Любовь моя и грех мой

Антон проболел несколько дней. Когда ему стало лучше, он принялся помогать матери по хозяйству и Сереже на ферме. Арсений не приезжал. Впрочем, и время мессы ещё не наступило, так что Антон не слишком переживал по этому поводу. Конечно, он скучал. Конечно, ему хотелось увидеться. Но он понимал: у Арсения было полно дел — его ждали не только в их поместье, но и на дальних ранчо, в разбросанных на десятки миль поселениях и, разумеется, в храме прихода. Каждое воскресенье — это мисс Карсон, цель которой разрушить меня до самого основания. Это были слова Арсения, сказанные тогда, в машине. Антон снова и снова прокручивал их в голове все то время, что провел в горячке, сгорая от тихой ненависти к своей тетушке. И сейчас он снова их вспомнил, пока топтал ногами грязную одежду в тазу. Стиснув зубы, он стал месить белье еще яростнее, вымещая на нем всю свою злость. Брызги мыльной воды летели во все стороны, образуя мокрую лужу вокруг таза, а его штанины промокли насквозь даже несмотря на то, что были закатаны до икр. Мама Антона, словно ничего не заметила, лишь похвалила Антона за старательность. Из-за леди Карсон Арсений ненавидел воскресенья. А ведь это — самый важный день для католиков. В этот день проводится месса и таинство причастия, а прихожане со всего округа встречаются в церкви, общаются, молятся, и говорят о Боге. Для рабочего класса это долгожданный отдых, маленький праздник, возможность вырваться из череды тоскливых будней. Даже те, кто не считал себя особо религиозным, не пропускали воскресные службы. Но для Антона всё было иначе. Воскресенье не было для него чем-то особенным по той причине, что религия была неотъемлемой частью его жизни. В приходской школе каждый день начинался с молитв, проповедей и бесконечных разговоров о Боге. Воздух, которым дышал Антон, был перенасыщен религией. Для Антона каждое воскресенье — это Арсений. Его тёплые руки, мягкий взгляд, вызывающий трепет в груди. Каждая встреча с ним ощущалась как возвращение домой. И пусть снаружи бушует непогода — дома его ждет чай и теплое одеяло. Аккуратно сложенная одежда и бриоши с кремом. «Джейн Эйр» и ровное дыхание рядом. Арсений был для Антона уютом. Тихим светом. Тем, кто делает его жизнь выносимой. В этот раз свобода последних дней каникул не приносила Антону радости. Он старался избегать родителей — слишком боялся, что они начнут извиняться. Но за ужином всё равно ловил на себе виноватый взгляд отца и слышал сочувствующие вздохи матери. Вилки угрюмо стучали по тарелкам, нарушая вязкую тишину. Антону не нужны были их извинения. Отец похоронил Друга — это Антон узнал от Серёжи. Тот молча отвёл его к скромной могиле за домом. Над могилой не было ни креста, ни камня. Антон не плакал. Он просто сидел и смотрел, молча, обняв свои колени. Потом поднялся и пошёл собирать лежащие вблизи булыжники. Складывал их один к одному — небрежно, как получится, но с нерушимым упрямством. Камни легли неровной горкой на рыхлую землю. Не памятник, но баррикада против забвения. Не для красоты, а просто, чтобы что-то было. Серёжа всё это время стоял в стороне, не вмешиваясь и не пытаясь помочь. Просто наблюдал. Так он давал Антону право горевать по-своему. В этом была его поддержка — надежная, молчаливая, братская. В конюшне Антон кормил Уголька сеном, мыл его щеткой и чистил копыта. Разговаривал с ним. Сначала говорил обвинительно, с претензией в голосе — за то, что тот бросил его одного в поле, в бурю. Потом тише, спокойнее, перебирая пальцами вороную гриву. В конце он и вовсе шептал извинения, с глазами полными слез — за то, что загонял животное, хотя хотел загнать себя самого. Конь смотрел на него так, будто понимал каждое слово, медленно жуя свое сено. Черный, спокойный и покорный — он идеально подходил своему хозяину, сдержанному и статному, полному внутренней силы. Идеальным он был и для Антона. Вскоре каникулы подошли к концу, и Антон вернулся в школу. Впервые начало учебы стало для него настоящим облегчением, ведь пребывание дома начинало походить на пытку. Школа встретила его привычным запахом ладана и свежей штукатурки. Это было двухэтажное здание без каких либо архитектурных изысков, с побеленными известью стенами и кое-где обнаженным кирпичем. Она не стремилась быть красивой — только выстоять. У входа — статуя Девы Марии. Белая, она контрастировала с рыжей глиняной почвой под ногами, будто светилась изнутри. По периметру дворика стояли лавки, глиняные кувшины с питьевой водой, кое-где росли кактусы и желтые колючки. Место, поистине изнуренное верой. В общей спальне ничего не изменилось. Все те же деревянные кровати, чередуясь с тумбочками, шли в ряд вдоль стены. Стены светились чистотой, а в покрытом лаком деревянном полу можно было разглядеть свое кривое отражение. Антон прошествовал через всю комнату к своему спальному месту. Разложил в ящики свои вещи. Только самое необходимое — пара смен одежды, письменные принадлежности и молитвенник — подарок отца Арсения. Хоть Антон и старался быть аккуратным, черная кожаная обложка потерлась, а края затроганных страниц истончились и выглядели потрепанными. Антон провел рукой по покрывалу. Он не знал, где чувствовал себя более чужим — в родном доме или здесь, среди аскетической строгости. Тем не менее он был благодарен Арсению за то, что тот устроил его в школу. Сережа, вот, такой привилегии не удостоился, и с детства был вынужден работать до кровавых мозолей на руках. Уж лучше Антон будет постигать сомнительные прелести церковного образования, чем сгребать в кучу навоз и таскать мешки с сеном. Если Арсений считал, что так для него лучше, значит так и есть. Антон не собирался спорить, хотя по началу это место его нешуточно пугало. Если быть точнее, пугала сестра Ирэн. Ученики постепенно возвращались в стены школы, тогда как некоторые и не уезжали отсюда вовсе. Например, дети из отдаленных поселений, путь до которых занимал дни, оставались на месте и помогали приводить здание в порядок к началу нового учебного года. А для сирот эти стены были и вовсе единственным пристанищем, заменяющим им дом. Учебный год начался как обычно — с молитвы, построения и речи монахини-настоятельницы о важности дисциплины и добродетели. Послушники шептались в коридорах, обсуждая, как они провели каникулы. Антон тоже обменялся парой фраз с ребятами — больше из вежливости, чем из желания. У него были теплые отношения со всеми — доброжелательные, но сдержанные. За исключением нескольких учеников, с которыми он вовсе не общался, не испытывая к ним ни вражды, ни особого интереса. Однако по-настоящему близких друзей у Антона так и не появилось. Это никогда не становилось для него поводом для грусти, ведь он не чувствовал себя одиноко. Ребята вместе обедали, вместе молились, вместе слушали уроки. Даже спали в одной общей комнате. Становиться еще ближе с кем бы то ни было Антону не хотелось. К тому же, ему было достаточно Арсения. И никто — ни из послушников, ни из преподавателей — не был даже на десятую часть так же интересен ему, как он. Иногда Антон спрашивал себя, а действительно ли он любит Бога? Или он просто привык к Нему, как к храмовой прохладе и запаху воска алтарных свечей? Антон всегда исправно молился и выполнял послушания, никогда не был бит розгами или отлучен от причастия. Безукоризненный ученик. Но чего-то ему как-будто не хватало. Как будто внутри зияла пустота, крошечная, как тыквенная семечка, но настойчивая. Быть может, ему не хватало веры? Но Антон верил. Каждый раз, посещая с Арсением церковь, Антон чувствовал каждой клеточкой божественное присутствие. Чувствовал, что его молитвы действительно слышат. И все же, иногда ему казалось, что вера — это не выбор, а усталое принятие. Она пронизывала каждый его день, как рутина, к которой он привык. Он до тонкостей знал, как правильно молиться, какие слова говорить и как складывать руки. Но порой молитвы казались ему бессмысленными. Как будто слова значили меньше, чем их порядок. Как будто он произносил их автоматически, не задумываясь. Иногда ему хотелось нарушить этот порядок и молиться неправильно. Тише или громче положенного, а может и вовсе молчать, глядя в потолок часовни. В такие моменты ему казалось, будто Бог был и не против. Будто ему не нужны были его, Антона, молитвы. Но раз он обращается, то Он, конечно, послушает. Антон не смел никому об этом рассказать. Ни сестрам-монахиням, ни приятелям, и уж точно не Арсению. В дни, когда казалось, что молитвы улетают в пустоту, Антон думал: вот скажу ему. В следующую встречу обязательно скажу. Но потом они виделись и по обыкновению шли в храм. Склоняли головы перед алтарем, и все было совершенно по-другому. Будто бы Бог был перед ними, почти осязаемый. Иногда Антону казалось, будто он тянется не к Богу, а к нему. Синеглазому мужчине, посреднику между людьми и Богом. Когда Арсений был рядом, Антон знал — его молитвы точно будут услышаны. Рядом с ним Бог был ближе, милостивее, понятнее. Эти мысли пугали Антона. Они были почти кощунственными. И все же они были искреннее заученных наизусть молитв. Было ли грехом — чувствовать так? Было ли грехом думать во время молитвы о другом человеке? Было ли грехом думать о нем перед сном, ощущая трепет на кончиках пальцев? Антон завидовал тем, кто шел за Богом, как за путеводной звездой. Сам же он двигался по инерции, давно приучив свою душу к вере. Он думал об Арсении, для которого служение Богу было не просто работой, а самой сутью жизни, его призванием. Вспоминал Сережу, который приходил в церковь только по воскресеньям, и только для того, чтобы устало опуститься на скамью в последнем ряду. Прислонить разгоряченную щеку к холодной тверди стены. И хоть немного поспать. Расслабить измотанные работой мышцы. Антон украдкой думал: а что, если бы они поменялись местами? Были бы они тогда счастливы? А счастлив ли Арсений? Наверное, нет. У каждого своя тюрьма. Антон лежал на аккуратно застеленной кровати и думал. Его пятки уже почти свисали с края матраса — он был самым высоким из ребят. Вдруг зазвонил колокол. Этот звон означал начало богослужения, и все ученики, как по команде, встрепенулись. Они тут же бросили то, чем занимались, оборвали разговоры на полуслове, захлопнули книги, которые читали, и поспешно повставали со своих мест. Антон шагал в толпе таких же, как он, но чувствовал себя самозванцем. Те же черные брюки, что и у остальных, и та же белая рубашка. Такие же аккуратно причесанные волосы. Но сейчас рубашка казалась небрежно заправленной, а волосы — растрепанными. Но все это было лишь ложным ощущением, паранойей. Будто он единственный, кто сомневается. Единственный, чьи отношения с Богом неоднозначные, переменчивые, как ветер. Тогда как другие мальчики шагали по коридорам с радостной готовностью, Антон стыдливо опустил голову, как преступник. Он слишком много думал. Ему нужно отвлечься, почитать книгу, занять руки и голову. Жаль, у него нет «Джейн Эйр». Ему очень хотелось узнать, чем все закончится. Обычно во время службы Антон сидел на первой от алтаря скамье. Это было его место. Сейчас же он стыдился своих мыслей настолько, что не решился пройти вглубь церкви и скованно опустился на самую последнюю скамью. Ближе к тени, почти как изгнанник. Черно-белые ученики и серые монахини занимали свои места, будто стая птиц рассаживалась на жердях. Вдруг мимо ровных рядов скамей пронесся ветер. В этом вихре Антон узнал Арсения. Тот почти бежал, но, как всегда добродушно приветствовал прихожан взглядом и наскоро кланялся сестрам. Антон не видел его лица — лишь спину пастора, — но знал, что именно так все и происходило. Знал досконально его манеру. Поднявшись к постаменту Арсений принялся раскладывать свои вещи — листы бумаги, исписанные словами проповеди. Антон до сих пор не понимал, зачем он их приносит. Во время проповеди они только шуршали в его пальцах, но он никогда в них не смотрел. Слова шли не с бумаги, а из самой его глубины, не как лекция, но как диалог с каждым слушателем. Это был его стиль — глаза в глаза, выразительные жесты, легкая улыбка. Арсений взглянул на первую скамью, и на лице его мелькнуло недоумение. Мужчина изучающе провел взглядом по рядам, поверх макушек толпы, и лишь дойдя до последней слева лавки он чуть прищурился. Затем, почти театрально, надел очки и посмотрел еще раз — прямо на Антона, заставив его вспыхнуть ушами, и одной только улыбкой поприветствовал его. Антон вернул ему свою улыбку, слегка скованную. Арсений никогда не проповедовал в очках, но в этот раз он так и оставил их на переносице, перейдя к вступительной части проповеди. Антон, почти стыдясь этой мысли, подумал: неужели это потому, что он сел далеко? Может ли быть, что даже неся слово Божье Арсений хотел видеть именно его? Как и всегда, Арсений напрочь забыл о подготовленном тексте. Листы, сжатые в его руке, не удостоились и крупицы внимания. Они оставались всего лишь привычным реквизитом — успокаивающим жестом, скорее для вида, чем по сути. Зато взгляды, которые он время от времени бросал в конец церкви, были живыми, осознанными. Он смотрел на Антона — будто проверяя, слушает ли тот внимательно. Как учитель, для которого лучшая награда — взгляд ученика, ловящий каждое слово. Пастор говорил так проникновенно и так искренне, вытаскивая слова из глубины своего сердца, оттуда, где в дрожащей темноте зарождались чувства и молитвы. И слова эти, будто добытые из недр алмазы, наполняли своим светом сердца прихожан. Они звучали как заклинание, древнее и сильное, способное избавить от страхов и зажечь в людях веру. Его голос не просто звучал — он колыхал воздух, струился по нему, как благовоние, как утренний туман, и оседал в каждом. Слова Арсения были настоящим откровением, и прихожане внимали им с трепетной, почти детской верой. На лицах их застыло кроткое благоговение, хрупкое, как гипноз: стоило бы кому-то скрипнуть дверью — и магия бы рассеялась. И сейчас Антон не сомневался — Бог тоже был здесь, среди них. Он тоже пришел послушать Арсения, потому что даже в Раю нет никого, кто говорил бы так. Божественный смысл, наполняя храм, завладел пространством, и воздух почти гудел, переполненный энергией. Арсений попеременно смотрел в глаза каждому — нет, в душу, но чаще его взгляд скользил к Антону. И каждый раз, встречаясь глазами, подросток терялся от этой уязвимости, но мазохистически ждал, когда Арсений посмотрит ему в глаза снова, и его сердце вновь сорвется вниз, а дыхание собьется, и ладони станут влажными от волнения. Антон не понимал, почему его щеки снова горят. Внутри него все расшатывалось. Воедино сплелись стыд за свои сомнения, смущение от каждого взгляда пастора, восхищение не тем, что он говорит, а тем, как он это делает. Чистый восторг. И еще запах ладана, треск зажженных свечей, разреженный воздух — Антон сейчас потеряет сознание. Он забывает что-то важное. Он забывает дышать. Арсений смотрит на него неотрывно. За стеклом очков — синева снежная. Взгляд неподвижен, сосредоточен настолько, будто он видит не Антона, а что-то глубже, больше. Антон смотрит в ответ. По позвоночнику стекает капелька пота. В горле пересохло. Слишком тихо, невыносимо. Антон заторможенно огляделся и едва не испустил дух. Все вокруг склонились над сложенными ладонями. Все молились. И только он… смотрел. Смотрел на Арсения. А Арсений смотрел на него, слегка щурясь. Он не улыбался. Антону тоже было не до смеха. Это что-то неуместное, не поддающееся объяснению. В полной тишине в храме между двумя людьми натягивалась нить. Еще чуть-чуть, и она лопнет. Еще немного, и вселенная между ними схлопнется. Антон не мог отвести взгляд. И не хотел. Он понимал, что должен опустить глаза, понимал, что это место — не для взглядов. Но тело не слушалось. И в этом бессилии была сладость, неправильная, но неотвратимая. Будто бы сам Бог сейчас их видел, но не вмешивался. Будто бы разрешал. Вдруг Арсений поднял руку к лицу и медленно взялся за дужку очков. Снял их одним точным движением и устало потер глаза, словно прогоняя наваждение. Антон вздрогнул и тут же исступленно потупил глаза. Что это сейчас было? Он оттянул пальцем ворот рубашки, давая доступ кислороду. Теперь он не просто думал об Арсении во время молитвы. Он буквально вцепился в него глазами прямо во время проповеди. Залипал на нем, забыв обо всем. Он так сосредоточился на том, чтобы словить его взгляд, что все вокруг перестало существовать. Он не уловил ни слова из всей речи мужчины, ни малейшего смысла. Только это молчаливое касание реальности между ними. Бесконечно интимное. До конца службы Арсений больше не взглянул на Антона. Ни разу. Антон не знал, чего ему ждать — упрека, или все-таки милости? Церемония уже подходила к концу. Мужчина произносил заключительную часть, и голос его был спокойным и уравновешенным, будто ничего не произошло. И все же кое-что едва заметно изменилось — добавилась нотка хрипотцы. Или Антону показалось. Прозвучало финальное «Аминь», и прихожани повставали со своих мест, разглаживая одежду. Обновленные, они неспешно устремились к выходу из церкви, воодушевленно обмениваясь впечатлениями. Антон тоже встал, и вновь украдкой взглянул на Арсения. Тот едва заметным кивком головы попросил его остаться. Антон знал, что жест был адресован именно ему. Он дождался, пока все уйдут, и когда церковь опустела он робко направился в сторону Арсения. Пастор привычно складывал листы обратно в папку, а очки убирал в футляр. Закончив, он вновь посмотрел на Антона. — Садись там, где я буду тебя видеть. В голосе не было укора, но не было и мягкости. Он звучал буднично, но в самой фразе было что-то большее, чем просто слова. Не приказ, но беззащитная просьба, будто Арсений тоже чего-то боялся. Может, того, что Антон исчезнет из его поля видимости. Мальчик медленно кивнул, не рискуя поднять глаза, когда пастор был так близко. — Хорошо, — виновато выдавил Антон, краснея ушами. — Хорошо, — повторил Арсений. Затем он развернулся к Антону спиной и принялся тушить свечи гасильником. Он опускал колпачок на длинной ручке на пламя, гася каждую свечу по очереди, постепенно погружая церковь в темноту. Не говоря ни слова. Антон тоже молчал. В горле был ком. Он хотел спросить: «Почему?» Или: «Вы злитесь?» Но не мог выдавить из себя ни слова, и просто покорно ждал, пока темнота поглотит пространство вокруг. Но даже когда погас последний огонек свечи, Антон все еще мог различить силуэт мужчины напротив него. Свет луны пробивался сквозь узкое вытянутое окно, заостренное сверху, и освещал как раз ту часть алтаря, где они находились. Арсений взял с кафедры предмет, который Антон раньше не замечал, и протянул его мальчику. Это была книга, которая оказавшись в ореоле лунного света блеснула тисненой надписью «Джейн Эйр». — Подумал, тебе будет интересно узнать, чем все закончится. Антон не видел лица Арсения, но различил в его голосе улыбку. Он обеими руками принял книгу, будто спасательный круг, который готов уберечь его от скуки и строгости этого места, а главное, от самого себя — и своих мыслей. — Спасибо. Мне уже не терпится прочесть следующую главу, — признался Антон, немного смущенно. — Хоть этот роман и женский. Арсений негромко рассмеялся: — Только не читай допоздна, а то утром не проснешься. Придется Ирэн будить тебя. По спине пробежали мурашки от звука ее имени, и Антон вздрогнул всем телом. — Пойдем, отведу тебя к ней, — сказал Арсений и бережно взял Антона под локоть, чтобы тот в темноте не свалился со ступенек. — Как твоя нога? — Уже намного лучше. Ирэн сидела на лавочке у входа в школу, с выражением выжидательной строгости на лице. Заметив две приближающиеся фигуры она скрестила руки на груди. Вот у кого Антон научился так делать, — с усмешкой подумал пастор. Он помахал девушке рукой, добродушно улыбаясь. Антону же хотелось спрятаться за его спину, прижаться лбом к лопатке и исчезнуть, но это было бы по-детски, поэтому он просто стоял рядом, тушуясь в ее присутствии. Ее молчание становилось все громче. — Решила подышать свежим воздухом перед сном, сестра? — беспечно начал Арсений, перейдя на английский. Будто вовсе не замечал напряжения в ее лице, обрамленном парой выбившихся из-под платка золотых кудрей. Но девушка его прервала. — Я не досчиталась одного ученика, Арсений, — с расстановкой произнесла Ирэн, прозвучав отчетливо, как выстрел. И Антон готов был провалиться сквозь землю. И как только Арсению удавалось оставаться таким спокойным? — Мы просто немного поговорили, — спокойно отозвался пастор, небрежно махнув рукой. — Знаешь, в этом возрасте у детей столько вопросов. Арсений легонько коснулся рукава Антона, незаметно намекая, чтобы тот спрятал книгу. Тот послушно завел руку с томиком за спину. Вопросов у Антона действительно было много. Вот только он не смог задать ни единого. — Довольно. Антон, ступай в постель. Уже время отбоя, ты знаешь правила, — в ее голосе была нотка строгости, но не пугающей, а какой-то привычной, граничащей со странной заботой, на которую только она была способна. Холодная, облеченная в железо, но забота. Не смея спорить с сестрой Ирэн, Антон коротко поклонился и немедля юркнул за двери школы. Его быстрые шаги наверх по ступеням были слышны еще пару мгновений, прежде чем затихнуть. Убедившись, что мальчик уже далеко и не слышит их, монахиня устало спросила: — Что там у него за спиной? — Книга, — просто ответил Арсений, не пытаясь оправдываться. — Позволь ему эту малость. Ирэн медленно закатила глаза: — Сделаю вид, что ничего не видела. — Спасибо. Твоя доброта не знает границ. Монахиня на это лишь фыркнула. Она знала этот смешливый тон Арсения, в котором тем не менее слышалась искренняя благодарность. — Там ничего запрещенного, просто дурацкая история о любви, — на всякий случай решил уточнить Арсений, чтобы успокоить девушку. — Не обязательно было этого говорить. Я тебе доверяю, Арсений. Пастор благодарно кивнул, а затем опустился на лавку рядом с ней. Устало, будто бы он враз ощутил вес прожитого дня. Он отдавал слишком много энергии, когда проповедовал. Ирэн взглянула на него краем глаза. Она была единственной в этой пустыне, кто понимал его душу. Не так, как пытался понять Антон — жадно, по-юношески. А спокойно, взрослым сердцем. Именно поэтому сейчас она оставалась сидеть на улице, потому что чувствовала — в Арсении что-то тревожится. Но, как всегда, не лезла с расспросами. Просто ждала, потому что знала: Арсений сам заговорит, когда будет готов. Спустя долгое молчание он на выдохе произнес: — Ирина. — Только ты меня так называешь, — девушка усмехнулась. Только от Арсения она слышала русский вариант своего имени. Несмотря на отсутствие у нее русских корней, слово звучало приятно для ее уха. — Перестану, если тебе не нравится. — Когда тебя начало волновать, что мне не нравится? Она была колючая, как дикобраз. Как пустынный кактус, что никогда не цвел. Она никогда не прятала свои иголки, даже теплое отношение воспринимая как атаку, от которой нужно защищаться, и никого к себе не подпускала. Арсений привык. Он гадал, что послужило причиной такому поведению, но никак не мог взять в толк. А сама девушка предпочитала о себе не рассказывать. Ирэн была примерно одного возраста с Арсением, но ощущалась старше, не внешне, но внутренне. Будто бы таила в себе какую-то почти древнюю мудрость. — Не говори так. Знаешь же, ближе тебя у меня тут никого нет. Ирэн поджала губы. У нее было не так много времени, чтобы ходить вокруг да около. — А Антон? В тишине прозвучало слишком звонко. Ирэн все-таки уколола своей иглой. Арсений знал, что сестра понимает больше, чем говорит. Но не ожидал так скоро получить болезненный удар под дых. Ирэн смотрела внимательно, не позволяя переводить тему. Мужчина замялся. Он не был готов к прямоте. Арсений потер пальцами лоб и приглушенно выдохнул. — Антон, он... С ним страшно становиться ближе, — сказал он уклончиво, но через мгновение понял, что проговорился. Признался. Разом выложил перед ней все карты. Слишком открыто, слишком честно. Понятливо промолчав, девушка лишь слегка кивнула своим мыслям. Словно услышала то, что и так всегда знала. — Он чудесный мальчик. — Мне не легче, когда ты так говоришь, — сдавленно сказал Арсений, и голос его дрогнул. Ночь дышала спокойствием, но в этом спокойствии скрывалась буря. В тишине был слышен скрежет далеких звезд, готовых вот-вот посыпаться на землю. Воздух обездвижен — ни ветерка. Арсению казалось, что приближается что-то неминуемое, огромное. Что-то, что размолотит его в щепки. Как ураган. — Не позволяй ему разрушить твою жизнь, Арсений, — сказала она четко, выверяя каждое слово. — Помни, ради чего ты здесь. Ради чего это все. — Арсений поморщился, как от пощечины. Ирина всегда была его здравым смыслом. Пускай даже иногда ее слова звучали беспощадно. Чуть мягче, она добавила: — Я молюсь за тебя. Но и ты не иди наперекор Богу. — Я бы никогда… — начал было Арсений, но договорить не успел. Послышался глухой стук, а потом смех и чей-то радостный выкрик. В каких бы строгих условиях они не находились, дети везде оставались детьми. Ирэн цокнула языком и поднялась с лавки, отряхивая подол серой юбки. — Что там у них происходит? Ни на секунду нельзя отвернуться, — проворчала она с усталостью человека, на котором держится порядок всей школы. — Арсений, до скорого. Мне надо работать. Она скрылась в дверях раньше, чем он успел что-то ответить. Посидев в одиночестве и полумраке еще несколько минут, мужчина поднялся и направился к выходу со двора, к машине, оставленной за воротами. Затылок почему-то жгло — знакомое чувство, и, дойдя до середины двора, он обернулся. В общей спальне на втором этаже уже был выключен свет, но Арсений знал, что за ним наблюдают. Из самого дальнего окна. Их окна. Это была их маленькая, личная традиция. Антон всегда смотрел, как Арсений уезжает, и прощался с ним глазами, прильнув к стеклу. А Арсений неизменно оборачивался и махал ему на прощание. Но в этот раз Арсений не видел в окне даже силуэта. Только темнота и блик стекла. Он все равно поднял руку и помахал, чуть неуверенно, будто бы наугад, а затем развернулся на каблуках и ушел. На втором этаже, в самой дальней постели сидел Антон, облокотившись на подоконник и подперев рукой подбородок. Он уже не надеялся на этот жест, ведь он всегда махал первым, а сейчас пастор его не видел, значит и не ответил бы. Но увидев, как Арсений все же поднял руку, мальчик расцвел в улыбке. — До встречи… — беззвучно прошептали губы в темноте.