Запретные знания

      — Шестнадцать писанин за шесть годов. Половина — угрозы чистых вод. Вторая — шутовские вещи. Все граничит на помысле и вымысле. Не поймешь и где сделает сказанное, а где в сторонке прохохочет суматоху, поднявшуюся на заре от новых писем. И ведь хода не предугадать, не узнать какого же настроение его и для чего. — Тяжко вздыхает царь, кучку бумаг исписанных бросает на стол. — Никаких ваших встреч с глазу на глаз, никакого диалога, только односторонний монолог из бумаг. Сложить их всех, даже текст цельных выйдет. Страннота угроз конечно на глаз видна, от ценностей моральных до духовных, и все к одному сводится, — Палец на него указал: — Это ты.       — Да… — Сморозил Тошинори. — У него свои затеи на мою магию. Не знаю даже, какие корысти от меня.       Взяв одно из писем, пробежался по нему, заточившись на краю, перевернутое распятие так и красилось рядом с ангелом:       — Пишет мало, абзаца два от силы и то, это большее, что написал. — Палец пролистнул на другой лист, губы поджались, голос тише стал. — Ваше…       — Мамору. — Быстро прерывает царь. — Вроде бы все из нас сказали, что послужник Тошинори Яги — часть рода Тодороки.       Кивнув смущенно, грустно по листку бежал глазами.       

Холод страшный душу разъедал, быть может и безобиден он на первый взгляд.

Дрожью тело застелило, организм тело двигаться заставил, краснеют уши и глаза, руки и щека. Все это пока действительно не страшно. У одних тело к холоду готово и ниже двадцати выдержать способно, пока другие замертво падут. Постепенно она начинает в состояние забытья входить, теряет память и рассудок. Потом она горит в огне, но лицо уже покрыто льдом.

Интересно, как гибнут маги холода от самого себя?

Мое терпение не вечно, как и сердце ледяное.

* * *

      Она уронила листок на пол, пошатнувшись, об стол оперлась. Закрыты ее глаза, а перед ними картины жуткие видны. Холод в венах — плата за ядовитое лекарство, открывающее в голове все мрачные тайники. Смертельный мандраж, а это всего лишь миллиграммов двадцать. «Под покровом льда холод пробираться не может», — но случился брайникл, палец смерти ударил в вены, пробравшись сквозь слои. Уж слишком слабосоленой кровь ее была.       Схватившись за живот, хмурилась, его гладя. Письмо адресовано не ей, это Рей знала наверняка, но подложили то его в комнату их с мужем, да так, чтоб смогла найти только она. Заскрипела дверь, маленькая девочка вцепилась в ногу Рей, ее глаза, в точности как у отца, переливались в золотистых солнечных лучах. Потрепав дочь по голове, присаживается перед ней с трудом, целуя в лоб свою принцессу. Она трепетала непонятные слова, но ничего не слышала она, пытаясь не рыдать. Улыбнувшись через силу, чувствовала боль в животе, кажется, оно обледенело.       — Ох, малышка, как пробралась сюда в покои? Я не услышала ни шага. — Та хихикнула, ручонками рот прикрыв. — Думаю стоит тебе к отцу пойти, он как раз сейчас свободен. До меня донесся шепот, что он ищет вас, стоит поспешить.       Девочка сбежала сразу, пошатываясь. Улыбка с губ сползла стоило двери закрыться. За живот держась, к другой двери в комнате шагает. В туалет зайдя, шкафов множества расписных и вырезных видит, да столик с впадиной по центру. В шкафчике по линейке выставились флаконы с синей жидкость внутри, в охапку их схватив, сжимала горстью склянки проклятые. Ненавистно смотрела на лекарство, со всею страстью ненависти, как зверь перед врагом годов-столетий. Размахнувшись, с силой кидает их. Жижа вытекла из них, окутала осколки зеркал разбитых. Кровь закапала к синеве, стекала темно-красными каплями по стальным стенкам. На ладони трясущиеся смотря, осколки видит, что как лезвия вонзились в руки, исцарапав их. Содеянное за спиной простыло, в холод погрузившись. Из комнаты в коридор войдя, хладнокровием восцарила Рей. Идя босая по коврам, натыкается на испуганное лицо служанки.       — Ваше Высочество! — Подбегает юная девушка к ней, руки ее беря, словно из хрусталя состоит она. — О боже! Где вы так, Госпожа?       — В туалете разбилось кое-что, уберёшь это?       — Конечно, ваше Высочество! Но вас к лекарю отправить нужно.       Кивнув, не сопротивляясь, дала под руку взять себя и повести на этаж ниже. Она так и хотела за живот схватиться, но руки ныли при действии любом. Через боль в руках и подкашивание ног, доносит ношу она, в кресло садясь, руки выставляя.       Больно наблюдать, как достают стекло, обматывают ладони. Казалось, даже бинт не настолько бел, как кожа её.       Возвращаясь все тем же путем в больших башмаках, служанка настойчиво дала ей свою обувь, чтобы дойти назад. Колени болели, бедра тоже, изнывая при каждом шаге, будто свалиться замертво готова. На кровать падая, скидывает обувь, уж слишком великую для ее ледяных маленьких ступней. Они тряслись, пальцы уже синели. Закрыв глаза руками, слезы текут из глаз, замерзая на щеках и бинтах. Ладони все болели, но она зажимала глаза сильнее ими в судорогах жутких.       Лекарство в вены потекло больше недели назад, когда Фуюми была меньше, чем сейчас. «Моя малышка… Тебе только два». Ослепляли слезы коркой ледяной, крик подавила рукой, зажав свои губы изо всех сил, что могла.       Чуть позже отрешенно уставилась в окно, где свет проникал рассеянный. Ноги свело до степени такой, что вставала она как марионетка. Шаг за шагом к столу зашагала, письмо хватая, передышку устроила себе. Оно оставило неотличимый след на душе её. Она стонала от боли, изнутри её припекало пламя.       В другую комнату забрела Рей, взмолила: «Пожалуйста, ей богу, дай дойти! Пришло только, а отсчет обратный начался». Ее надеждой служила дверь, но за нею пусто к огорчению ее. В окопах столицы нашей, заговорила, пока при попытках отдышаться изо рта только холодный пар идет, замыляя взгляд:       — Тошинори, ты где?.. — Руки дверь с силой сжали.       Одёрнувшись от дерева, словно от огня, увидев обледеневший участок, испуганно пятится назад. Выбегая, как может, из комнаты чужой. По ногам вновь мутной волной поднимался страх, загоняя в темницу темную. По бинтам ледяная дымка потекла, обмораживая их.       «Я замерзаю!» — Вскричала в голове своей холодной, врезаясь плечом в кого-то, забегая в комнату свою. Энджи обеспокоенно смотрел на неё, спрашивая:       — Дорогая?       Она была способно только заплакать хрустальными льдинками, обнимая его, ноги подкосились, повисая на мужчине.       — Мне холодно.       — Что? — Удивленно вымолвил Энджи, помогая ей лечь на кровать.       — Мои ноги, руки. — Мямлит Рей, мотая головой.       Энджи за руки её нежно взял, вроде она и чувствовала тепло, но этот лед и не смел уходить.       Холод. Холод. И только холод. Лед пронзал её кожу, пронизывал кости насквозь спицами так, что те хрупкими становились, что сломается она только от прикосновения одного. Холод, безжалостно паливший ноги и пальцы. От которого сводило скулы. Холод… Чертов лед. Рей не могла и думать о чем-то ином.       Вбегает Тошинори в комнату, как подмечает Энджи, он не менее её мужа напуган. Они о чем-то беседовали, но уши не слыхали их. В руках мужа она видела то злосчастное письмо, мужчины спорили, пока пытался Энджи согреть Рей.       

Интересно. Как гибнут маги холода от самого себя?

      — Нет, нет… — Судорожно шепчет она, мотая головой.       

* * *

      Отложив письмо с пачкой остальной, вздыхает тяжко, переносицу сжимая. Это все на нервы действовало жутко. Чуть оступиться от тропы война, и он в охапке крепкой.       — Я ведь чуть не согласился.       — Да, но от участи один герой спас тебя. — Улыбается по-доброму Мамору, за его плечо заглядывая, заставляя его обернуться на робкий стук.       Девушка высунулась из-за проема, улыбаясь мягко.       Рей Тодороки отличалась от мужа характером, обладая хрупким телосложением и слабым здоровьем, после недавних родов, почти все время в стенах комнаты проводила. Молодая девушка лет двадцати трех. Кожа казалась прозрачной, ничем иным помимо хрусталя, даже глаза цвета не имели, только серость радужки подсказывала, что не слепа она, не было зрачка, только дымка легкая. Если её обнимали, появлялся страх, что треснет и растает снежинка, нежась в объятьях теплых.       Малыш в руках у девушки сидел, совсем кроха, полная копия матери. На его щеках снежинки обросли, а над руками ледяной пар кружил, с каплями воды на ладошках маленьких. Одна из ручонок за палец девушки хватает, обмораживая без того белую кожицу.       Мамору Тодороки встал изо стола, к внуку подходя, себе забирает, пальцем по щекам ведя, растапливая корку инея.       — Мой маленький маг. — Целует король мальчика в щеку.       — Слыхом не слыхать, что магия проявилась раньше рождения самого принца Нацуо, а ведь не вхолостую прошел удар «лекарства». — С грустью проговорил Тошинори, ближе подходя.       Энджи Тодороки присоединился к ним с быстротой гепарда, в комнату войдя. Секунд пару, и Тошинори и заметить не успел как Нацуо уже на руках отца сидел. Щеки краснели от тепла огня, лед таял с быстротой. Со стороны быть может и казалось, что улыбался мило Тошинори, отходя назад, но сердце ныло, изнывало от тоски, бьётся внутри чистое серебро, ржавеет могучая сталь. «Ты не имеешь права находиться тут, не твоя жизнь, не твоя семья. Все чужое от корки до корки. Уходи», — с щемящей болью, головой помотав уходит в закат, напоследок сообщив:       — Мне пора, у меня еще дела имеются.       Противясь отечному желанию, к выходу из дворца идет. Словно в тумане кланяются двое восковых фигур стражников, растворяя двери, а после уже другие фигуры, ворота. По улицам, по дорогам серым, мимо серых домов шагает, в ботинки вглядываясь. Его копна волос закрывала глаза — искаженные зеркала. Взгляд чужой на нем, на бег готов сорваться он.       Знакомая дорога, знакомый дом, знакомые стены, знакомая табличка: Трактир Лесной. Сумраки готовы завладеть городом, фонаря и не светило, только огонёк маленький над магазинчиком где-то вдалеке.       «Быстрее, быстрее!»       А вот и тропа. «Ты чуть не убил её», — пророчит голос. Все, терпение лопнуло, срывается на бег. Тропа и лес. Тропа и поле. Тропа и домик вдалеке. Три стука и отдышки вздохи, надрывается сердце от мук, напористых ударов, от жутких вещих снов. Растворилась перед глазами дверь, за нею желтый безжалостный огонек и знакомое лицо наставника — отражающее все то, что ожидал увидеть он.       — Малец?       Он кивает, мужчина шире растворяет дверь, его впуская. Сорахико и причины не нужны и разъяснений никаких: почему, зачем и как.       На кухонный столик стукнули две тарелки деревянных в параллель со звоном двух стаканов. Тошинори схватил стакан, залпом выпивая. Горечь в горле застревала, лицо скривилось, стукнув кулаком по столу, он воздуха вдохнул, привкус страшный убрался ложкой похлебки рыбьей. У тебя еще работа. У тебя еще работа. Кольцо надо бы проверить. Еще магия…» С жадностью еду глотал вне себя, как будто не кормили война многие года. В стакан хлестнули вновь, он залпом выпивает, краем глаза подмечая, как наставник напротив садится, к еде и пальцем не приложившись, не спуская пытливого взгляда своего. Стоило дну узреться из-под покрова пищи, Тошинори с отдышкой откинулся в сторону, о стену оперившись.       — Ну и что поводом сослужило тебе ко мне на глянуть, мелюзга?       — Помнишь о письмах говорил? — Резко встревает Тошинори.       — Еще одно прислал письмописец? — Язвил Сорахико.       — Давненько, но не мне.       — Это как? — Удивился мужчина.       — Её Высочеству прислали, Тодороки Рей. Он терпение теряет. С Энджи пытался еще тогда, теперь на его жену…       Перебивает его на полуслове:       — Прохиндей проклятый! Ты не медом намазан вроде, хотя твоя магия дает мне сомневаться в этом. Тут даже дело не в том, что он хочет чёртов артефакт, этому проклятому стрекулисту нужна сделка, и ради неё он бессовестно готов навредить династии Тодороки, грёбаный прохвост! — Ругался мужчина на чем свет стоит, жестикулируя активно.       — Я чуть не согласился. — Тихо шепчет Тошинори, что Сорахико замолкает сразу.       — Что? — Прозвучало отрывисто.       — Мы нашли ее, когда ее Высочество замерзала заживо… Он ее лекарство отравил, спаслась от гибели она только из-за принца Нацуо. У него же магия проявилась еще тогда, отрава возбудила это и вместо лет четырех отроду, еще и года не было, как кружил снег в комнате.       Сорахико смотрел сквозь него, молчал, наконец стакан к губам поднеся, отхлебнул немного и так до тех пор, пока и капли не осталось на стенках.       — Не дай бог ты сейчас вину испытываешь. — Предупреждающе сказал мужчина, строго на него смотря. — Этот прощелыга не остановился бы, никогда, даже если ты согласишься.       Он кивнул, но головы не поднял, свое кольцо продолжая теребить:       — Мне уже тридцать три, вроде меня и считают частью их семьи, но…       — Ты хотел бы свою? — Перебивает, ложку с рыбой на ней в рот занося.       — Да, отец умер, когда мне было двадцать, мать еще раньше. Но вспоминая Нану-сан…       Вздыхает мужчина тяжко, мотая осуждающе головой:       — Не знаю, имею ли права на такие слова, но скажу то, чего раньше вымолвить не смел. Я люблю тебя и любил, как родного сына, также, как и Нана. Может я не образцовый родитель, но ты действительно стал частью моей и её жизни. Чтобы не случилось, чего бы не было и будет, я на твоей стороне и готов помочь во всем, чего попросишь. Тошинори, тебя приняли в семью Тодороки даже несмотря на чертовы статусы, ты не просто воин и учитель, ты также к их роду принадлежишь. Даже Все за одного это признал, раз решил через нее давить на тебя. Семья Тодороки защищает тебя, как и ты их. Так что прекрати прогибаться под этого мудака. И дай мне слово, что не посмеешь согласиться, что бы не случилось.       Кивнув слабо, мямлит:       — Даю слово…       — Вот и молодчина. О проклятом черте забудь уже. Carpe diem, memento mori.       Удивленно моргая, поднял глаза.       — Ну не расстраивай меня Тошинори, — Уныло пригрозил Сорахико, — Давай же, одна из Од известных, переводили же все втроем. Aetas: carpe diem, quam minimum credula postero.       Подумав маленько, слова вспоминая и переводы их, твердит:       — Лови момент, помни о смерти. Вечно. Надежду умерь. Пользуйся днем. Верь в настоящее…       — Ну вот! А теперь ступай, ворота скоро затворяются.              Тошинори возвращается во дворец тем же путем. Уже к вечеру приблизились небеса, прислуга мимо проносилась, стражники на своих местах стояли. «Обыденность» — думает, поднимаясь выше, к комнате своей идя. В голове все повторялись строки оды известной: Respice post te. Hominem te esse memento. Memento mori! Хотелось также на карете по столице ехать, слышать шепот на ухо такой после победы очередной под устраиваемыми пышными чествованиями:       — Оглянись назад. Помни, что ты человек. Помни, что смертен! — Прошептал Тошинори, стискивая в кулак артефакт на груди висящий.       Топот детских ног раздался из-за спины, обернувшись, маленькую головку видит, спрятавшуюся за одной из многих тумб коридоров с вазами, наставленными поверх. Девочка мило моргала своими белыми ресницами, смотря на него с синевой морей в глазах. Малышка улыбалась к нему идя на ножках небольших:       — Дядя Тоши! — Обнимает Фуюми его ногу, сжимая ручонками штанину.       — Здравствуй, моя маленькая принцесса. — На колено одно садится, приложив к сердцу руку, кланяется перед ней. Улыбку на губах удержать невозможно, при виде платьишка пышного да белого исшитого синими снежинками. — Где твой брат, миледи?       — С дедой. — Указала на другой конец коридора пальчиком она.       Он кивнул.       Девочка покружилась вокруг оси, демонстрируя красочный наряд. Наблюдал за этим представлением, погрузившись в мысли пустые, приближённые к трансу. Мило улыбался, но все внутри затихло. Смотря в эти глаза, он мог сказать о них одно: Как у отца. Девочка посмотрела с грустью на него или ему так показалось. Вдруг увидел он в них просто отражение свое?       Фуюми хмурится, его дергая за рукав, твердит:       — Пошли играть! — Хмурость сменилась за секунду на улыбку яркою, к удивлению, его.       Показалось ему тогда, что из всех, кто был, только маленький ребенок понял, что обрамляло чувство его. Он знал. Не увели его бы в детскую комнату, расплакался бы там. Может не по-мужски, не приемлемо для война, в этих суждениях уверен Тошинори, да и сам следует им.       Девочка рукой указала на ковер, и он, не спрашивая, садится, наблюдая, как принцесса к сундучку подбежала, коробочку доставая. Из неё появляются две аккуратные куколки бумажные, у обеих кимоно надето: Белое с синими узорами, а также голубое. «Две сестрички», — вспомнил, улыбаясь, беря одну из в руки, со словами Фуюми: Возьми. Она подсела рядом, щебеча, двигая фигурку так, словно та подходила к другой:       — Я есть хочу.       — Имото, тебе как всегда кудзумоти? — Хихикает Тошинори, вспоминая, что именно это лакомство нравилось Фуюми.       Что среагировала сразу с сияющими глазами, взвизгивая:       — Да, да, да! Люблю, коджимоти.       Дверь впереди раскрывается, заставляя его поднять глаза на девушку, стоящую там.       — Фуюми, милая, пора есть… О Тошинори, здравствуй, не думала, что ты вернулся уже. — Рей улыбается на руках покачивая Нацуо, у которого на удивление щеки имели легкую розовинку. «Только Энджи согрел видимо».       — Здравствуйте, ваше Высочество. — Он встает на ноги, кланяясь.       Девочка на ноги подскакивает, на пол куклу бросая в спешке. Тошинори подбирает её, сразу назад в коробочку кладя.       — Коджимоти, коджимоти, коджимоти! — Прыгала принцесса маленькая вокруг матери своей, притоптывая ножкой.       — Конечно, дорогая. — Рей встряхивает белые волосы дочери, на него взгляд поднимая: — Присоединишься, Тошинори?       — Если можно только…              * * *       — Весточка последняя шесть годов назад была, это странно. Я не думаю, что стоит мне… — Обеспокоенное нашептывал он.       — Яги-кун, спокойней будь, затихнул тот и делов то нет. Тебе стоит ехать, раз уж решил постранствовать, чего времени то терять? — Мамору по плечу его похлопывает, не давая развернуться. — Ты же не думаешь, что ты — единственный воин в округе да империи нашей? — Посмеивается мужчина.       — Конечно нет, ваше Величество.       Тошинори оглянулся, в последний раз пожимая руку королю, выходя из зала тронного. «- Ты не можешь вечно на одном месте сидеть, выезды по делам не считаются за путешествия!» — хмурился, противостоя желанию остаться. Он хотел верить ему, со страстью и томлением души человека, что восемнадцать лет сослужил при дворце, пятнадцать из которых вблизи королевскому семейству. Знание, что он трудоустроен там, что он воин бравый, успокаивало. Так как это — его пристанище.       Обернулся на мгновение, на фасады, на эпицентр апофеозов и излишеств, дальше двинулся, все дальше от дворца убегая. Все мысли и чувства ненужные словно градом обрушились на голову светлую, пожирая раздумия его.       Его следующая станция была понятна сразу: домик маленький в лесу, подальше от глаз чужих, куда не пробраться чужаку нежеланному.              Стучится в дверь несколько раз, прислушиваясь, не идут ли шаги, но щеку один ветер гладил, листочки рядом пронося. Подождав секунды две, приоткрывает дверь, спрашивая вполголоса:       — Сорахико-сан?       Храп резкий уши режет, заставляя тише в доме шагать, к комнате направляясь. Мужчину он находит с книгой, раскрытой на коленях, верх дном лежащей. Сам же наставник носом шмыгал, скрестив руки на груди, свесив голову вбок. Только ближе подошел, как вскинул голову мужчина, на него смотря в оба глаза, что он прям отшатнулся, вздохнув громко.       — Привет, какими судьбами? — Спрашивает сонно Сорахико, в свое положение возвращаясь, только голову уже в другой бок откинул.       — Я просто уезжаю и пришел…       — Уезжаешь? — Восклицает удивленно, приподнимаясь с кресла, сон как рукой сняло. — Удивлен, вот честно.       — Да сам удивлен. — Почесывает голову стыдливо Тошинори.       — Куда направляешься? — Встряхивает пыль с плеч своих мужчина.       — Пока не знаю точно, хочу по городам поездить, посмотреть, что да как.       — Неужто по работе?       — Нет, я сам решил себе отдых устроить небольшой.       — Вот и хорошо, а то на месте одном торчишь. Как я понимаю, ты прощаться пришел, малек?       Мужчина руки растопырил, но стоило ему только обнять наставника, как его прическе конец пришел. Сорахико схватил, макушку кулаком теря. Пытаясь вырваться, он смеялся от слов:       — Кто-то да птичкой свободной стал, а как же я? Меня старика одного оставишь, наглец! Кто мне будет со стола дворцового вкусности таскать?       Тошинори охает, улыбаясь, спрашивая:       — Тогда, хотите со мной поехать?       — Точно нет. Терпеть не могу путешествовать.              Остановка, следующая: ларек цветочный. Оттуда несло множеством благовоний. Его запрос был прост: сакура. Весной такой заказ получить проще простого, тем более от человека с магией растений. «Да здравствуй благословенная иллюзия!» Цветки гуляют по рукам девицы, от прикосновения оживая, под ажурными крышами стеклянных витражей. Завитки лоз плыли с потолка, обволакивая помещение с ног до головы. Букет из веток аккуратных и цветков розовых в руки попадает его, только звякнули монеты о стол.              Пути его закручены, казалось, воин мигрирующим стал, и метался, не найдя своего места в этой мозаике разноцветной. Люди, озабоченные житейскими проблемами, носились по кругу, создавая в глазах помехи. Он последовал примеру листочка, катившегося по ветру словно на санях, кружа туда-сюда поддаваясь людским несчастьям. Листик несся вперед в противоположную сторону от одинокого домика в лесу, приводит к дороге, что ввела из столицы в другие города. А может и наоборот, именно она вела назад в столицу.       Наступает тихий вечер. Тошинори карту поправляет в руке, пальцем ведя заковыристым путем. Скитальцем может пора стать? Или давно им стал, но боялся признавать, на месте оставаясь. Пусть и вокруг так тихо и уютно, но в душе буря назревала. Ветер в спину бил прохладный. «Нам с тобой попутно», — говорит ветрам, за ними поспевая. Миг спокойствия и мрака бесконечен. Остался только он и ветер на душе. «Только мы одни. Даже если боль нещадная мешает в ногах моих».       Тропа и лес обрываются очень резко. Абсолютная глушь, где все заросшее временем и не касанием руки людской. Только образовывается в красоте природы смерть — пустошь огромная, словно поле целое. Именно так все это и выглядит.       Без жизни. Без существа. Без памяти о тебе.       Ступает он на землю, а та и не земля, а сажа, прах. Одинокий кустик в центре апофеоза битвы был нетронут смертью, не попал в лапы Мефистофеля.       Туманом затянутая пустошь пропитана тьмой, лишь света отголосок остался в лучах луны, полосами расчерчивая небо. Сколько времени он тут стоит? Да кого волнует. В его руках букет, на окраине мира стоит уже выросший мальчишка, поникнув. Ветер трепетно, ласково утешает, листик под ногами розовый летит. Тут то и сдвинулся, оставив букет, ступает прочь, боясь обернутся, боясь того, что глаза сотворят с ним, если увидит кого-то память злая.       Ведь память — злая штука. Вспомнить едва ему, девять лет прошло. Возвращается на ту площадь, костюм бел на нем, на шее артефакт, совсем молодая девушка хватает его за руку, крича какую-то небылицу.       Рык в глуши, — показатель жуткий, напоминание, что поспешить пора.              Город не так далеко от того места, не так далек и до столицы. Входя в город в пелене ночи, оглядывается вокруг, никого. Здесь всё вымирает в тени, просыпаются существа злые, вдали туманной тлеют окна его пристанища на ночь.       В кровать улёгшись, в окно глядел, уснуть пытаясь. Таверна шумна, снизу лепет, песни и музыка играли.       Просыпаясь, встает с постели сразу, разминая мышцы спины и рук. Еще и рассвета не было, а он сумку большую на плечи вещает, выходя из комнаты, на стойке ключи оставляет. Таверна тишиной удивительной наполнена. Ему нужно было двигаться дальше, но он собирался тут оставаться до обеда, прогуляться. Проверить город на устройство.       Который год шли разговоры у них с Энджи Тодороки на этот счет:              — Что думаешь по этому поводу? — Спрашивает Энджи, облокачиваясь о стол.       — Я согласен, да и сам народ твердит, что в столице небезопасно уже столько лет и зим, да и этот черт, прохиндей проклятый, во дворец пробирается, как просто заходит в гости, что уж говорить о городе самом…              Тошинори хотел, как и те приезжие, проникнуться ансамблем архитектуры, погрузиться в гипноз на интересные экспозиции и панорамы глядя. Но не мог. Кусая бутерброд, по очередной узкой улочке идет. Сразу за мостом виднелся художник, выбирающий выгодный ракурс, чтобы картина вышла сказочной и главное продаваемой. Мужчина, похоже одногодка ему самому, все ближе становился с каждым шагом Тошинори. Он с интересом подходит за спину ему, заглядывая на работу, ахая, очарованный игрой теней и цветов. Так написано, что в воздухе, подобно птицам, витает магия. Его окинули проницательным взглядом, руку протянув, улыбнувшись широко:       — Тэкуми Такаги. — В голосе почтение так и слышалось.       Недоумение на лице отразилось у него, удивленное моргание и пожатие руки в ответ:       — Тошинори Яги. — Кивает судорожно сонной головой.       — Я знаю. — Тон уверенный такой, сомнения оставляет в голове.       Тошинори удивлено охает, брови вздернув:       — Знакомы?       — Нет, но кто не знает вас? — Руку разжимает, кисть и палитру хватая вновь.       Стыдливо уголок губ приподняв, вспоминает, что уже давно, не просто часть артиллерии пехотной. Этой игрой цветов художник преобразил улочку в нечто. Ближе подойдя, рассматривал он куски, что уже были закрашены на небольшом листе.       — Это иллюстрация для романа. — Самодовольно подмечает Тэкуми, сложив руки на груди, улыбаясь.       — О, прекрасно, наверное, работать с книгами одно удовольствие, особенно когда ты первый текст видишь?       — Да, столько эксклюзивов мои глаза, намного раньше других, улицезрели. Жаль, реальность не может превзойти вымысел, тем более в плане страстей, любви и женщин.       Мужчина протягивает ему маленькую бумажку с именем и адресом, продолжая:       — Я бы и вас хотел бы, да на полотне, запечатлеть, вы так будто и являетесь светом, такое редко встретишь. Только не сейчас, что-то да терзает вас, месье, а мои работы почувствуют такое сразу. Я бы хотел вас написать, когда никакого бремени не будет стоять на пути свечению.       Взяв листок, спрашивает, посмеиваясь:       — Надеюсь не для страниц романов я потребуюсь?       — Все в ваших пожеланиях, а так, я просто услугу оказываю в запечатление времени на листах. Но бремя на свету, не то что любит кисть.       — Благодарю. — Недопонимающее острекает Тошинори, аккуратно визитку переворачивая. — Надеюсь это бремя исчезнет. — Пообещал он с неуверенностью в тоне       — Ничто не пропадает бесследно.       Кивнув, согласился он. Пока на деле не понимал в этом ничего, точно также, как и в речах долгих о матушке судьбе.              Дальше направился, тропой иной. «Не дай бог сектанты есть, — его прям передергивает от мысли гнусной, — Хуже только сатанисты и оккультисты… Так, еще один круг, обед, и можно выдвигаться». Расписание простое, заморочек не требует, в отличии от осмотра. Быть может кто-то скажет: — Глупо таких днем искать, это ночные твари. Но практика показала, что дела наоборот иначе состоят, половина из них далеко не темные маги, да превозносят темных лидеров, но и светлых не исключают. Темные получают силы из ночи, праздники используют для обрядов, но ловить легче днем людей, ведь ночью и другая тварь шастает, за них работу делая.              Осмотр окочен, по дороге, меж полей овесовых шагает, с двух сторон — стена высокая, в его пол роста. За спиной тяжесть сумок, брякает кружка металлическая, ударяясь о застежки.       Вдруг кто-то окликает со спины его, обернувшись, колесницу видит с одною запряженной лошадью. Удивленно помахал активно махающему парню с яркими желтыми волосами, остановился. Рядом с незнакомцем еще двое парнишек было: черноволосый и со светло-голубыми волосами. Те подъехали ближе, красноглазый, златовласый парень говорит:       — Вас подвезти милорд? — Снимает невидимую шляпу с головы в манере галантной, к груди прижимая.       — Ты перечитал иноземных книжек, Хизаши, чтоб так звать честной народ. — Закатывает глаза парень с черными волосами и глазами.       — А куда вы направляетесь? — Подключается к диалогу третий юноша.       Потерев затылок, Тошинори усмехается, скромно говоря:       — Честно, без понятия, куда дорога направит, желаю путешествовать по городам, проведать все.       — Неужто приказ свыше? — Спрашивает Хизаши.       — С уверенностью говорю, что нет, скорее личные помыслы.       — Раз уж мы, как и вы, скитаемся в поисках может с нами прокатитесь? Мы тут в один из ближайших городков катим, газеты развозить.       — С радостью.       Он запрыгивает к ним, сумку положив к остальной горе вещей:       — Тошинори Яги. — Представляется, хоть и понял уже, что и ненадобное решение.       — Хизаши Ямада. — Протягивает руку энергичный юноша, Тошинори пожимает её, кивая.       За ним следует и голубоглазый, вслед протягивая руку:       — Оборо Ширакумо, сэр.       — Шота Айзава. — Шепчет, не поворачиваясь черноволосый парень, поводья в руках сжимая, давая приказ коню шествовать.       Хизаши хитро глянул на друга, говоря:       — Знаете, наш друг кроток и очень скромен, а на деле хотел бы жутко свою магию попробовать на вас, узреть как же вы преобразуете её. Ведь нам известно всем о вас.       Ему даже газету в руки протянули, показывая строчки про него и удивительную магию, ступор на лице ясен сразу, но Хизаши продолжал:       — У него она действительно занимательная, не зря потратите свои силы.       — Я заинтригован… — С честностью ребенка выразился Тошинори, ребенка, который и не познал еще слово лжи и искусства обмана.       — Оборо, подержи поводья… — Шепчет угрюмо юноша, слезая с места кучера, напротив него садясь. — Моя магия аннулирует чужие, кроме внешних проявлений по подобию крыльев.       «Действительно необычная магия».       — Вы готовы?       Тошинори кивает, приподнимая руки слегка, готовясь.       Глаза после моргания мгновенно алым налились, волосы, средней длины, приподнялись локонами вверх, левитируя. Тошинори вздыхает глубоко, чувствуя приток магии к глазам. Они смотрели друг на друга, не моргая, что глаза болели и не могли двинуться в сторону.       Прищурился паренек, не в силах до конца закрыть глаза, на нижнем веке слезинки образовались с шепотом тяжелым:       — Я не могу закрыть глаза…       Ямада оперативно встал между ними, наконец дав им закрыть глаза, мыча болезненно.       — Прости, походу моя магия решила наоборот активировать твою магию, из-за чего казус неразрывного круга вышел…       «Сейчас капилляры лопнут», — Закрывая изо всех сил глазницы ладонями, мотал головой, пытаясь дымку убрать из них и звездочки белые.       — Ничего страшного, зато проверил, что случится… — Не громче него пробурчал паренек.              Едут они так долго, что только к вечеру следующего дня по обходным дорогам к стенам одного из городов подъезжают. Городок меньше тех, куда до этого заезжали.       Разрывая сумерки, колесница перед закрытием ворот въезжает. Раскрывается поселение в тусклом свете фонарей, словно лепестки цветов в рассвете. Но Тошинори знал, что ветер нес его запах и свет назад в столицу, что перед лицом неизбежности, утешается в объятиях спокойствия, пока есть шанс.       Конь еле как топчется по камням дороги, потихоньку двигаясь в глубь, пока за спиною закрывают выход.       — Я, наверное, пойду… — Хватая сумку, зевая, шепчет он.       — Спешка то куда? Мы только въехали за городские ставни. — Спрашивает удивительно бодро Хизаши, сидя на месте кучера.       — Да, все же мне б ночлег найти успеть, да и кое-что проверить.       — Тогда удачи Тошинори-сан.       Останавливает колесницу парень, наблюдая за тем, как торопливо спрыгивает он.       Едва коснулись ботинки земли, спохватился, чуть вперед не упав из-за тяжести сумки и сонливости. Пожав руку Ямаде, прощается Тошинори и с парнями, тихо спящими на мешках больших. Парни начали медленно удаляться от него со светом фонаря, оставляя его стоять на дороге. Вокруг царила тишина. Не шелестели листья на деревьях, молчали голоса и птицы. Вымерло это место в тени. Но свет в паре окон не дает ему удручаться. Ночь казалось была темнее, чем обычно, город повяз в сероте тонов, унылости цветов и лиц.       Путь его не долог, вывеска дает понять место назначения. Заходя в одно из пристанищ для таких как он, встречает его мгла пыли, летающей в воздухе, а также свет терпкой свечи.       — Чего надобно, милок?       Хриплый женский голос раздался с кресла, а у нее в руках свеча потрескивает, сверлит глаза Тошинори.       — Мне надобен ночлег. — Осматривается Тошинори, ближе к старушке подходя: — У вас табличка висит, что есть комнаты свободные.       — Верно, только бы ключи найти, милок.       Тяжело вздыхает бабушка, пытаясь встать с кресла. Тошинори сразу наровит ей помочь, но та отмахивается только. Женщина к сумочке своей шаркает, роясь в ней, качая головой:       — Прости меня, сынок, меня старую бабку.       Перебирая связку, маленький ключик находит с циферкой ржавой 6, трясущимися руками отцепляя его.       — Благодарю. — Принимает он предмет, кланяясь, приложив кулак с ключом к сердцу. Достав из кармана рюкзака монеты, спрашивая: — Сколько с меня.       — Да сколько дашь, милок.       Улыбнувшись, все что достал отдает, кивая головою на благодарности и пожелания старушки. Но не стал подниматься выше по лестнице узкой, а к выходу пошел.       — Куда ты идешь? — Спрашивает заинтересованно женщина.       — Прогуляться хочу перед сном.       Улыбнувшись, выходит за стены небольшого домика, но зато высокого, в три этажа, кривых немного, да с изогнутой крышей. «Надо по районам и окраине походить, как раз время нечестии настал.       Ходя кругами да подворотнями, заглядывая в каждую темень с артефактом, сияющим златом, он нашел одну грязь, пару бродяг, спящих под покровом неба, а также кошку, бродящую по крыльцу одного из домов. Времени знатно прошло с того момента, как вышел из усадьбы старушки и до того, как вернулся назад, поднимаясь ввысь по ступенькам. Шестая комната, и валится уже с ног, скидывая сумку с плеч. Спина почувствовала покой и желанную легкость. Комнатка совсем малютка, даже нет светильников, только свеча, почти истекшая до фитиля в тарелочку. Доставая из пакетика трутницу, фитиль повядший зажигает, чтоб спалось спокойней.       На утро следующее, встав, оставив сумку на полу, сменив наряд и мешочек на пояс привязав, на улицу двинулся. Близилось время к обеду ближе. «Вот это я поспал конечно». Задача его проста — проверить город на обустройство.       По улочкам идя, наблюдая за людьми, немногочисленными в рабочий день и час, напевал мелодию тихую. С ноги на ногу перекатываясь, в окно заглядывает, милую семейку видит: мать и сын за столом сидят, рисуют. Женщина наклонилась, парнишка что-то сказал ей, поцеловала в лоб, улыбаясь.       Мимо идиллии пройдя с апатией на лице, ступает дальше, за угол заворачивая. Эта протяженность улиц голову мутузила, кружить туда-сюда, знаки искать, думать куда пойти, — все это, на удивление долго, муторно и тяжело.       Центром этого городка являлась площадь, а от нее развилки шли заковыристые, высокие дома с узкими проходами. Тошинори полубоком обогнув юношу, ступает дальше, по дороге лабиринтов непроглядных, где одно небо видно. Выйдя к забегаловке одной, заходит туда пообедать.       Дальше путь его обратен, с одним лишь изменением: случился короткий диалог с милой официанткой в платье голубом в кафе другом. Уже вечер подошел, ему в пристанище скитальцев пора ступать. Ночь летит быстро и без снов, утренняя рутина: тренировки и бега по окрестности приводит его к воротам, где вдали виднелся, за полем колосьев, лес красивый, расстелившийся кругом, горизонт заполонивший.       Не думая, туда спешит Тошинори, желая проверить лес. Ступил из колосьев, в лес попадая, а там совсем рядом маленькие красивые цветы, что пестрели цветами разными, на них маленькие сияния красоты сидели. Феи звенели, как серёжки, маленькими ручками махая, хихикая. Опустившись на колено одно, он девицам машет, улыбаясь. Те сразу на него глазки-бусинки обратили свои, взлетая с лепестков. Вокруг его оси красавицы летят, щебеча звонко на приволье:       — На солнышко похож! — Очарованно одна из них пропищала, ладошкой аккуратно касаясь его волос.       Мило улыбнувшись, он благодарит за комплимент, встает, дальше направляясь опушку исследовать, оставив позади фей.       Его не встречает никто, кроме кустов, деревьев, ягод и трав различных, поэтому он быстро возвращается назад к воротам. Прогулка достаточно долгой была, что живот скручивало от просьб и необходимости еды. Закат на город и стены высокие падал, сообщал, что стоит заканчивать это. «Время нечисти скоро найдет на мир», думал Тошинори, к знакомой витрине идя, уже приметив ту девушку в платье голубом и фартуке.              По площади идя возле ларьков, на рынке продукты искал. Только монеты за пару булок продавцу протянул, как уши улавливают знакомый, громкий, бодрый голос:       — Газеты! Тут все, что вы не услышите, идя домой от людей других, от проходяг. Детские переведённые рассказы иноземные, новости и интересности народа. Окрикивает Тошинори их:       — Ямада, Айзава и Ширакумо! Какая встреча. — Подойдя к ним, он на стопки смотрит в руках у каждого из парней. — Долго уже стоите?       — Здравствуйте, Яги-сан, да с утра еще, сначала у здания того стояли, — Указывает пальцем Ямада. — Вот решили прям в центр перебраться, тут гораздо больше берут.       — Как вижу, Ямада, ты все больше и больше переводишь текстов? — Ухмыльнулся он на явное смущение парня.       — Да, он покоя не дает нам с редакцией, оформлением и печатью новых экземпляров. Пресса времени не ждет, а жить то самому некогда. — Отвечает Айзава, поправляя в руках бумаги, одну доставая из них, давая её прохожему за монету, сразу пряча её в мешочек.       Доставая деньги, грустно кивает на слова парня Тошинори:       — Я возьму одну.       Положив в руку Айзаве, ему отдают газету тонкую.       — Надолго вы тут? — Подключается Оборо.       — Пока не знаю. — Улыбается он слегка, смущенно пожимая плечами. — Поживем увидим. Ладно, я пойду.       Помахав рукой, удаляется.       Тошинори Яги прекрасно знал, куда дороги его следуют: к той милой забегаловке, к той милой даме. Идет ужинать туда в третий раз, сразу после занесения продуктов на дом временный.       Фасады здания были украшены двумя плакатами, нарисованными самолично девицей, на обоих было название кафе: Путь судьбы. В лабиринте домов и улиц Тошинори еле как да приметил его. Стоило звоночку прозвенеть над дверью, слышится девичий голос мягкий:       — Здравствуйте, Тошинори-сан, неужто для вас, как и те два дня, Сукияки? — Улыбается мило девушка.       — Вечера доброго, Кийоми Кикути. Да, вновь Сукияки, что-то да тянет к говядине. Мясо у вас отменное.       Садясь за стол, он наблюдает за тем, как девушка быстро за стойку побежала, в окошко маленькое повару заказ диктуя. Она быстро возвращается в зал, ближе к столику его подходя.       — Ты родилась тут или переехала? — Поинтересовался мужчина.       — Я родилась в деревне тут поблизости, переехала сюда к восемнадцати годам. А вы?       — Я из столицы, там и родился.       — Не удивлена. — Хихикает Кийоми, прикрыв блокнотом нижнюю часть лица: — Что еще можно было ожидать от дворцового война?       Тошинори кивает, соглашаясь.       — Белый цвет тебе идет. — Подмечает он, наряд новый осматривая.       — Правда? Я рада. — Смущенно протараторила девушка на платье свое глядя, с пышной юбкой по колено и приталенным верхом с пуговицами.       — Не хочешь прогуляться завтра? — Спрашивает смущенно он спустя минуту, наконец с силами собравшись.              Тошинори возвращается в коморку в приподнятом настроении, уже близилась ночь, ворота закрылись совсем недавно, на улице почти не было народу, только мотыльки над фонарями все кружили, танцевали. В комнату входя, в рюкзаке роется, ища тот костюм, что давно покупал еще. Едва нашел, на стул кладет, в постель ложась.       Костюм действительно изысканной красоты, одевал его как мундир на мероприятия почетные, убрать накидку — и уже наряд к свиданию готов.       Просыпаясь, подтягивался сонливо, рукой нащупывая костюм, в поисках часов карманных. Но пальцы нащупали худшее, взглянув на это, поседел, как показалось ему. На стуле с его одеждой это чудо лежит, что тремор в его руках создал. Письмо. Этот чертов конверт! «Сколько ещё?!» — отчаянно взвыл Тошинори, подскакивая к стулу.       «Черт, черт, черт».       Не успев открыть еще, вещи собирает оперативно, зная, что ничего хорошего нельзя ждать от этого прощелыги Мефистофеля.       Руки раскрыли конверт с изображением ангела и распятия перевернутого. А текст внутри гласил:              

Ведь фальшь заразит цветок, белый красным станет, утонет где-то слава.

Ведь вода огонь погасит, кровью окрасятся снежинки, две пули бахнут, напугав.

Сколько же еще мне ждать придется?

Страх подавляет волю, может боль— вечностью восстанет?

Смерть семейки родовитой — согласием восцарит?

Сколько же терпеть то можно?

Знаешь…

Я потерял терпение.

      Тошинори попятился назад, запинаясь, отбрасывает от себя листок проклятый:       — Мерзавец. — Эти слова объясняли все произошедшее сильнее, чем содержание чирканий пера по листу. «Написано кровью!» — как мерещилось ему.       — Как он смеет?! Сволочь проклятая! — Кричит он, окончательно начав бегать по комнате, собирать все то, что недосложил.       Едва решился выбежать, как возвращается, злосчастное письмо засовывая в карман. Смешаны мысли с проблемами, круг за кругом по аду за ним бегут. Руки хватают артефакт, а губы двигаются зло, твердя:       — Animam salvam, move me ad palatium mittendo!       Вокруг окружают его деревья, зажимая меж стволов и кустов. Никакой комнатки номер шесть. Испуганно глаза распахнув, мотает головой, судорожно повторяя: Animam salvam, move me ad palatium mittendo. (лат. перевод: Спасите мою душу, отправьте меня во дворец!)       Секунда и пропали заросли и лес. Теперь народ и уличка малютка перед взором его, он даже узнает её: он день назад проходил по этим камням дорог. Руки трясло от не понимая. Никогда еще не использовал это заклинание телепортации.       — Ad palatium!       Ничего, он у берега озера стоит, никаких людей подавно не было.       Тревожность открывает раны, туман ноги устелил. «Укройте меня поскорей. Да во дворец отправьте!» — ругается про себя, на амулет смотря, а тот подмигивает. Нервные клетки испуганы, а страх подавляет волю, но боль порождает действия — это вечность замкнутости круга.       

Смерть семейки родовитой — согласием восцарит?

             — Да во дворец, чертовый ты камень! — Кричит отчаянно, на бег срываясь, побежав по тропе лесной, от озера убегая: — Animas salva, move me ad palatium mittendo! Ну хоть в столицу, прошу тебя!       Он чуть не врезается в стену одного из домов, крутит головой, рядом мост, никакой тропы. Тошинори узнает место по картине художника перед глазами, всплывшей в памяти. Стук копыт и треск колес, взгляд на мужичке-кучере прилеплен, пальцы тянутся к карману, горсть монет схватив, кидает мужчине незнакомцу, кричащему что-то, пока он лошадь отцеплял, но тот успокоился за раз, только еще докинул к ногам его мелочи монет. Запрыгнув на коня, поводья в руках сжимая, вспоминает все учения катания верхом, по улицам скача, крича, чтобы народ расступился, да по шире.       Въезжая в столицу, к центру едет мигом, с испугом от лиц народа и перешептываний. «Черт, быстрее!» — кричит себе, заставляя лошадь скакать ко дворцу. Только спрыгивает с коня перед воротами, как маленькую щелку открывают для него стражники, преграждая путь любопытным и обеспокоенным людям. Не обращая прежде внимания на разговоры во время езды, прислушивается впервые. Легкий всхлип и беспокойный тон:       — Правда ли то, что молвят? Мамору Миролюбивый беден как Иов… Кому же занимать престол? Иль как Лазарев у ворот прилечь придется снова нам?       Бог, желая доказать истинную добродетель Иова Сатане, лишил его всего, но Иов остался благочестив.       Двери закрылись. Глаза распахиваются, на охрану глянув, раздражается, ведь те отвели глаза, дав понять, что наихудшее случилось.       Со всех ног, запинаясь, Тошинори бежит. Тёплый свет, что струится из глаз слезами страха и вины, накрылся. А в голове одна единственная строчка мантрой нескончаемой звучала: Смерть семейки родовитой согласием восцарит.       Вбегает в тронный зал, окрикивая хоть кого, но там пусто. Ноги по лестнице несутся на этаж знати и семьи самой. Дверь каждую раскрывая, не находит абсолютно никого. Подбежав к концу коридоров, открывает одну из дверей. Замерев в проходе, шепчет удрученно смотря на представление перед собой:       — Энджи…       Парень сидел один, склонив голову над коленями, его верх был гол, только бинт окутывал плечи и глаз один.       Его перебили, не дав закончить, шепчет принц еле слышно, на подобие простого вздоха:       — Уходи.       — Сэр… — Боязливо спрашивает, шаг вперед сделав и руки подняв.       — Я сказал, уходи! — Кричит, срывая горло, Энджи, закрывая лицо руками.       Тошинори передергивается, тотчас же покои закрывая. К двери прижавшись головою, бубнит:       — Прости, прости, прости меня.       Так обидно все не понимать, но случилось что-то да такое. В глазах темнеет. Вдруг всё куда-то делось, ушло навеки и не вернется, по тропе ступив.       Скандировало только два слова Сатаны: Я пошутил.       «Пожалуйста. Пошути так надо мною просто!»       — В следующий раз я возьму наживу и побольше. — Красноглазый, казалось, прям перед ним расселся.       Хоть и на деле только коридоры впереди виднелись.       — Черт его побрал, ведь взял!       Отпрянув от двери, словно ото огня, вниз спешит. А кипиш так и переполняет этажи пониже, суматоха та еще, что глаза теряются, не зная за кем же уследить. Только один из дворцовых служащих проносится мимо, хватает за рукав его, останавливая, грубо спрашивая:       — Где Рей? Дети?       — Сэр, её Высочество и дети у доктора, те получили…       — Славу богу. — Облегченно вздыхает он. — А Мамору, он тоже с ними?       «Пожалуйста, пусть просто ранен…» — взмолился небесам воин бравый.       Парень тут же замолчал, испуганно смотря на него.       — Сэр, он… — Начинает подбирать слова шепотом парень, а глаза то бегали. — Его не успели даже отвезти…              — Это ты виноват…       На кровати в комнате своей сидя, он письмо в руках держал.       — Пообещай никогда не соглашаться… Да пошел он, пошли они все. — Сопя носом, голову склонил, руку ко лбу прижал, будто молясь: — Жил на свете воин бравый, светлый витязь удалый. Не боится ничего, от смерти ускользает, сколь бы ран не получал, меч над головою вознося, победу окликал. — Тихо шепчет он под нос, всхлипывая. Вдруг расхохотался тихо: — Да какой я воин то? Быть может и былых времен. Всему же конец и начало есть. Закончились сказания пророка.       «Они смотрят на меня — я смотрю на них. Не вижу никого — они ни того, кто спасает. Все за одного словно хочет высосать всю кровь, до смерти доведя и мук».       До плеча Тошинори осторожно дотрагиваются. Поднимая голову, видит никого иного кроме Энджи. Спрятав бумагу в карман, он подвигается, давая место сесть.       — Мне надо короноваться. — Резко сказал Энджи, присев рядом.       — Когда? — Не задумываясь спрашивает.       — Сказали, как можно скорее. Нельзя престол оставлять без правителя… Ну так мне сказали вельможи при дворе. К тому же я единственный наследник, так что один я претендую на него… Если только не позарятся на трон.       Низкий и тихий голос прищуриться задумчиво заставил, в глаза другу глянув, спрашивает:       — Не хочешь становится королем?       — Не знаю, это резко слишком, отец и так говорил, что я должен занять его скоро, но он сам хотел мне его передать! А не чрез смерть свою… — Замолчал мужчина на минуту, но продолжал после паузы мучительной: — У Шото лицо замотано, толком даже видеть из-за повязки не может. Ему все лицо в мясо обожгло. У… Да черт, все увечье получили, мне пуля вообще чуть в голову не ударила, еле увертелся, сказали, что мышцы повредил, но глаз не задел. — Сердито говоря, указывает пальцем на повязку на лице.       — Прости я…       — Но шанса мы ему больше не дадим, верно? — Злой оскал граничил с ухмылкой, пока глаза голубые все грустны.       Хватая за руку его, Энджи сдирает рывком перстень с пальца, зажимая в руке своей, из которой пламя разорилось обжигающее щеки, оно долго не потухало. До тех пор, пока принц не успокоился, говоря, возвращая артефакт:       — Поджарь его задницу как следует. — В его руку, пожимая ее, вернули кольцо.              Тошинори пальцем аккуратно подцепляет бинты самого молодого из детей, Шото Тодороки, открыв один из более уцелевших глаз, яркая голубая радужка показалась и уставилась вперед, на родителей своих смотря. Удерживая на руках малыша, он и за другими детьми следил, стоя с ними у одной из стен, что ближе всех и к выходу, и к двум особам царским.       Рей шла, под руку взяв аккуратно Энджи, по ковру шагая. Дыханье затаили все, наблюдая за парой. Будущий король прекрасен, голубоглаз, сверкает своим плащом с червонным золотым огнем герба их семьи родовитой. Сияет пламя золотое в локонах алых, когда бросает свет на него лучи. Королева не менее изящна в белом платье длинном идет, усыпанном блестящими камнями, создавалось ощущение будто она и сама хрусталь создала из льдинок магии, как украшение свое. Они шли к двум тронам и хранителю корон, никто не смел и шепнутся в зале. Столько народу собралось, что мест для всех не хватило.       Хранитель начал вопросы задавать. Пока пара на одно колено встала перед ним, склонив голову и покорно отвечая. Тошинори видел, как волновался Энджи, его пальцы перебирали край рукавов костюма, даже языки пламени сверкали, но Рей смиряла их холодом своим, поглаживая ладонь супруга, посматривая на него своим взглядом сероглазым, успокаивая мужа.       С наследника вопросы перешли быстро к Рей Тодороки, но к ней намного меньше обращались, часть от массы того, что задавали Энджи. Закончив, хранитель голову поднял, улыбаясь слабо к народу обращаясь:       — Угодно ли вам, что Энджи Тодороки и его супруга Рей Тодороки, становятся вашими правителями? Возражение имеются?       Молчали все, ответ был дан, и хранитель корону в руку взял, сначала на голову Энджи аккуратно положив, а после и вторую на Рей.       Пара встает на ноги, поворачиваясь к людям, кланяясь слегка, под слова хранителя:       — Да здравствует его Величество Тодороки Энджи и её Величество Тодороки Рей.       Все встали, кто сел, и начали скандировать, когда новоиспечённые Король и Королева сели на два трона позади.              — Да здравствуй, его Величество. — Кланяется Тошинори, руку к сердцу приложив.       Смех слетает с губ от ругани Энджи:       — Да отбрось это, Тошинори. — Смущенно отсылается парень. — Я не за этим пришел к тебе.       — Знаю, знаю, тебя защита тревожит. — Более серьезно произнес он, ближе к Энджи подходя.       — Нужно со столицей разобраться и с другими городами… — Вздыхает тяжко мужчина. — Долго это, конечно, будет.       — Не то слово. — Тошинори задумался, в стену за Энджи смотря. — Думаю стоит начать с выявления проблем, а уже после разбираться. И с этим белобрысым тоже.              По улицам шагая, по сторонам головой мотал. Вокруг народ, выходной день, да и праздник состоялся в честь нового правителя. Все те же дома, таверны, рынки, или базары, даже улочка ведьминская все та же. «И как понять, что не так?» — уныло думалось ему, обходя по окраинам и центру уже в который раз.       Собака лает, мимо пробегая, на глаза мусор в одной из подворотен попадается. Это не особо цепляет, такое на каждом шагу, куда не глянь. Вдруг за следующим поворотом, из-за крыш, виднеются верхушки деревьев. Понимание, куда идти, приходит мгновенно.       Не так много времени и минуло, как до домика дошел. Постучавшись в дверь, он входит, осматриваясь. Из дома послышался голос недовольный:       — Только церемония закончилась, а ты уже тут!       Тошинори замер, не зная, что сказать, когда мужчина вышел из комнаты другой, на него смотря оценивающе. Сорахико мотает головой, опираясь о косяк плечом, твердит:       — Ты до сих пор винишь себя. И писанину показать не в силах, думается тебе, что отвернутся от верного послужника? — На мгновение замолчал, но продолжил после: — Ей бы не понравилось, что ты пал духом, это то, что и нужно прохвосту чертовому, правителю нужна поддержка и помощь друга-наставника. Не позволяй ему в голову залезть твою, хорошо? А то на лице твоем так и написано: «Ударьте меня, я всех подвел». А я ведь ударю.       Он кивнул нервно, из головы пытаясь выкинуть заученные строчки каждого из писем за столько лет.       — Мы решили с Энджи, изменить конструкцию защиты. Не только во дворце, столице, но и в других владениях Тодороки. Но я не могу…       — Ты хочешь, чтобы я тебе помог выявить проблемы защиты, так как ты их улицезреть и понять не в силах?       — Да. — Отведя глаза, соглашается смиренно со словами наставника.       Мужчина вздохнул тяжко, мотая головой уныло:       — У нас буквально проходной тут двор.       — Что?       — Один красноглый, ворующий ценные реликвии и бумаги королевского двора — пол беды. Оккультисты и сатанисты слоняются по уличкам, в наглую похищая простолюдинов. На праздники темных так на углу каждом засиживаются. Там помимо самих этих гадов и чертей всякая нечисть разгуливает, особенно эта гадость заметна в лесу, чего стоят безликие, гуляющие около моего дома, а они кстати еще в пределах столицы. Господи, их даже не перебить, максимум со сковородкой и поварешкой выходить и расшумиваться на весь лес, да простят меня духи лесные. И это я ещё не начал про банальные проблемы, где купцы, вассалы воруют у народа деньги, завышая цену, даже за работу могут не платить, этим самым наживаясь на беднягах, которые ничего в этом не понимают. Читать то у нас пол империи не способно. И это только проблемы самой столицы, а в других городах ещё хуже, и чем дальше от столицы, тем сильнее плакать можно. Я один раз был в одном из самых дальних городов, там творился такой кошмар, что страшно об этом говорить. Происходит там сейчас жуткое, как помнится: видел людей Все за одного, которые в наглую похищают людей или проклинают среди белого дня, что уж о ночи говорить.       Взгляд мутнее становился от этих слов.       Вспомнились даже слова прохожих, на удивление точно сплывшие в голове: «Давно столица небезопасной стала. Всякие тут бродят…»       А Сорахико продолжал все:       — Когда Мамору Миролюбивый на трон ступил, устройство хуже было, там же и темных то гоняли, изгонял их народ, сложно на работу устроиться, даже ужиться где-то… — Сорахико смотрит тускло, будто сквозь воду, хмурясь непонятно: — По шаблону судят, уж принято в народе, и по сказкам старым, и в целом по сознанию, что темный маг — человек плохой, от кого и хорошего не жди ты ничего.              * * *       — Продовольствия не хватает. — Откидывает бумагу. — *** который месяц не выплачивает получку, у меня дети… — Следующее в руках показалось. — Урожай весь уничтожен нелюдями, те потоптали все. — Пальцами перелистывает такие же записи, ворча: — Под моими окнами сектанты шастают, и за хлебом не выйти. — Последний лист из стопки в руках до глаз его дошел: — Те дома на улице *** на добром слове держатся, ишь, да и развалятся в ночи.       Энджи изнеможенно убирает от себя очередную стопку:       — Да как отец с этой бесовством справлялся! О, ради госпожи Судьбы, пусть закончатся они сейчас, я устал одно и то же в сотый раз читать. Этому начала и конца то нет, уже как шесть годов. — Изнывая ко всем всевысшим, за другую стопку берется Энджи: — Эти безликие мне глаза и спину выгрызут к тому моменту, как мы закончим это. Я уже знаю сто десять способов их прогнать по советам горожан в этих чирканьях и словах доноса. Вот кому идея пришла попросить их обозначить проблемы не только в столице, но и в городах других? — Парень на него взглянул с раздражением в глазах: — Теперь сидим тут и маемся. Почему это должен я делать? Когда в обязанности короля вошли перебирания почеркушек? Где буквально одно и то же мне твердят!       — Но это и хорошо в той же мере. Не так много и проблем то решить нужно… Могло быть хуже. — Пробубнил Тошинори, сортируя по стопкам жалобы по нескольким категориям: — Вот в третьем округе тяжеловато будет. Там люди подмечали прямо, что людей Все за одного видели, да и в лесу трупы находят, не только животных. Эти приношения выматывают сильнее, хоть и группировки кое-какие мы поймали. Сектантов тех же, и на эшафот пустить бы, но лишь темница светит на пару лет. С сатанистами сложнее даже. А так, пока только трех казнили, за зверские поступки, и то те оккультистами оказались… — Шепчет последнее предложение он, вспоминая о двух малышах, что нашли они слишком поздно. — Их темные маги интересуют, отчасти сильные серые и светлые немного.       — Меньшинство перебить решили, вознеся своим богам и не только… Что за глупые пороки.              На краю поля в темени стоя, прислушивался к шелесту листвы и шагам гнетущим. Мир теряет свои краски, мир как рисунок черно-белый, грифелем написанный. Природы голос не таков блаженный. Всё как-то пусто и темно. Артефакт помигивал, скрашивая рисунок золотым светом. Он знал: они тут далеко не одни. Но времени лучше не найдёшь от нечисти избавится, хотя бы отгородить их от народа и урожая дивного. Легкое оцепенение от малейшего движения листочка или рыка, что ушам мерещится, преследовало его.       — Anda sedang membangun tembok yang membawa ke surga, sehingga tidak seorang pun dari Anda, yang najis, dapat memasuki tanah manusia. (пер. индонезийский. Вы строите стену, в небеса несущую, чтобы никто из вас, нечистых, не мог войти на человеческие земли.) — Шепчет еле слышно, руками к земле припав, на колени встав, паренек молодой, что из Индонезии приплыл, укрощающий земли стихию.       — Узнайте желания, помыслы души. Отпустите злые силы, негожие богам, освободите земли, защитив и осветив. — Следует за ним девушка, на колени встав, складывая руки, возмоляя своей магией души.       — Освети места, чтобы они не восстали вновь в наших лесах и землях. Народы чужаков. — Глаза так и светятся у мужчины, положившего тем двоим руки на плечи.       Тошинори наблюдал за этим зачарованно, то, как работали вместе люди с абсолютно разной магией занимало, но те так прелестно сочетались, что даже удивляло. «Даже не привычно, что не латынь», — бурчит в голове Тошинори. Вдруг мужчина поворачивается к нему, еле слышно говоря:       — Оно не пустит в город нечисть, но выпустит людей в лес, если те захотят, стены восстают к ночи, но могут и днем, если с плохими помыслами и душой пробраться захочет. — Прокомментировал действия молоденького парня.       — Я еще освятила часть земель, там некромантам не светит воскресить кого-то, даже в первой ночи ноября. — Девушка перекрестилась, что-то бормоча под нос, в небо голову подняв.       — Три тысячи благодарностей моих. — Искренне улыбается он, кланяясь благодарно, после давая каждому по мешочку небольшому с оплатой.              В архивах с Энджи находясь, они наблюдали, как приклонился престарелый мужчина француз, зачитывая из книги:       — J'appelle le fils de Dieu à l'aide, je relâche l'armée de Satan. Je n'accepte l'aide que de Dieu et de ses saints. Son diable est renié à chaque jour et à chaque heure. Son diable est rejeté chaque jour et chaque heure. Je n'accepte pas un étranger qui n'est pas un Dieu qui a envié l'étranger. Amen. (пер. франц. Божьего сына в помощь призываю, сатаново войско восвояси отпускаю. Помощь принимаю только от Бога и святых Его. Дьявола его отрекаются по всяк день и час. Не приемлю чужака не божьего, что позарился на чуждое. Аминь.) — Мужчина в белых одеяниях ко лбу прижал книгу, в центре величия библиотеки и хранилищ находясь, эпицентр подземелья и важностей дворца.       — Этот Все за одного и ногой сюда не ступит. — Гневно мямлит Энджи на груди скрестив руки, ожидая, когда закончит маг, приглашенный колонист из колоний Франции.       — Надеюсь… — Неуверенно согласился Тошинори, на тени от стеллажей смотря. — Как-то он проник сюда по теням, не знаю, можно ли такое сделать с этой защитой, но молюсь, что нет.       Подумав малость и помолчав, на лад с королем твердит:       — Нам военное дело улучшить следует… Также с этими обманщиками справляться надо. — В пустоту глядя, перечисляет Тошинори.       — Да заткнись, Тошинори… И так голова болит от этой белиберды. Еле со столицей то справляемся. Окраина укреплена, стараемся да как-то выловить этих сектантов чертовых. Что они плодятся так, что и конца не видно. — Раздраженно утыкается лицом в стопку писанин зажатых в руках Энджи.       — У нас еще там…       Тошинори вздрогнул, когда по лицу бумагами ударили, перебивая:       — Заткнись. — Печально повторяет Энджи.              — Прикосновение солнца! — Кричит Энджи.       Вокруг рук и ног своих, лучи солнца впитывал, образуя красное пламя вперемешку с белыми языками. Руки Тошинори сразу взывают к небу, выпуская черноту. Мгновение, и не видно и кончиков пальцев своих.       — Ой. — Удивленно ойкнул Тошинори, замерев на месте.       Но рассеиваться облако темноты начало, через секунды две, с раздраженным бурчанием Энджи и сиянием огня в волосах его:       — Это один из моих лучших приемов…       — Прости. — Посмеиваясь, стыдливо извиняется он. — Все же оно решило дать не просто противоположность твоим силам, но и источник преградив.       Облако растворилось, освобождая из оков небо и солнце над ними. Парень не медлит, отшагивая назад, ворча:       — Истинное пламя.       В руке короля образуется неконтролируемый сгусток красного и черного пламени, что с каждою секундой все больше становился.       Тошинори в позу встал, правую ногу выставив вперед. Снаряд тотчас же налетел с неимоверной силой. Заградив лицо локтями, выпускает сердце глыбу ледяную, в высоту огромную выставив. Но даже это прожигает удар так, что глаза распахиваются его, но магия не тихнет, откидывает назад, вторую стену выстроив. Огромная дыра виднелась и куча пара и камней льда, плавящихся в воду. Испуганно на руки посмотрев свои, прожжённую ткань видит и руки, что в ожогах разукрашены.       — Вот это ты конечно всю энергетику взял, осталось там хоть что-то?       Поднимая взгляд, он замирает, видя, как смотрит на руки свои Энджи, а те жутко тряслись. Ожоги даже больше на ладонях короля виднелись, чем на нем, прям до мяса прожгла магия его.       — Ты не смог…       — Концентрацию удержать. Черт. — Ругается Тодороки, ко льду побежав, прикладывая к нему ладони, лед плавился от них, идет густой и непроглядный пар. — Давай еще раз.       — Энджи…       — Еще раз.       — Это уже который час продолжается, стоит передохнуть.       — Я должен хоть раз одолеть тебя!       Тошинори вздыхает устало, садясь на землю, на руки свои смотря.       — Ты уже и так знатно измотал меня, да и подбил. Продолжится такими темпами — оба замертво падем.              * * *       В карауле затихнув, поглядывал на немногочисленную толпу. «Двадцатое октября, время вылазки почти настало у тварей, один день минует, и начнется настоящий хаос». Прищурившись, вбок взглянул, там стояли из их группы пару человек на перекрестке улиц, в затишьи находясь. Один из тех, кто в черное и красное одет, или сатанист, головой крутил, шагая по дороге, сделав вид заблудившегося. Тому на глаза попадается девушка, которую который район подряд преследовал парень. «Интересно, он колдун или у них там за этим ведьма стоит, что магию почуяла?» На ноге девушки, прям на краю щиколотки, вылезало клеймо, совсем чуть-чуть, что едва заметишь под юбкой длинной. Остальные пятеро разбрелись по сторонам, кто-то за витриной скрылся, а кто-то за подворотней или аркой. Отдав сигнал следовать за ними, Тошинори ближе двинулся, не переставая глядеть, как юноша спрашивает дорогу у девушки, а та великодушно отвечает, рукой направление указывая. Эти двое двинулись сразу, девушка дорогу показать была намерена, улыбаясь добродушно. Поправляя свои локоны светло голубые, она покраснела от внимания к себе, заворачивая на улицу следующую. Тут то времени терять не стал Тошинори, побежал со всех ног, артефакту шепча:       — Umbras sentis, nebulam conde, ab imis surge et me absconde. (пер. лат. Почувствуй тени, создай туман, поднимись из глубины и спрячь меня.) — Туман окутывает его, делая из него комок пыли, поднявшийся с дорог.       Юношу быстрее него схватили, девушка стояла шокированная, пока один из стражников скрутил за спиною руки сатанисту.       — Вы в порядке, мисс? — Обеспокоенно спрашивает Тошинори, сняв действие артефакта.       Та кивнула, пока на глазах образовывались слезы от понимания пришедшего.       — Остальные пойманы, сэр. — Докладывает стражник.       — Молодцы.       Тошинори наблюдает, как девушка быстро скрывается, поблагодарив.       — Сколько городов, а конца не видать. Пять лет этим маемся лишь затем, чтобы часть убрать, самую малую. И это только начала второго округа… До третьего то к старости уже, наверное, дойдем. — Скорбно говорит Тошинори, вблизи стражника идя, ведущего оккультиста: — Откуда же вас столько набралось? Тем более в такой день. — Спрашивает он парня, но тот молчит, закусив язык и грозно смотря.       Гильдии такого типажа заполонили земли, вероисповедание — это прекрасно, но не когда приносятся жертвы ради целей таковых. Столько богов и библий написаны сектантами. Стольким Дьяволам поклоняются сатанисты. Столько сил пытаются оккультисты из природы вывести и себе забрать, столько обрядов проведено ради магий чужих.              Накладывая мази на руки и забинтовывая их, на кровати в комнате сидел. Вдруг в дверь робко постучали два раза и затихли. Голову подняв, зажимая в зубах край бинта, мямлит: «Открыто». В комнату входит девятнадцатилетняя девушка с белыми волосами и ярко голубыми глазами, на ухе виднелось украшение в виде змеи серебряной откуда свисал кристалл синий. Наконец обмотав руку до конца, Тошинори улыбается, здороваясь:       — Ох, привет Фуюми, что-то случилось?       — Дядя Тоши, здравствуй, я помню ты как-то своим кольцом мои силы отражал… — Неуверенно и запинаясь, начинает девушка.       — Да, оно отражает, а также впитывает в себя магию и может позже выпустить. — Удивленно подтверждает он, закрывая тюбик с мазью из трав магических.       — Можно я его своею напитаю?       — Да, конечно, но зачем?       — Просто… Этот человек убил дедушку, брат действительно на него злится, да и другого он чуть зрения не лишил, и я бы хотела хоть как, но помочь тебе в отмщение ему, он не только дедушку забрал, но и тебя долго мучал, дядя Тоши.       Вздохнув тяжело, он свесил голову:       — Хорошо, Фуюми, но знай: месть никогда ни к чему хорошему не приводит, и это не тот выбор, что нужно делать, тем более тебе Фуюми.       — Но ты…       — Я не в счет.       Стянув с пальца кольцо, он наблюдал, как девушка покрывает руку льдом, вся комната стала холоднее в мгновение ока. «Её силы… Выросли действительно», — воспоминания нахлынули на него о совсем малютке девочке, шастающей по дворцу, пока ему приходилось гоняться за ней, чтобы с принцессой не случилось ничего.              Ему уже пятьдесят стукнуло недавно, пару месяцев назад.       Дни накрыло мраком, в свете фонарей и артефакта так и тянул к себе всех мотыльков в злополучную ночь с двадцать первого на двадцать второе октября. «Пусть ночь тварей сожрет». Гневно, шагая по улице, он не встречал ни единого человека. «Ночь судная для темных настала…» Артефакт так и направлял его. Крик раздался внезапно, закладывая уши. Не знает, явь или сон, но, забегая в подворотню, картину видит: Вздымает тело худое, надломлено стонет, от боли изнывая. Пустился страх вдоль хребта, от силуэта белого с красными, почти черными от безумства, глазами. У Тошинори отнялся язык, стараясь не смотреть на красные пятна на воротнике и руках, рукавах закатанных. Отшагнув назад, за стену встал, сделав вид, что не видел ни черта, на небо темно-фиолетовое смотря. Но пылкий взгляд так и в спину бил сквозь стену.       «Походу охотники и темные местами поменялись», — иронично думалось ему.       Маленькая голубая птичка по дороге скачет, прям рядом в нескольких шагах. «Сойка». Он удивленно моргает, смотря, как та взлетает плавно, не торопясь, в эфире растворяясь.       — Какая красивая птичка…       Смех раздался хриплый, хруст и крик. Стихло все. Жизнь завершилась одним ударом жестким, хрустом костей. Испуганно заглянув в проем, только труп, растерзанный лежит. Глаза распахиваются, закрыв рукой рот и нос, Тошинори все глядел на зверство. Кровь лужицей к ногам течет, прям и хлещет из тела. Стены дома даже в брызгах крови!       — Вот же прощелыга. — Скрипит зубами Тошинори, пытаясь выкинуть хрипоту смеха, забившегося в голове, ударом молотка.              Этот город был красивым, чистым, с огромной душой и добрым сердцем. Но будь огонь тревогой, то все вокруг эфиром залило бы. Обернувшись, людей словно знакомых видит, но заходит в двери магазина, позабыв об этом. Что-то да приснилось ему. Будь сон человеком, то он ворвался грубо, склоняясь к изголовью все шептал:       — I want to kill you. —       Убежал куда-то. Будто то исчезал, то появлялся. Ветер холодный в спину бьет — ужасный знак. Тени смеются в танце, говоря о том, что было давным-давно.       Из угла в угол ходит, из угла в угол на повторе, между стеллажами проходя, поделом и вспоминая. Время само по себе течет и истечет. Часы и час, тикают, стекают. Пускают волну шагов, откуда человек прийти не мог. Повсюду книги. Мускат заката в приморской-проклятой странице отразился, ударяя прям в глаза. На странице нет и буквы — немое божество бумаг для тихих личных тайн. Презренно убрав её, пальцы к другому тащатся. Натыкаясь на пустоту несущую. Такое уже видел он. Промежуток покоя не дает. Легкий тремор и тревога, словно по второму кругу все пошло.       Ради бога, избавьте от этого чувства!       — Не это ищешь случаем? — Снова этот голос, вновь эти же слова.       

Не сон. Это реальность.

      Обернувшись, видит лицо белое.       Все за одного молчит, и свет его серебряный, как лед. Его глаза — белесые ресницы. Костюм не менее белизной сияет, перчатки на руках. Бог иль Дьявол, не имеет сути вот сейчас.       Не слышно ни шороха, ни звука, даже сердца стука. И звать не надо. Не звать и не молить. Улыбнулся черт. Руки задрожали, исказила злость лицо война. Все за одного имеет чёрствость просто смотреть и наблюдать. Где у кого что яростно болит. Его глаза — кровяные зеркала. Смотрящие за вечность и за грань.       Тошинори вперед бросается, как его учили. Кулаком ярости коснуться мужчины не успел, запинается о камни. Перед глазами пустошь, деревья и дома. Никакой библиотеки отныне нет. «Деревня…» Мотает головою. Мгновение прошло, но сверкает артефакт, говоря ему: «Это все мои заслуги, меня благодари». И этот черствый взгляд с белым силуэтом в пяти шагах появился из-за облаков тумана, не объяснимо откуда взявшихся. На подмостках, он был уверен, воцарился бы охотно Все за одного, чтобы проворачивать тёмные дела в перчатках белых.       Рядом никого. Все вымерло давно, погрязло в грязи и в краях далеких.       — Прости, задержался-таки опять на три дня, занят был.       Пренебрежение и скука на лице. А глаза… Что ли другими стали? Улыбка обманет, одежда приврет, выдать могут одни глаза, но те холодны осколками ледышек. К ногам летит книга, утопая в пыли.       Принижая все то, что ценит он. Тошинори на месте стоит, не двигается, молчит. Но взгляд подняв, он шепчет еле слышно, под нос, руку выставляя резко:       — Освободить Энджи.       Огонь могучего пожара летит, сжигая в прах все на пути своем, стремится быстрее времени в лицо Все за одного. Растворяются языки о тот белый силуэт, как призрака свечение. Авось бы вышло оборвать эту нить одну, но земля и ветер объединились, стену выстроили ввысь, что огонь рассеивается, в небо устремляясь, отражаясь от грязи.        Тошинори отшагивает назад, кольцо горело, прижигало кожу фланги проксимальной. Стена магии земель разваливается, с удивленным взглядом алым, что пылким почти сразу стал. Шаг вперед. Сразу все темнее стало, хоть закат и на небе алой кровью продолжал сиять.       Тошинори в стойку встал, готов был двинутся вперед, бежать куда подальше, но ноги не давали. Слух уловил шелест листьев, ветер вроде не поднялся, но трава в разные стороны затанцевала. Непонимающе с сомнением взглянул на них, все оборвалось в тот же миг. Стена окружила со всех сторон его, заточив в оковы природы и растений. Колючки в ноги впились. И тело среагировало немедля. Все на стекло похожим стало, на удивление его, но жилки окаменелостей дают понять. «Слюда». Этот взгляд насмехающийся пятнами алыми во множествах отражениях показался, как витраж стеклянный у окон церквей. Руки дернулись, в ярости ломая хрупкую окаменелость, разбивая костяшки и пальцы до крови, поднимая пыль высокую. Преграда в осколки разбросалась под ступнями, уходить под землю постепенно начала. Но вокруг опять-таки — никого. Артефакт мигает яро, заставляя обернутся.       Все за одного за спиной, присел, руками к грязи прильнув. Камни, зубьями острия, летят из-под земли, из-под ног забирая равновесие.       — Mitte volare! (пер. лат. Отправь в полет!)       Выкрикивает Тошинори, подлетая вверх, хватаясь ветром за один из отростков, выдергивая из покровов торфяных его, все вокруг заполоняют лианы и трава, что заворачивают атаку в объятия свои, раскалывая на части мелкие, кидает из всех сил глыбу в то место, где был мужчина. Камень в щепки разлетается, о пустошь ударяясь.       — Что? — Удивленно восклицает он, головою вертя, на обломки и заросли смотря.       Шепчет артефакт: «Наверх глянь». Задирая голову, но среагировать успевал, еле как уворачиваясь от ударов античных.       — Почему-то пользователи всегда выбирают удаленную территорию, где-то в лесу. Может хоть кто-то отличится?       Рукава, подожжённые у старика или Все за одного — услада глаз Тошинори.       Он на землю возвращается, кашляя от пыли поднявшейся. Только глаза прищурились на мгновение, как силуэта и не было совсем. Сбоку тень мелькает, заставляя обернуться, увидев Все за одного, шепча под нос:       — Impetum. (пер. лат. Атакуй.)       Заклинание, и осколки за спиной летят туда, но ударяются, втыкаются с треском в дом.       — В… Шимура из всех них почти единственная, у кого была семья. — Вдруг послышался голос злодея.       Тошинори подставляет кольцо под огромный летящий в него ветра шар, отражая его магией. Но Все за одного пропал из виду под толщей его удара.       — Я двенадцать лет назад себе в ученика одного взял, слыхал? — Заинтересованно спрашивает мужчина.       Ударяя в спину чем-то, что по всему телу разряд пустило, а руки его задрожали сильно, из себя выплескивая остатки, что голова кружилась от бессилия. Смех режет уши, заставляя сжать кулаки и обернутся на говор:       — У бедняги случилось горе, семья погибла в муках страшных, при таких диковинных обстоятельствах. — Голос справа раздался.       Ветер ударил в землю, поднимая все, что можно и нельзя. Он вертелся туда-сюда, пытаясь уловить хоть что-то более, чем взгляд в оковах малой видимости.       — Но зачем кому-то из народа помогать, как казалось, грязному мальчику без магии?       Эта наигранность в голосе злила даже больше, чем слова. Тошинори, сжал кулаки, на ощупь двигаясь в тумане пыли поднятой, даже свет не помогал. Под ногами все трясется, заставляя двигаться, позволяя грязи в воздухе витать, не давая осесть на поверхностях. Не прошло и минуты, как появляется, усмехаясь, Все за одного, прям как мертвец, воскрес в белых одеяниях, рассеивая все вокруг порывом ветра:       — Какое интересное совпадение. Что его фамилия — Шимура. И его магия, о которой он не помнит, совсем как у бабушки.       Внутри будто раскололось что-то, этот смешок такой мерзкий для души и ушей, на лице его отразились все эмоции из спектра: негатив, горе и отвращение. Он не мог понять, над кем глумился Все за одного: над его наставницей или над ним…       Что-то из этого душу затронет, в сердце переменной став. Глаза смотрели в пустоту, слезились от пыли, а может и от обиды. Обида — лучшее лекарство для памяти. Артефакт мигает ярко, бликами глаза слепил, приказывая: «Обернись».       — Да разотри по рукам свой чертов пепел! — Он руки выставляет, отражая ветер: — Он не принадлежит тебе!       Тошинори вскрикивает, когда прям пушкой пустили в бок ядро, из ветра состоящее. Вокруг стена выстроилась из камней острых, словно горы пики окружили его со всех сторон. Он вертит головой, пытается кулаком ударить, но ни черта не происходит, только бой в костяшках. Только глубже загнут чёртов страх. Понимает быстро, в западню сам себя поставил. Кружась по своей оси, бегают в панике глаза. Но спиной прильнул к камню он, перед собою видя довольное лицо, что Все за одного в меньше шага от него улыбается широко:       — Только ты не забудь, однако, что из пепла феникс возродился.       Щелкает пальцами перед лицом его, едва моргнул, как обваливаются стены, прямо на него летя. Отбиваясь, погружаясь в дымку серую, теряет из виду мужчину. «Да господи! Он меня то больше, а как мышь по норам прячется», — ругался он, пытаясь отдышаться.       — Это искупляешь ты грехи или получаешь удовольствие от страданий и напрасных усилий? — Продолжает насмехаться Все за одного: — Вы все одинаково заканчиваете! Одинаково идете, действуете и говорите. Вас одно и тоже ломает окончательно. Вы бесследно пропадаете, если повезет, на мраморный стол ляжете.       — Да тебе бы в могилу лечь пора! — Язвит Тошинори скалясь.       — Оу-у. — Протягивает мужчина, усмехаясь, появляясь из ниоткуда сбоку в паре шагов: — Мне то умирать нельзя. Другая душа обречена иначе, увы, не судьба в могиле встретится нам с тобой.       Тут то и заклинило все в нем, пальцы сжались в гневе, понимание. Вспоминая тот взгляд и платье белое, на осколки колется душа, вонзаясь в сердце.       Большая злость восцарит в груди, ошпарив руки и лицо от ненависти. И зависти. Бросился вперед, промахивается, путаясь в тумане, больше не было тех глаз злосчастных. Мигает амулет, обернуться не успевает, ударяют в спину кулаком. Он вперед поддался, но не унять те эмоции внутри, кричит чего есть мощи, выворачивая плечо, локтем бьет сверху-вниз по плечу мужчины:       — Ты недостоин этого!       По лицу бьет следом, поворачиваясь полностью.       Лишь рыкнул, взглянул злобно темный маг на его очи. И ответа ожидать не пришлось, в грудь бьют, отталкивая назад. Только согнулся, руку, горящую в боли, к груди прижав, как кашляет, и тут как и не было в шагах от него мага никогда. Взглянул в сторону, как с другой, равновесие пытаются выбить ударом сильным по щиколотке, что прям назад и тянут, чтобы лицом землю обтереть, но увы не случиться таковому. Тошинори, брезгуя, что внутри все полыхало, не оставляет последний ход за Все за одного, ударяет вновь в лицо, по носу ударив четко. Мужчина отшагнул назад, пока он сам тяжело дышал, смотрел, как маг трясущуюся руку к лицу подносит, аккуратно касаясь пальцем, укрытым тканью, над губой проглаживал. Потекла кровь тонкой струйкой, оставляя след на белоснежности перчаток?       — Я б, наверное, неплохо смотрелся в могиле? — Надрывисто, на выдохе смех раздался хриплый: — Я бессмертен, увы, огорчаю я тебя.       Взгляд сразу жестче, холоднее стал, с губ ушла усмешка. Вытирает кровь, так и текущую без задержки, ладонью, по щекам растирая. Но та попадала на губы и подбородок, что воротник пачкала полосками. Стукнув ногой по земле, встряску устраивает, увлекая все в прежнюю дымку, так ненавистную ему.       Вперед бросаясь, на пустоту натыкается вновь. Все темнее стало. Вспоминаются собственные слова: Как-то он проник сюда по теням, не знаю, можно ли такое сделать с этой защитой, но молюсь, что нет».       Тошинори распахивает удивленно глаза, поворачивая голову инстинктивно влево. Руку незамедлительно выставив, шепчет:       — Освободить, Фуюми.       Прямо стреляет в тень, от одного из домов, в такую темную. Кольцо разрывалось, отталкивает его скольжением назад. Путь большой, весь заморожен, огромная глыба летит туда. Дым рассеялся, осел на ледяной прозрачной дорожке. Воздух так и шел холодный, что до костей пронизывало спицами брайниклов.       Устремляя взгляд вперед, видит заточенного Все за одного, только грудь слегка и голова видны. Кожа, и без того белесая, покрылась инеем белым, что и рисовал узоры снежинок на щеках, даже кровь текучая застыла, превратилась в льдинку. Выдыхает, и без того мертвяк, громко, в полной тишине, показалось, быть может, Тошинори, но изо рта пар витал, глаза больше чем прежде заледенели.       Не успевает усмехнуться он, на кольцо смотря, как его поблескивание видит. По льду трещина идет, маг выбирается, раскалывая глыбу, руки разводя.       Трижды блик кольца звучит, как замешательство на лице Все за одного появляется вновь. Когда большое голубо-зелёное пламя летит в него. Мужчина назад скользит, закрыв лицо руками, создавая стену, но без усилий огонь преодолел ее. Взгляд рассерженный поднимается на него.       Кольцо мигает дважды. Буря снежная откидывает в разные стороны их обоих, что ноги впивались в землю, остановится желая. Тошинори на руки свои смотрит, пальцы исчерчены полосами, откуда кровь сочилась, а кончики белым покрасили, что и двигать невозможно.       Мигает один раз. Земля покрывается льдом опять, а по ветру летит рыжий огонь с молниеносной скоростью. Его глаза распахнуты, усмешка отразилась на губах, кольцо больше не мигало, рука расслабилась, назад отшагивая.       — Феникс из пепла восстаёт. — Повторяет чужие он.       Все за одного улыбается широко и резко, так, что отшагивает Тошинори вновь, прищурившись и насторожившись.       Уклоняясь, в танце магий закружившись, грудь разрезалась, каждый раз отражая все. Будь то стрелы, призрачный огонь, где разум горит словно в огне реальном, подобно деревяшке у костра, а сам он испепеляется огнем, уж теперь то настоящим, отражая магию чужую. Обжигая руки, ноги, прижигая ткань к одежде, даже если эта участь им обоим суждена. Но Все за одного справляется с этим, сразу потухая. Атаки интенсивней, агрессивней становились.       — А ты с семейством Тодороки что ли сблизился? А чего так у Рей Тодороки не привзял то магии? Чего тут терять. Все равно им смерть в лицо неотрывно смотрит. Я не люблю, когда мне отказывают, ты же знаешь.        В него летят, казалось, нитей куча, черных и синих с молниеносной скоростью, сковывают руки, впиваются в кожу и в душу даже. Магия вырывается из сердца, не как нити, а невидимое что-то. Он секундное удивление уловил на лице темного мага и блеск в глазах.       Перед глазами мелькают кадры пятнами цветными, а в ушах голоса звенят:       — Так значит вот куда пропала моя вещичка. Рада познакомиться с тобой, восьмой. Меня Нана Шимура зовут. — Улыбка и серые глаза.       Растворился мнимый силуэт. Сбоку появился другой и знакомая усмешка. Поворачивает Тошинори голову, в него летят, но не ощутима боль:       — Нана, а я уж думал ты шутишь. У тебя что, действительно ученик появился?       Вновь клякса бежит к ним во все той же пустоши деревни, крича:       — Сорахико! — Бледнее стала девушка, будто ветром унесло ее.       А впереди так и Все за одного виден, тот не обращал и малейшего внимания на него, куда-то в бок глядел. Отведя туда же взгляд, хоть и в другой стороне, прямо под ногами его, воин слышал знакомый детский голос:       — Это так круто, дядя Тоши.       До ушей донесся чей-то незнакомый голос, как понял однако он, от того кто мнимо возле Все за одного стоял:       — Да не самурай я, чертов фанатик короля демонов! — Силуэт совсем размыт, Тошинори на одну кучку дыма красного глядел. — Я воин!       Тошинори глаза закрыл и уши, от голосов и лиц избавиться пытаясь. Но в голове то рисуют воспоминания, навеивая лишние мысли. Рыкнув, амулет схватил, шепча, злобно смотря на нити, к которым и прикоснуться не может он и сорвать последом:       — Ventus, amicus meus, napere eum! (пер. лат. Ветер, мой друг, поймай его!)       Кольцо подставив, жмурится, волосы летали из стороны в сторону. Только ветер прекратился, направляет кольцо на врага, громко говоря:       — Освободи Нану-сан.       Буря ветряная вырывается из кольца, сносит с ног Все за одного, голоса пропали сразу, как и нити. Срываясь с ног, немедля бежит, к одному из домов, за угол забегая.       В глаза бросается окно, с годами выбитое стекло и осколки, торчавшие из краев рамы. Не думая, туда залазит, руками уперся в столешницу стола, который впритык к окну стоял. Запрыгнув на стол, еле равновесие удержал. Лишь бы на стол громоздкий не упасть, стоящий на хлипких от старости ножках. Главный страх сейчас — поднять шумиху.       Аккуратно слезая, по сторонам глядит, ищет что-то. Но в доме мрак повис, как пыль и паутина по углам. На носочках стоя, словно в воздухе паря, прислушался: свистел ветер, колыхалась трава, топот чьих то ног. Глаза распахиваются, сжимая руки, крутит головой в поисках отступления. Скрипят под ногами доски, бежать некуда. Одно окно выходом являлось, но за ним то как раз и поджидали.       В торопыгах под стол ныряет. К стене спиной приложившись, руки горящие к груди прижал. Те тряслись, в судорогах, пальцы все болели. Изранен, искалечен, глаза слезятся, так и хотелось моргать и моргать, невыносима эта боль в глазницах. Сердце колотилось, слушая шаги. Закрыв артефакт руками, свечение заточив в оковы пальцев, вперед глядел во мрак комнатушки.       -Я не хотел там убивать всех, чтобы ты там не думал. Я конечно на многое способен, но принципы имею все же. Смерть короля вопрос был времени, да и мне то он мешал. — Низкий тембр, сладостный, мед в уши заливали банками.       Голос раздавался из ниоткуда, не понятно, справа или слева, спереди или за спиной. Мотая головой, пытался Тошинори все понять, за спиной на улице стоит тот или кажется ему. Он один тут сидит, в пустоте безликой. Нет ни мыслей, ни слов и нет желаний. Окунуться бы в пропасть, упасть в глубину. В этот бездонный омут. Пока прогорит тело все до тла. С сердце в пепел после слов чужих.       Постукивание по брусьям круглым дома старого раздалось.       Взглянув на руки, не понимает, почему. Почему те так болят? Как грудь, как глаза горят, в болях конвульсии обжигаясь, в оковах Мефистофеля утопая. Все стихло, постукивания по стеклянным осколкам звякнули и замолчали, ушел дальше вдоль стены гул и стук от пальцев. Чуть ли не дыша, отползает от стены, пытаясь выглянуть из-за стола, вверх взглянуть. Чернота так и слепит глаза. Он видит следы на полу от рук и ног своих, что окружены слоями пыли. «Даже ветер не дует тут…» — Резко замечает он.       Хмурясь, водит глазами по полу, по следам идя. Те шли дальше, дальше того куда смели ступить его ступни. Встав на ноги, в окно глядит, отшагивая назад к стене другой. Вдруг посыпалась жизнь его как домино. «Темнее стало».       — Кого-то потерял, дружище? — Раздается громкий смех из-за спины.       Вскрикивая, оборачивается воин, но никого. Ноги утопали в вязкости мрака грызущей ступни. Стена пуста, только дверь в двух шагах открыта, не знает он и вправду, откуда та взялась. Шагнул назад, однако в спину ударяют нагло в рознь усмешке громкой. Пошатнувшись влетает в стену, еле успевая руки перед собою выставить. Обернулся, желая в отместку влепить в лицо, но по воздуху кулак несется. Рыщет, по сторонам метаясь. Подлетает стол внезапно, закрывая свет спасающий. Артефакт засиял мощнее раза в три, и с каждым шагом кругозор всё шире. От лживой правды, как от света, тени мечутся.       — Potestates emicantem! (пер. лат. Силы ослепляющего!) — Выкрикивает Тошинори, жмурясь на мгновение от вспышки золотой.       Разбежались тени, как кошка от огня, белый силуэт восстал из мертвых перед ним. Но вмазать прохиндею не судьба походу, стол отлетал так же быстро, как окно закрыл, одно отличие возникло — стол ему в лицо кинули массивный из дуба. И пропали сразу, сбежав чрез окно.       Тошинори погнался следом, хотел поделом в ответку вмазать, гневности крича. Только на землю спрыгнул и обогнул домишко, как встречается с глазами и вытянутой рукой. Сделать не успевает ничего, волна из солянки магий охватила его. Душа разрывалась в попытках отразить каждую из них. Его мотало из стороны да в сторону, он сам себя атаковал безмерно. Круг порочный отражения своих атак прервать нужно! Все сильнее и сильнее атаки были, умножались в раза два. Не уйти бы под землю в могилу с таким. Он разрушал все вокруг, ранил одного себя.       — Ох. — Протягивает весело мужчина.       После голоса подавшегося, Тошинори смог наконец справится с непрерывным кругом истязаний, используя артефакт. Все за одного продолжал:       — Вы с ведьмой оба не можете контроль над силой могущей удержать.       Тошинори замер, отшагнув назад, запинался на словах:       — С ведьмой?       — С этой Шимурой то, юнгой юным. Не слыхал как ее прозвали? — Язвит издевательски злодей. Белый костюм испорчен уже давно, перчатки в крови красились, запекшаяся кровь чуть из носа выходила клоками.       Его шаг назад значило два шага вперед к нему. Тошинори презренно рыкнул:       — Никакая она не ведьма.       Смех холодный и легкий, наклон торса вперед:       — Да? Тогда почему таковой ее считают? Почему таковой считаю я?       «Это он глумится надо мной?!» — крикнул в голове всеми нейронами мозга. Их бой прекратился на момент разговора тяжелого.       — Она не ведьма! — Кричал разгневанно он, заклинание следом нашептывая: «Sicut daemonium oportet me esse fortis et velox. (пер. лат. Как демон, я должен быть силен и быстр.)». — Мне к черту не сдалось что о ней думает не честной народ, которые много думают о себе!       Тошинори бросился вперед с неимоверной скоростью, на удивление его, руки дернулись чужие, но не для преград атаки, а чуть за спину завелись. Широкая улыбка на лице белесом и мгновенно врезается в стену стеклянную лицом он, магия действует немедля, камнями драгоценными разрезая преграду. Мужчина тешился над ним:       — Ве-едьма. — Протянул язвительно, скривившись.       Ведьма — оскорбление на лицо для девушки красивой, да со светлой магией, ведь таковыми ведьмами считали только темных предводительниц тьмы.       — Да пошел ты к черту! — Кидает вперед, занося кулак к удару готовый, Все за одного принял его, легко остановив.       Разводя руки, тот сказал, смеясь:       — Да мне далеко идти не надо, я сам являюсь чертом, красноглазый перед тобой стою. Дружище, чего разгневался то? Мы уже с тобой знакомы столько, что нас можно было бы назвать друзьями, а ведь могли, если бы ты согласился сразу. А то, устал я уже от этих авантюр.       Улыбка слезла с губ, к очередному бою с воином бравым готовился злодей. Война раздора настала. Тошинори крикнул вдруг:       — У тебя и так королевство свое есть! Чего на земли Тодороки то бежишь все время!       — А чего бы в гости не зайти? Разве не Мамору Миролюбивый в гости любит звать других знатней из стран различных? Вот и я в гости зашел. — Мужчина хихикает холодно, прищур хитрый на лице: — Что-то да не устраивает душонку золотую твою, можем ко мне в гости пожаловать и там уже продолжить бой.       Смехотворность слезла с губ, исчезла из алых глаз, вообще смех у мужчины смотрелся странно, глаза прищурены в улыбке, но пусты, стеклянны. Его слова серьезней стали:       — Так значит с ведьмой вы контроль удержать не можете… Интересная находка.       Прищур задумчивый. Медлить нельзя было, это понял Тошинори быстро, попытался напасть со своей скоростью и силой равносильной демону, обогнуть бы мага темного, в тыл ударить, да посильней, желательно чтобы мертвым клочком бумаги рухнул на землю. Жалко, однако, что планам не суждено исполниться. Ударом в грудь встретили его и тремя словами:       — Скорости не хватает.       В такой близи от взятия артефакта тот, но не брал и не трогал ничего. Тошинори взвыл от боли:       — Так мучать нравится раз артефакт не забираешь, черт?!       Развел маг руки, по садистки взглянул на него:       — Мне янтарь не сдался, я камень жду определенный.       Воин замер на готовом ударе, удивленный все глядел на него, в глазах так и читалась: «А разница какая?»       — Ох, разница большая, у каждого камня свой номинал. Да и братец мой прекрасное заклинание усвоил чтобы вещь не украли, жаль, конечно, его также и на артефакте использовал. Эта трепка уже поднадоедят, я его могу украсть в любой момент. Но каков же смысл если при таком, вернется к обладателю? Мне только убивать остается каждого и пытаться успеть амулетик себе присвоить.       — Вырвать камень да продать по дороже хочешь, раз номинал волнует? — Съязвил герой, разминая руки, готовя кулаки.       Прищур хитрой, презренный взгляд и оскорбление:       — Тебе не понять.       Задумался над этим почему-то он, как и камень прям, что помигивал в лад мыслям, словно вели размышления они вдвоем: «А в чем же разница забрать артефакт у него сейчас, чем потом? Все равно же после смерти камень трещит по швам и разрушается…» Эти мысли его порок в бою. Над головою пролетел ангел черной смерти, ворон, каркая зловеща. Разнесся рокот грома вдали, на небе предвещая ужасное все тучи черные расплылись. Ветер зарябил по лицу, бил жутко с ускорением скорости его.       Красные глаза подтверждения тому, уж больно злы те и остры, как ножи заточенные. Пока Нана Шимура, седьмой обладатель артефакта, вихри из ветров, этот черт строгал из магий их, отправляя разом на него смерчи.       Ужасное чувство захлынуло его, удар мощнейший, не только для него, на перчатках капли крови выступили. Столько магий не для одного Тошинори тяжело. Ударов десять насчитал он, но сбился на счету, все забилось во втором мучении самого себя. Кольцо на пальце трещало и накалялось все сильнее. Артефакт пытался помочь, даже перемещал его на недалекое расстояние, но не помогало это абсолютно никак, теперь уж пороков круг не разорвать ему. Избиение и бой, грозный хохот с говором нелюдским:       — Ну же! Где же воин бравый, что отражает всех и вся! Где сказания эти о тебе, где же все твои подвиги?!       Налетел на него мужчина со скоростью неимоверной, ударяя в живот кулаком, да в лицо вмазав знатно:       — Твоя магия прекрасна, но не более того! — Еще один удар — пытается Тошинори в ответку дать. — Ты отражаешь все и вся подряд и без разбора. — Ироничный смех, руку вывернули, как думал Тоши: «Потянул мышцу». — Слишком много магий отразить, к сожалению моему, не в силах ты дружок. Комфуз в силах происходит у тебя. Тем более, если стрельнуть антитезами в тебя. — Кулак в челюсть явная отместка за те разы. — Она перестает слушаться тебя. — Волна магии какой-то сильной, не разобрал Тошинори, с близкого расстояния отправилась к нему. — Разрушает твое тело изнутри. — Те самые антитезы добивают. — Приводя к поражению тебя.       Тошинори падает на землю, пару метров по земле комом катясь, душу ранили иглами, магия все еще из тела дымкой отражалась, еле-еле видной. Он на исходе сил, не способен повернуть язык.       Мягким, летучим шагом к нему все ближе подходили, но взгляд так тяжел. Именно в этот момент увидеть смог, что перчатки чуть ли не наполовину пропитаны кровью алой, как у глаз оттенок, как рубин.       — Ох, зеркало разбилось, какая жалость, осколки заотражали сами себя. — Вздыхает надменно маг. — У зеркал нет ни перьев, ни души, у искаженных и поломанных и сущности то нет.       «Вставай! Чего замер я на месте, как истукан!» — кричал внутри себя, пытался вскочить, напасть, но ноги истерзаны, все болели, подвернул ступню к тому же, да и страх сковал. Все что в его силах было, это отползать назад, приходилось все время, не останавливаясь, потому что старый ублюдок решил с ним поиграться, как тигр с добычей, не спеша, играючи подходя к нему, выливая яд в уши ручьями:       — И этот дефект можно было бы исправить, если бы ты принял подарок мой.       Тошинори головой замотал, с отвращением отказывая уже который раз за тридцать два года. Слово «подарок» уже не может нормально воспринимать, не вспоминая о маге темном. Каждый раз в миг произношения предложения дрожь вызывал, текущую по хребту.       Он наслышан был о ному, или чудовищах, или приспешниках Все за одного, все названия одного и того же. Твари, созданные руками кровавыми, напичканные магиями тела людей или земных духов, как слыхал однажды и полу демона поймал. Для него они разукрашенные марионетки, создание лишь для того, чтобы пугать смертника. Они — греховные посланники тьмы из ада, где правил Мефистофель под именем Все за одного, почему-то Тошинори был уверен, что другого звания у этого чертяги не бывало никогда.       — А ты знаешь, я не повторяю дважды. Я бы мог и подарок вручить насильно. Кто остановит меня?! — Прям кричит последние слова. — Да мне и убить тебя легко, так же как тех, кто не согласился! Но я ненавижу разбрасываться такими ценностями. Тошинори снова попытался встать, но упал, закашлявшись, после сплёвывая кровь. Эти сгустки напугали его, но быстро осознал, что прокусил язык от слов.       — Ты…ты совсем из ума выжил? Я ведь не один такой, есть и другие… Это ведь из-за наставницы? Ты до такой степени её ненавидишь, что готов даже собственного врага на свою сторону затащить? — Голос охрип от болей во рту.       — Частично ты прав, я ненавижу Шимуру, но моя первая мысль была о том, что я хочу такую магию в своих рядах, ты прав сейчас таких как ты больше, но…       Тот стал напористей идти, отчего Тошинори пытался встать с большим упорством, но стискивает зубы на резкую боль в руке от хватки чужой. «Как он так быстро подошел?!»       — Никто из них, обладателей благословения братца моего, не имел настолько глубокие познания в магии. Ты самый сильный из них, мне видно невооружённым взглядом все. Мне видна каждая душонка. Твоя — исключительная в своем роду, может появятся еще такие, но не видал прежде такой причудливости.       Взгляд уставлен вперед, пытаясь руку вырвать получил один единственный смешок. Теперь хватка не только на кисти, но и в волосах зажалась, выдирая клочки золотистых волос, сияющих как солнце. Приближаются к лицу сбоку, присев слегка. Дыхание над ухом ледяное, мертвец взаправду, медленное, почти не чувствительное дыхание, словно бы у того еле сердце бьет и то в тугах. Голос хриплый раздался вдруг:       — Знаешь, что разбитые зеркала считаются проклятыми, если их разобьёт человек? И что те страдают от этого проклятия несколько лет?       Тошинори рыкнул, руку его еще сильнее ввысь дернули, потянутое плечо сказало о себе, хватка на кисти усилилась раза в два, что та синеть начала от непритока крови. Из капкана медвежьего не выбраться ни за что ему.       — Ты родился с зеркалом, разбитым на душе. — Издевательский смешок, усилилась хватка и слова: — Я знаю всю твою жизнь Тошинори Яги, и она полна несчастий, ты, мой дорогой друг, сам притягиваешь горе и боль, и ещё причиняешь её другим, все те, кто рядом с тобой, страдают, а потом умирают, кто же знал, что такое сияющие и доброжелательное солнце, как ты, будет приносить столько горя простолюдинам? — Тон понизился, злее стал: — Все эти горести из-за тебя, не понимаю того, как можно быть таким слепым и не видеть, что ты сам — одно несчастье. Мне даже тошно от такого. И скольких людей ты погубил, зеркало разбитое? Скольких проклял своей латынью? — Мужчина вздохнул тяжко, отстраняясь, на руку его сжатую смотря, с кольцом на пальце. — Как же жалко, что не согласился ты.       Хруст, глаза распахиваются, крик слетает с губ. Волосы отпустили, руку сжали напоследок, и та упала следом, свисая вниз. Мефистофель зол, до грома в небе, до когтей острых в горле. На душе тяжкий груз, мертвец поднимает с низов его, ставя напротив глаз своих. Попечения такого плана, вот что важно для невежи и глупца. Доставить бы мертвяка в могилу, не слушать больше лестности и плеваний в душу, оскорблений. Не тело чертяги сгнило, а его, старело да слабело, когда он стал выглядеть старше чужака на их земле?       — Какое жалкое зрелище, наблюдение за тугодумами. — Прихрипел мужчина, словно совсем не его душили, а черта.       Тошинори кричит из всей мочи, холодный лязг порвал костюм, разрезал, впился в кожу зубьями ледяного тесака. Шею сжали еще сильнее, Тошинори в судорогах трясся, не моргая на мужчину со страхом в глазах.       — Я же сказал: мне нельзя умирать! Но нет же, нападаешь дальше! — Кричит озлобленно маг темный, показывая зубы белые, клики даже были небольшие, как показалось Тошинори, на них кровь красилась. Улыбка широкая и страшная исказила лицо в ужасной гримасе. — Твоя наставница ведьма! Ведьма! Ведьма она! Как так не знаешь?! Я уж думал былом, что не такой уж идиот ты!       Нож, появившийся не видано откуда, врезался в левую сторону живота, где ребра жесткой броней служили, грубо туда-сюда водя. Горло так изрывалось от крика. Тошинори не помнил, когда так еще кричал, никогда, никогда такой боли не испытывал, задыхаясь в то же время. Впервые он встал так близко к смерти. Кровь так и брызгала из него, перчатки и рукава белые уже давно красным пропитались.       — Мне нельзя умирать… Нельзя… — Непонятно бубнит мужчина холодно на него смотря, глаза холодны, как тесак, и остры в такой же злобе встретили его. Мужчина быстро переходит на крик: — Нельзя мне умирать! А тебе можно! Тебя никто не ждет. НИКТО! Ты слышал меня?! Меня ждут! Тебя нет!       Слова как пощечина по лицу, он и без того был готов замертво пасть, еле на грани сознания еще выживал, но слова больные как кол в душу грешную, сказал бы кто-то… Когда она греховной стала. Глаза закрывались в мрачном сне гуляя, белое пятно размытей стало, он перестал слышать слова, тесак вытянули из организма и без того обмякшего. У Все за одного большая тяжесть на душе, душит мертвяка. Вместо тесака рука внутрь живота вдруг сунула, еще больший ор вызывая и потемнение в глазах.       В лунном свете возникло существо, которое сначала Тошинори принял в бреду за ангела, но понял, что за ним явилась смерть. Ему не ясно было, откуда взялась луна вечером, откуда ангел. Он чувствовал одну лишь боль.       С шеи ушла хватка, переместилась на лицо, он наконец то задышал.       — Эй, давай не закрывай глаза! Еще не все, еще не время уходить сейчас на мирный свой покой. — Слова безлики и так грубы.       Но пощечина исправляет это, перед ним глаза кровью налиты, сверкали, как звериные, по лицу перчатками кровавыми размазывают кровь по щекам. Улыбка широка, резко дергают вперед тело, с огромным ревом на всю опушку, на всю заброшенную деревню, протрезвонил его крик, распугав воронов. Он орал вне себя, дергаясь в агонии ужасной, сжигающей тело до тла и больше. «Ангелы» тоже шутят, нечего описывать смех чужой, еле слышный. Руку вернули в живот, там все билось в конвульсиях, пульс дрожащий так четко чувствовался в сердце слабом. Оно волновалось и билось, истошно крича.       Мозг понять не мог, куда делся орган, пытался поддержать гомеостаз, даже не зная, что с инородным телом внутри, рукой монстра, такое уж точно не исправить. Тогда еще, в том далеком тысяча семьсот восьмом году, смерть не искала анонимности, ее можно было увидеть и почуять за каждым переулком, когда причудилось ей собирать жатву душ, еще не успевших согрешить. Тогда Тошинори и понял, ему уготована незавидная доля.       Какие-то не понятные слова мужчины, взгляд уже давно смотрит только на руку в его животе. Артефакт сияет ярко, легкие трещины идут, ему понятно уже давно, это знак смерти черной и больной, последние секунды истекают у него. Его лико заточат в зеркалах вечного порока боли и искупления грехов.       Он кричит… Слышит эхо… И не понятное пищание. Писк. Кисть сломанная, дергается, на перстне, как видит он в бреду, сияют два треугольника и полоса между ними.       Писк второй.       Он замертво падет, не слышно крика, не слышно ничего. Не существует мира, не существует поля, не существует и его.       * * *

Не увидеть и лица в отражении стекла,

Не увидеть перьев золотых, Не увидеть злата на гонцах. Не увидеть и себя в отражении стекла. Зеркало разбито, Да и что отразить оно могло? Перья золотые, чужие лица и тела? Может даже и его, дребезги, отразить смогли бы.

Но каков же толк в отражении стекла? Зеркало само себя не отражает, Это знает каждый, у кого бы не спроси. В зеркале поют чужие души, а само оно молчит.

* * *

      

24.11.1708 год. Бой.

      Мне пятьдесят, я не выиграл и не проиграл. Это сражение оставила оставило на мне рану, что как клеймо легло на моем боку.       Я не более искривлённого стекла, отражаю все и всех… И это моя погибель. Мне стыдно, что я помню эти слова, слова лучше, чем её голос.       Страница перелистывается, рисунок зеленого камня, нарисованный карандашами, и слова:

Девять. 25.08.1710.

      Изуку Мидория. Артефакт я получил в тринадцать лет…              Повозка о камни ударяется, Изуку закрывает книгу жизней, откидываясь, остановившись на еще не написанной своей истории.