-то разгоралось, и он хватался за любую работу, даже самую неблагодарную. Для него тяжелый труд ощущался легче тяжести собственных мыслей. Что угодно, лишь бы не думать о школе. Хотя бы на час забыть о религии. Хотя бы на пять минут перестать помнить о том, что Он все видит и слышит.        Иногда Антону казалась, что его разум трещит по швам. Будто в своем же теле ему становится душно. Будто под кожей живет что-то запретное, готовое вырваться наружу, стоит только ему ослабить контроль. Он чувствовал себя бомбой замедленного действия, начиненной желаниями и потребностями, за утоление которых — прямая дорога в Ад. Ничего себе последствия, не правда ли? В сравнении с этим даже сотня ударов указкой казались бы милостью. Да что там — даже многократное переписывание послания к Фессалоникийцам 4:3-5 показалось бы отдыхом рядом с тем страхом, что жил в нем.       Ибо воля Божия есть освящение ваше, чтобы вы воздерживались от блуда;        чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд в святости и чести,        а не в страсти похоти, как язычники, не знающие Бога.       К счастью, Антону приходилось переписывать этот отрывок лишь в рамках общей дисциплины — профилактически, как говорили наставники. Те же, кому следовало периодически напоминать о воздержании, оставались сидеть за столами до поздней ночи, выводя дополнительные строки уже в качестве наказания, пока пальцы не начинало сводить от усталости. Антон был рад ограничиться необходимым минимумом. Только вот вся загвоздка заключалась в том, что подобная практика, призванная отвратить от плотских мыслей, действовала ровно наоборот. Чем больше прописываешь эти строки, тем больше думаешь о том, о чем велено забыть. Чем усерднее выводишь наставления о чистоте, тем грязнее кажешься самому себе.       Антон сомневался, что найдётся хоть один человек, которому переписывание посланий действительно помогло забыть искушение. Таких не было. Мысли не выжечь чернилами. Напротив, строки впитывались в разум подобно ядовитому дыму, путающему сознание и постепенно сводя с ума.        Я не могу перестать думать об этом.       Я себя ненавижу.        Гореть мне в Аду.        Когда мысли становились слишком настойчивыми, Антон искал себе занятие. Только так, физическим трудом, он мог заглушить их. В поместье найти подходящее занятие было куда легче, чем в школе, где кроме мытья полов и чистки картофеля заняться было почти нечем. Потому Антон с первыми лучами солнца старался увязаться за Сергеем, готовый помогать ему целый день. Но выносливости младшему по прежнему не доставало, и уже к обеду он валился без сил на свежее сено, тяжело дыша,  а Сережа смотрел на него с недоумением и качал головой.        Одно радовало — усталость гнала из головы непрошенные мысли куда лучше унылого переписывания послания. Ещё приятнее было то, что дни, проведенные бок о бок за работой, сблизили таких разных братьев. Теперь их разговоры обретали смысл, и в кои-то веке их общение почти перестало сводиться к издевкам Сережи и обидам Антона.        — Можно я просто никуда не пойду? — взмолился Антон.        Смотреть на свое отражение было невыносимо. Одна только выходная рубашка пришлась ему в пору — видимо, брали на вырост.        — И пропустишь банкет? Подумай только: канапешки, запеченная индейка, фаршированные перепелки, вишневая настойка…  — мечтательно перечислил Сережа, вспоминая прошлогоднее торжество. Он как раз застегивал запонки белоснежной рубашки, выгодно подчеркивающей его крепкое телосложение и прямую осанку.        Антону было не до угощений — он предпринимал попытки хоть как-то улучшить ситуацию с костюмом. Стягивал брюки чуть ниже, пытаясь тем самым прикрыть голые щиколотки, но длины штанин по прежнему не хватало. Дергал вниз рукава пиджака, но ткань снова подскакивала вверх, стоило расправить плечи. Пиджак не только смотрелся на подростке убого, но и сковывал движения в локтях и плечах, делая каждый жест неуклюжим. Сдавшись, Антон резким движением стянул уже ставший ненавистным предмет гардероба и бросил в дальний угол комнаты.          — Тогда я пойду в своей обычной одежде, — раздраженно выдохнул он. Это решение казалось ему как минимум логичным.       — Так ты будешь выглядеть оборванцем, — заметил Сережа. Сам же он сидел на кровати в одной рубашке и трусах, безуспешно пытаясь завязать галстук, и шипел проклятия себе под нос.        — У меня опрятная одежда, в отличие от некоторых, — фыркнул Антон, и поспорить с этим было сложно.       — Ну тогда, как мальчик-миссионер, случайно забредший на светский ужин, — рассмеялся Сережа, рисуя сюжет за сюжетом, где его брат выглядел либо до смешного глупо, либо до глупого смешно.        — Это хотя бы не далеко от правды, — согласился Антон. Его присутствие на предстоящем ужине было не то, чтобы случайным — скорее вынужденным.        День рождения миссис Карсон считался важным событием в светских кругах. Каждый год она устраивала роскошный бал с последующим ужином, куда съезжались самые обеспеченные семьи округа. Несмотря на почтенный возраст, Мэри пользовалась уважением среди помещиков разного уровня достатка — не только как вдова небезызвестного Майкла Карсона, но и как женщиной с по-настоящему железной хваткой. Об этом свидетельствовал прибыльный бизнес по производству шерстяных тканей, который после смерти Майкла не только не рухнул, но и пошел в гору под строгим предводительством его жены.       Конечно, в последние годы Мэри сильно сдала и была уже не той, что прежде — годы давали о себе знать. Но не смотря на лицо, испещренное морщинами и шаткую походку, ум миссис Карсон оставался по прежнему острым и расчетливым. Да, она уже не могла взобраться на любимую лошадь без посторонней помощи, но могла с легкостью снять с доски парочку конкурентов, посмевшим угрожать ее делу — с присущей ей безжалостностью.          Сегодня её разум был занят не бизнесом и расчетами, а образом, который предстоит показать всему свету. В этот день она хотела предстать во всей своей красе — идеальной, счастливой, окруженной любящей семьей премилой дамой, доживающей свой век в достатке, любви и добром здравии. Для достижения этой цели и приглашались Шастуны — Мэри умело использовала своих родственников как живую декорацию — доказательство того, что её жизнь окружена заботой и вниманием. Из года в год они разыгрывали спектакль, смысл которого заключался в демонстрации теплых семейных отношений между Мэри и ее братом, а также его женой и детьми. У самой леди Карсон наследников не было, поэтому такая «публичная гармония» была ей жизненно необходима — как доказательство, что жизнь не обошла ее стороной, а счастье, пусть и иллюзорное, все же оставалось заметным для чужих глаз.        По правде говоря, Мэри не выносила детей. Кто знает, было ли это связано с тем, что у неё самой так и не появилось потомства — и каждый раз, завидев ребёнка, в ней поднималась глухая, ревнивая злоба. Или же причина крылась в другом: Мэри просто не терпела детской суеты, неловкого ребячества и неизбежного шума, сопровождающего любое их появление. А может, эти противоречивые чувства успешно сочетались в непростом характере Мэри.        Возможно, именно из-за её нелюбви к детям Антон долгие годы не удостаивался приглашения на дни рождения тетушки. Всё изменилось лишь в этом году. Он учился в выпускном классе, и через несколько месяцев ему стукнуло бы шестнадцать. Ребенок, приехавший в поместье пять лет назад повзрослел достаточно, чтобы вести себя прилично на светском мероприятии и не носиться по залу, действуя на нервы гостей.  Хотя Антон рос спокойным ребенком не склонным к шалостям, и не стал бы досаждать Мэри. Она бы знала это, если бы хоть иногда общалась со своим племянником.        — Если тебе так хочется разозлить старуху — делай что хочешь. Да блять! — взорвался Сережа. Он резко сорвал со своей шеи ленту галстука, помотал его в руке и швырнул под стол.       Антон поджал губы. Злить Карсон ему не хотелось. Он прекрасно представлял, на что способна тетушка, и не хотел испытывать её терпение. Нужно постараться не привлекать к себе лишнего внимания. А его отсутствие, напротив, сразу бы бросилось в глаза. В этом он не сомневался.       Антона не отпускало ощущение, что страх и смятение перед вечером берут начало в той самой первой встрече с миссис Карсон. Тот день стоял перед глазами так ясно, будто это было вчера. Тогда он зашел в просторную гостиную держа за руку Арсения. Сначала тетушка окинула маленького Антона равнодушным взглядом, но стоило ей заметить его ладошку, уютно лежащую в руке Арсения, как губы ее презрительно изогнулись — будто перед ней стоял не ребёнок, а оборвыш, которому по необъяснимой прихоти пастор оказал незаслуженное внимание. Внимание, которого сама она никогда не удостаивалась.        С тех пор Антон не бывал в той гостиной, а саму леди Карсон видел только мельком — поначалу она проезжала мимо их дома на лошади, а в последнее время лишь изредко захаживала в конюшню для того, чтобы угостить свою престарелую кобылу морковью. Стоило ее холодному, цепкому взгляду упасть на него, как Антон моментально терял всякую смелость и старался укрыться подальше, в закутках ангара, пока хозяйка не сочтет визит оконченным.       Поговаривали, что тетушкина лошадь породы American White некогда участвовала в скачках и, её имя не раз звучало первым на финише. Несмотря на возраст, в каждом её шаге угадывалась выучка победительницы. Она держала голову высоко, будто по привычке принимая восторженные взгляды публики. Взгляд надменный, шаг отточенный, уверенный — словно она все еще слышала рев трибун. Жёсткая шерсть поблекла, но под тонкой кожей по-прежнему перекатывались сухие, выносливые мышцы. Антон хоть и мало что знал о скачках, но в породистости животного у него сомнений не было. Такую лошадь могли содержать только самые зажиточные семьи.        — Нет, вариант не идти даже не обсуждается. Кто знает, что она устроит, если пойти против ее воли. И кому из нашей семьи достанется на этот раз, — глухо произнес Антон. Участь, постигшая его пса, оставалась трагическим напоминанием всему семейству Шастунов о том, что перечить леди Карсон — себе дороже. В конце концов, она дала им кров и работу, и за свое великодушие требовала покорности, а не бунта.       Лучше Американской Белой в конюшне был только один конь — Уголек. Гордый, тёмный, как ночное небо. Вот только объездить его не получалось ни у кого, кроме Арсения. Прикосновение чужой руки он терпеть не мог. Видимо, животное сразу чувствовало, кто его хозяин. Со временем конь признал и Антона — пастор нередко учил его верховой езде, а значит и для Уголька мальчик был «своим».        Вскоре подросток осмелел и стал сам седлать вороного скакуна, уносясь вдаль по залитым солнцем пустынным степям, ловя ветер лицом и наслаждаясь невообразимым чувством свободы. Сережу это бесило добела: сколько бы он ни пытался взобраться на Уголька, тот неизменно вставал на дыбы, швыряя парня в пыль. Работники поместья, увидев строптивый нрав коня, давно махнули рукой — никто не пытался обуздать его, рискуя быть растоптанным мощными копытами. У этого животного есть лишь два всадника — для всех остальных он остается угрозой.       Несмотря на вспыльчивость характера жеребца, Антон верил: из Уголька мог бы выйти настоящий чемпион. Не раз он представлял в своих самых смелых мечтах, как мчится к финишу верхом на вороном, сжимая кожаные поводья под рев толпы. Нет, Антон не жаждал славы — его мучило другое. Видеть, как такой великолепный конь простаивает целыми днями в конюшне, когда мог бы рассекая воздух нестись по ипподрому и пускать пыль в глаза соперников, мальчик тоже не мог. И ведь Уголек даже не был его конём. Но всякий раз, когда они летели быстрее ветра навстречу просторам Аризонской пустыни словно став одним целым, чувствуя жар и мощь коня как свои собственные, Антон ощущал жгучую досаду: такой конь создан для большего.        — Да нормально на тебе все сидит. Уже выше меня вымахал, паразит, — Сережа встал сбоку от Антона, сравнивая рост, и тут же запустил пятерню в волосы младшего, надеясь пригладить его вечный хаос. — Ладно, я тоже пиджак не надену. Составлю тебе компанию, — подмигнул он карим глазом.       Антон ухмыльнулся: ага, компанию… Серёжа и под дулом пистолета не стал бы надевать этот холеный вечерний пиджак. Он просто ненавидел всю эту аристократическую мишуру. Об этом же говорили две расстегнутые верхние пуговицы его воротника. Для бунта маловато, но хоть что-то.        — Давай хоть галстук тебе завяжу, — предложил Антон. Это он умел прекрасно — церковная школа приучила.       Сережа на его предложение отмахнулся.        — К черту галстук.  ***       Мысли о предстоящем вечере терзали Антона непривычным беспокойством. Брат, с присущей ему самоуверенностью, уверял, что на Антона непременно обратят внимание дочери состоятельных семей, которые из года в год посещали торжество миссис Карсон. Однако волнение Антона не было связано с тем, что подумают о нем гости, и уж тем более с возможным недостатком внимания со стороны девушек. Все дело в том, что в числе приглашенных был Арсений (наверняка, первый в списке составленном рукой старухи). Это Антон аккуратно выведал у Сережи, который, в отличие от Антона, посещал бал не впервые. Оказалось, что Арсений являлся неизменным гостем Карсон уже который год. Впрочем, удивляться здесь было нечему: миссис Карсон по-прежнему оставалась одним из самых щедрых покровителей прихода.       Перспектива находиться с Арсением на вечере, всецело посвященном Мэри, не давала подростку покоя. Он боялся столкнуться с тем самым ревностным взглядом, которым она одарила его при первой встрече. Значило ли это, что Антону следовало избегать пастора? Еще чего. В одном Антон был с собою честен — он ждал встречи с Арсением с нетерпением, сгорая от предвкушения. И пускай старуха захлебнется собственным ядом, но избегать мужчину ей в угоду Антон не станет.        Последние месяцы выдались непростыми для них обоих, сведя к минимуму частоту их встреч. Каждая возможность общения казаться Антону драгоценной. Нет, Арсений по прежнему приезжал в школу и проводил там лекции и мессы, а в поместье исповедовал и причащал Мэри. Но в школе их общение сводилось к коротким разговорам перед отъездом пастора, а в поместье Антон был и сам занят работой по вполне понятным для него причинам. Антон боялся показать, как тяжело ему дается взросление: он не хотел, чтобы пастор заметил, что подросток путается в себе, борется с телом, которое все чаще требует внимания к себе. Он не хотел, чтобы Арсений заметил дрожь в голосе или скрытое смятение, ведь тогда стыд сжег бы его мгновенно. И хоть война за целомудрие не прекращалась ни на минуту, Антон чувствовал: пока руки заняты, он хотя бы частично побеждает.       Огромный особняк из светлого камня возвышался над утопающим в цветах садом. Его окна горели мягким золотым светом многочисленных свечей. На входе семью Шастунов встречала прислуга, знакомая им гораздо лучше, чем сама хозяйка дома.  Лишь завидев знакомые лица в череде влиятельных гостей с громкими фамилиями, горничная расплылась в теплой улыбке.        — Добро пожаловать, дорогие, проходите в главный зал, — пролепетала миссис Смит, сдерживаясь, чтобы не заключить любимых соседей в объятия. Она была прекрасно осведомлена о том, что сегодня Шастуны не ее друзья, а господа, достойные такого же уважения, как и ее хозяйка. Вести эту игру было неловко как горничной, так и самим Шастунам, так что они лишь застенчиво улыбнулись и неуклюже протиснулись мимо служанки, испытывая дискомфорт от своего положения. Антон успел даже поклониться, и собирался было тепло поприветствовать служанку, но вовремя прикусил язык, заметив, как уверенно держится его семья, следуя роли.       Антон пробирался через шумную толпу, стараясь не выпускать из виду спину Сережи. Перед самым входом брат тихо сказал: «Просто держись рядом». Эти слова немного приглушили дрожь в Антоновых пальцах, но тревогу, сидевшую где‑то под ребрами, не развеяли. Все вокруг давило: смех, музыка, сияние люстр. Антону хотелось развернуться и убежать. Хотелось сжаться до размеров булавочной головки и исчезнуть, раствориться между платьями и фраками.       Гул голосов, звон бокалов, блеск ткани и света — всё это сбивало дыхание. Огонь свечей  мерцал в хрустале люстр, отражался в стеклах старинных сервантов и играл в высоких бокалах с вином. Тени гостей — беседующих и смеющихся — падали на дорогие вышитые вручную гобелены. Антон не был здесь с того самого дня, и теперь разрозненные воспоминания складывались в цельную картину. Тогда тоже был вечер. Дом был совсем пуст, и свечей гораздо меньше. Царивший тогда затхлый запах сырости теперь почти не ощущался за ароматом цветов, еды и парфюма гостей.        Антон глядел по сторонам, восхищенный непривычной для него обстановкой празднества: от обилия людей, света и запахов кружилась голова. Все это поистине поражало воображение мальчика, который кроме “монастырской кельи” — а именно так он именовал спальную комнату в школе — да конюшни, ничего толком и не видел. Скромное убранство уездной церкви было, пожалуй, самым богатым из всего, что ему доводилось лицезреть.       Антон чувствовал, как с каждым шагом его улыбка становится всё фальшивее. Он старался казаться уверенным, но чем сильнее пытался вжиться в роль, тем острее ощущал себя чужаком. Будто выдавало его не одежда, а что-то во взгляде, в осанке, в том, как он держит руки. Подросток обнаружил себя в главном зале, битком набитом людьми. Ни брата, ни родителей видно не было — упустил. Следовало как можно скорее найти Сережу. Больше всего Антон боялся столкнуться с тетушкой лицом к лицу, и когда это произойдет, он хотел бы быть не один.        По обеим сторонам зала тянулись темные деревянные лестницы, ведущие на второй этаж. Блестящие от лака перила плавно переходили в балюстраду, полукругом огибающую слегка выступающую площадку, с которой открывался вид на весь первый этаж. Оттуда Антон точно сможет разглядеть Сережу в толпе. Он принялся преодолевать лестницу, минуя ряд фотографий в резных рамках, будто ступал по следам прошедших лет.       Вот Мэри с ее покойным мужем на церемонии бракосочетания. Какой же красивой она была! Даже несмотря на полный колкости взгляд из под фаты, скрывающей половину лица невесты. А вот супруги на лошадях, она — на Американской белой, он — на какой-то гнедой, Антон в породах не разбирался. В ковбойских шляпах и с револьверами в руках пара смотрелась довольно комично — не хватало только шерифской звезды на груди. Вот они уже на ипподроме, с улыбками до ушей и призовым кубком в руках. Первое место. А здесь Мэри и Майкл уже в возрасте, сидят на скамье на фоне усадьбы. Ее рука в его руке, но по лицу нельзя понять, счастлива ли она. На последнем фото Мэри уже одна, такая, какой Антон ее знал, в строгом платье восседает посреди любимого розария. Этот ее портрет чудесным образом смотрел прямо в душу из глубины выразительных, чуть сощуренных глаз. Антон вздрогнул от пробежавших по спине мурашек и поспешил убраться подальше от портрета.       Он оказался у перил второго этажа, чуть в тени, где неяркий свет люстры скользил по резным поручням и терялся в темноте. Наконец Антон смог в полной мере рассмотреть собравшихся. Наряды женщин поражали своей сложностью: шелковые платья с драпировками и бахромой, искрящаяся отделка из бисера и пайеток, а на голове — аккуратные волны волос, украшенные перьями, лентами. Завершали образы нити бус и высокие атласные или бархатные перчатки — последний писк моды. Именно такие Мэри подарила матери Антона, чтобы та “хоть немного походила на порядочную женщину”. Костюмы мужчин, хотя и были гораздо менее причудливыми, были не менее элегантными — строгие черные пиджаки, жилеты с узором, галстуки или бабочки на высоких воротниках, волосы гладко зачесаны и блестят от помады. Некоторые держали в руках длинные мундштуки, другие — бокалы с шампанским, поигрывая ими в такт разговорам. В воздухе витала густая смесь парфюма, сигаретного дыма и легкой пудры, отчего у Антона постоянно чесался нос в намерении вот-вот чихнуть.        С высоты балкона Сережу Антон нашел почти сразу — тот вел легкий, почти театральный флирт с юной леди у стола с закусками. На вид девушка была едва ли старше самого Антона, тонкая, как стебель цветка, она ловила каждое слово и неловко отводила взгляд под напором молодого мужчины, отвечая на его речи смущенной улыбкой. Сережа был в своей стихии: харизматичный, уверенный, даже слегка нахальный, с полуулыбкой, обещавшей чуть больше, чем могло быть. Со стороны могло показаться, что брат слишком напирает на юное создание, но легкий румянец на щеках девушки говорил сам за себя. Сколько они знакомы, пять минут? В этом был весь Сережа. Женщины любили его, и он это знал. И пользовался, не ограничивая себя выбором одной единственной.       Будто почувствовав на себе взгляд, брат обернулся аккурат в сторону Антона, и, подмигнув ему, широко улыбнулся. Всем своим видом он излучал радость и уверенность — классический ловелас. Наверняка он только сейчас заметил отсутствие рядом с собой младшего, поглощенный вниманием девушки и обилием угощений. К слову, не прошло и десяти минут их нахождения в особняке, а в руке брата уже поблескивал наполовину осушенный бокал шампанского. Едва ли первый.       А вот Арсения Антон увидел не сразу. Сначала — силуэт у входа, высокую фигуру в темной сутане. Потом знакомый наклон головы и уверенная походка, сначала мимо заинтересованных гостей, а потом и вверх по лестнице, противоположной от той, по которой поднялся Антон. Пастор не изменял своему облачению священнослужителя даже на званом ужине, а потому приковывал к себе любопытные взгляды. А может, дело было не столько в одежде, сколько во внешности молодого священника. Во всяком случае дамы, мимо которых пронесся Арсений, все как одна принимались активнее обмахивать себя кружевными веерами, краснея и вздыхая в тайне от своих спутников.          Тем временем пастор уже преодолел ступеньки и оказался в паре метров от Антона, но упорно не замечал его. Конечно, ведь он и подумать не мог, что мальчик окажется среди гостей в этом году. Антон хотел было окликнуть его, но побоялся показаться невежественным. Хотел подойти ближе, но замялся на секунду, и вот Арсений уже у приоткрытых дверей, что все это время были за спиной Антона. Вели они, как оказалось, в фортепианную комнату, где и оказалась миссис Карсон в окружении своих самых дорогих гостей.        Антону сразу же стало не по себе. Но он не боялся, что женщина заметит его. Во-первых, она стояла к нему в пол оборота, держа в руке, затянутой в перчатку, бокал вина. Во-вторых, все ее внимание вмиг обратилось на вошедшего в помещение священника. Ее атласное платье было в тон ее белоснежных волос, а серьги и бусы дополняли образ аристократки. Подросток принялся наблюдать за происходящим испытывая одновременно ужас перед своей тетушкой и волнение за Арсения, вынужденного выказывать ей почтение. Скованный нормами приличия в этом обществе и стесненный рамками своего положения Арсений не имел права их нарушать.       Пастор склонился к руке Мэри, сказал что-то с легкой улыбкой — и она будто расцвела под его взглядом, смягчилась.        — Я очень счастлива, что вы удостоили меня своим вниманием, — довольно произнесла миссис Карсон.        Губы пастора легко коснулись ее руки. Всего лишь мгновение, но для Арсения оно ощущалось болезненно долгим. Всего лишь формальность, но Антон почувствовал, как внутри все содрогнулось — не от ревности даже, а от чего-то другого, сложного, горячего и обидного.        Затем мужчина рассыпался в не столько искренних, сколько вынужденных поздравлениях. Мэри щурилась, понимая, что и Арсений сегодня играет на публику. И тем не менее наслаждалась этими мгновениями — его слова ласкали слух. Карсон предвидела, что священник поведет себя так, будто никакого конфликта между ними и не было, а потому ликовала. Да и свидетелей вокруг них в этот момент предостаточно. Это значило, что она может позволить себе очередной каприз в отношении священника, и он не посмеет отказать.       — Вы осчастливите меня еще больше, если станцуете со мной, святой отец, — лукаво улыбнулась женщина.        Все присутствующие в комнате с любопытством уставились на них, ожидая от Арсения вполне логичных действий. Пастор колебался. Желваки под его скулами недобро шевельнулись.        — Я не уверен, что ваши гости простят вам столь неуклюжего партнера, — произнес он, выдав самую вежливую улыбку, на которую был способен. Мэри усмехнулась, заглядывая ему в глаза с вызовом.        — Ваше скромное притворство вам к лицу, Арсений, но боюсь, сегодня я не приму отказа. Мой вечер — мои правила, — сказала она мягко, но настойчиво, давая понять, что спорить с ней бесполезно. Отпираться и дальше было бы невежливо. Это понимал и Арсений, и собравшиеся вокруг них люди. Это понимала и Карсон. Женщина с интересом наблюдала за выражением лица пастора, сменяющим одну неприятную эмоцию на другую, и терпеливо ожидала его ответа.        — Раз вы настаиваете, — Арсений коротко кивнул, и уголки его губ дрогнули в натянутой улыбке, — мне остается только смириться с вашим решением… и попытаться не наступить вам на ногу, — в его голосе звучала едва уловимая сухость — нота, которую заметила только Мэри.       Женщины тихонько захихикали, приятно удивленные наличию у священника чувства юмора. Мужчины одобрительно хмыкнули, пораженные галантностью молодого мужчины. Антон не мог слышать их, но по дрогнувшему уголку рта Арсения понял — ему неприятно. Но и он, и Арсений, оба вынуждены играть роли, которые не выбирали. Послушно, осторожно, чтобы не нарушить правила игры, навязанной обществом.       Арсений слегка поклонился, предлагая ей руку, и жест этот был безупречен — в меру почтительный, без малейшего намека на фамильярность. В его глазах не было ни обиды, ни смущения — только усталость и холодное, вежливое смирение. Его рука, которой коснулись ее пальцы, оставалась неподвижной. Для всех остальных это выглядело галантно. Но Мэри знала: он уступил не из желания, а из вежливости.         — Вот уж не думала, что вы из тех мужчин, кто не делает шага без уговоров, — в голосе Мэри прозвучала легкая насмешка.       — Могу вас заверить, я не из тех, кто поддается на уговоры, — он улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего, кроме безупречной вежливости, за которой пряталось отчуждение. — Есть вещи, которых я не совершу, даже если меня будут умолять.        Губы Мэри сжались в тонкую, почти бескровную линию, а плечи ее напряглись, — тихий, почти невидимый взрыв раздражения и разочарования, который остался незамеченным для посторонних. Слова Арсения ударили в память, и она ощутила болезненное осознание собственного поражения. Воспоминания о бесчисленных попытках склонить его, о щедрых подарках, завуалированных намеках и прямых предложениях — все это ощущалось горьким уколом обиды.       Она могла сколько угодно раз выигрывать мелкие сражения, вроде танцев, взглядов и вежливых улыбок, но ей никогда не одержать победу в этой многолетней войне — за тело молодого священника. Сколько бы ни предлагала, чем бы ни соблазняла, этот человек остается недосягаем. ​​Его нельзя купить ни деньгами, ни лаской, ни властью. За это она ненавидела его больше всего на свете. И за это же — любила.       Она выплыла из комнаты, держа под руку, быть может, единственного мужчину, которого когда-либо любила. Старость сделала ее походку нетвердой, а тело — почти прозрачным. И все же в ее лице оставалось что-то несгибаемое, что-то от прежней властной красоты. В Арсении она находила опору, передвигаться без которой было бы в тягость, но гордость не позволяла ей признать этого. Пастор чувствовал ее осторожность кожей, и даже ненависть его к ней слегка поутихла. Рядом с ним шла всего лишь пожилая женщина, в теле которой угасала сила, уступая место хрупкости. Годы брали свое, и противостоять им было бессмысленно. Он уступит ей этот танец, который значит для нее больше, чем для него отказ. И это меньшее, и, пожалуй, самое человеческое из всего, что он способен ей дать.        Арсений поднял глаза — и встретился взглядом с Антоном. Мгновение было коротким, но в нем было слишком многое: и удивление, и тепло, плохо скрытое за покровом сдержанности. Арсений чуть приподнял брови, словно хотел поздороваться — но не сделал ни шага. Только взгляд задержался на юноше чуть дольше, чем следовало. А затем — резко, почти болезненно — скользнул в сторону, будто обжегся.                           Но сердце, проклятое сердце, предательски выбилось из ритма. Оно никогда не умело играть по правилам.