Больные союзники

Ночь проходит так же легко, как наступила незадолго до этого момента. Луна отдаёт свои права и регалии Солнцу, признаёт его победу над собой, но только лишь до заката, ведь там тьма опять победит свет. Как-то даже непривычно, что сон спокойный, без кошмаров, что можно спать долго. У молодого гроссмейстера даже складывается ощущение, что он впал в детство, когда каникулы, когда можно отдыхать и гулять до одури. Ему Витенька собой создал такие каникулы, хоть и в миниатюре. Ощущение дома и отдыха не пропадает, когда просыпается молодой человек, просыпается от лёгких поцелуев, градом осыпающих впалые щёки. Так будила мама, когда он был совсем ребёнком, потом заставляла идти умываться, но Карпа сейчас и заставлять не надо, он проснулся выспавшимся, но упорно делает вид, что до сих пор спит, чтобы Виктор Львович сгрёб в охапку и потащил в ванную. — Доброе утро, мой Ферзь, — легко улыбается Карпов, а после слегка лениво касается любимых тонких губ, не искривлённых усмешкой, как когда они в том огромном зале с кучей зевак, глядящих на них во все глаза. — Доброе-доброе, моё солнце, — ласково и нежно, столь необычно для самого себя, улыбается Корчной, — умывайся и иди на кухню завтракать. Анатолий Евгеньевич привык уже делать то, что ему говорят. А когда говорит Витенька, то хочется лететь на крыльях и выполнять, чуть ли не молясь на него, а уж осознание, что его ждут на кухне, заставляет делать всё ещё быстрее, чем обычно. А с кухни тем временем доносится чудесный запах оладьев, Корчной стоит в фартуке и дожаривает последние оставшиеся круглешки. На столе вновь открыта банка сгущёнки. Может показаться, что у Витеньки их целый ящик. И это почти верно, ведь это лакомство довольно легко достать, кусочек Родины и юности, когда булка со сгущёнкой была слаще любого торта. Присутствие Анатоли на кухне сложно не заметить, от него будто лучи света идут, поражая непроглядную тьму внутри. Так ярко светится, что может заменить собой солнце во время самого сильного ливня в Багио. — Садись за стол, — с улыбкой на устах произносит гроссмейстер, стоя спиной к юноше, но чувствуя, что тот до сих пор незнамо зачем стоит, опершись плечом о дверной косяк. А Толенька не заметил, как залюбовался Корчным. Он такой уютный, точно мишка игрушечный. Стоит в домашней футболке, готовит оладьи, это по запаху понятно. А для комсомольца он таким идеальным кажется, что впору в самом деле икону создавать, чтобы молиться на неё бессонными ночами, а не протыкать потолок ножом острого малахитового взгляда. Для многих его счастье, его личный Сатана, которому душу продать отдать не жалко, выглядит, как самый обычный мужчина за сорок, но Карпов видит детали, которых не видно, пока ты зритель, а не участник спектакля, ведь сидя за одной доской можно рассмотреть не только руки. А когда ты спишь с человеком в одной постели, дышишь им, живёшь, то тем более можно увидеть то, чего никому не видно. Густые брови, передающие яркие эмоции шахматиста одним своим изгибом, глубокий взгляд карих глаз, который топит, точно Мёртвое море, стоит зайти слишком далеко в воду, прячущийся за зеркальными стёклами очков, серьёзное лицо, которое уже тронули морщины от того, сколько всего мужчина пережил, тёмные волосы, среди которых можно найти пару десятков седых, один из показателей возраста. Бархатистый нежнейший голос, который благодаря своему тембру может пленить любого, точно кобру пленяет флейта укротителя. И далее, далее, далее… Всего его описать нельзя, слишком хорош. Молодой гроссмейстер резво садится за стол, оправляясь, убирая локти, любуясь тем, как пышащее паром лакомство опускается на тарелку перед ним. Карпов уже видел магию подачи на всяческих заграничных банкетах и званых ужинах, но сгущёнка, которую Виктор Львович льёт на оладьи тонкой струйкой, выглядит более волшебно, буквально приковывает взгляд юноши. Корчной садится напротив, повторяя то, что делал с порцией Толи, пока улыбка не сходит с тонких губ, кажется, что швейцарский шахматист всю жизнь только и делал, что улыбался, так красиво и профессионально у него выходит. — Толик, ешь давай — остынет же, — отвлекает Виктор от любования собой, крутя вилку между пальцами, — чем бы ты хотел заняться сегодня, пока у нас есть время? Толя серьёзно задумывается над этим вопросом, ведь его мнение редко кого интересовало. В шахматы отдали из-за их популярности, от матча с Корчным отговорить хотели, если бы не проявил характер — сидел бы сейчас дома, слушал пластинки на диване, держа Нику под руку и думая о том, что из корон на голове осталась только бумажная. Но сейчас надо думать, причём быстро, это почти блиц, но пока темп получается держать только в поедании оладьев. А в голове приличных мыслей ровно одна: пойти поспать. Хочется «Целовать, целовать, целовать», может, лежать с ним в обнимку, слушая усыпляющий голос Виктора Львовича. На улицу не хочется — там люди, там КГБ, там ничего нельзя, там может начаться ливень, а заболевать им нельзя никак. Шахмат не хочется — это их работа, а пускать работу в дом можно только от безысходности и одиночества, что абсолютно не подходит ситуации. Им же сейчас так хорошо, дуэт сладкоежек уплетает жареные круглешки из теста со сгущёнкой за обе щеки, точнее, за четыре. — Я не знаю, — честно произносит молодой мужчина, заправляя русую прядь за ухо, доедая последний оладушек и подходя к Корчному, от одной мысли предложить такое, краснея до кончиков ушей, но всё же решаясь и шепча любимому человеку на ухо, — может, займёмся сексом? Произносит через «Е», пряча лицо в ладонях, всё же, о таком на Родине не говорят вслух, только шёпотом, только при выключенном свете, лёжа под одеялом, ещё и не предлагают так открыто. По крайней мере, так принято в том обществе, где Толя провёл всю жизнь. Возможно, на загнивающем Западе всё намного проще, всё более открыто, но молодой гроссмейстер слишком невинен для подобного. А Корчной смотрит на этот комок смущения со взглядом, наполненным всей нежностью, на какую этот мужчина способен. Его так умиляют попытки Анатолия проявлять смелость вне доски, но Витя за их роман уже понял, насколько же юноша нежный. — Ты такой милый, когда смущаешься, — Виктор Львович сажает Толю к себе на колени, осторожно целуя тыльную сторону ладони, безмолвно прося таким образом «Открыть личико», — прямо не Карп, а спелый грузинский помидор… Карпов покорно открывает лицо, показывая нахмуренные брови, искривлённые угрюмостью губы. Само собой, Ему ведь не дали ответа, а Анатоля хоть и не юноша, но ощущает то, как сейчас шалят гормоны, будто ему вновь шестнадцать, будто эта любовь первая в его жизни. А на самом деле это не так уж и далеко от истины, ведь любил ли по-настоящему юный гроссмейстер? Любовь к шахматам выковалась из нелюбви к проигрышам, любовь к сгущёнке, ну, это любовь… Маму любить надо, отцу благодарен за всё, но это всё не то. Романтическая любовь… Была ли она вообще? Об этом не думается, ведь, сейчас она есть. — Толь, мы обязательно этим займёмся, но не сегодня, хорошо? — спрашивает Виктор, гладя по голове. — А почему не сегодня? — Карпов смотрит с интересом и лёгким непониманием этого отказа. — У меня есть планы на сегодняшний день. Следующую нашу такую встречу будешь планировать ты. Анатолий радостно кивает, с Витенькой нравится любое времяпрепровождение. — А какие у тебя планы? — острый интерес вызывает то, что мог придумать любимый человек, учитывая то, насколько его мышление может быть неординарным. — Банально и просто: сводить тебя, мышонка в огромной клетке без солнечного света, на улицу. А ещё… Я бы хотел с тобой потанцевать, при свечах. Помню, как танцевала вальс моя соседка по дому. Темнота, огарки свечей, тусклые-тусклые, а она по бетонному полу подвала кружит так, будто это танцплощадка. «А вот за мышонка обидно было», — думается молодому чемпиону, хоть и понятно, что хотел сказать этим сравнением Виктор Львович. Не держат его в клетке! Но вслух Анатоля ничего не говорит, молчит, как рыба об лёд. Не видит смысла затевать конфликт на пустом месте, просто встаёт с колен Корчного, думая о том, стоит ли ему опять заставлять себя надевать костюм. Зачем на пляже костюм? Он явно там не нужен, поэтому Карпов переодевается в свои штаны, ибо Витины можно потерять через пару минут после выхода. Выходит из спальни собранным, к такому же собранному Виктору, они друг другу улыбаются, согревая сердца теплом. — Надень, там не особо жарко, но солнце светит, — Корчной подаёт одну из пар своих солнечных очков и куртку из джинсы. — Это и для сохранения твоей персоны инкогнито пригодится. — Спасибо! — радостно принимает свою «маскировку» юноша. — А как ты понял, что тебе нравятся шахматы? — спрашивает Толя в дороге. — Лет в четырнадцать начал ходить по кружкам. В литературном сказали, что не годен для выступлений, из музыкального выгнали из-за того, что пианино не было, а в шахматном меня приняли с распростёртыми объятьями, — рассказывает шахматист под тихий смех Толи. — А ты был разносторонней личностью, — тонко подмечает Карпов. — А ты считаешь, что я перестал ею являться? — Нет-нет, что ты! Я не хотел тебя обидеть или оскорбить. — тараторит, глядя себе под ноги. В самом деле ведь не хотел. — Ты меня даже не оскорбил, Толь, да и, я не Брежнев и даже не Сталин. «Высшую меру» тебе не назначу, не волнуйся. — произносит Корчной со смешком в голосе. — Я простой рядовой шахматист. — Это не так! Ты — замечательный гроссмейстер, Витя! — Знаю и даже не отрицаю этого. — Ах ты… Толя не успевает договорить, да и от любого, даже шуточного, негатива не остаётся и следа, стоит увидеть пейзаж пляжа, обласканный солнышком. Тут так красиво, что дыхание захватывает от восхищения. Всё такое спокойное и правильное, хочется быть невидимым безмолвным наблюдателем, чтобы не мешать этой идиллии. Сюда бы стакан холодного лимонада со льдом, любоваться облаками, похожими на вату… И ничего больше. Возможно, держать Витю за руку. Теперь точно всё. Солнце ласкает русые волосы, снимает с веснушчатой кожи следы усталости и заставляет окончательно растаять одну ледяную глыбу в груди одного гроссмейстера, пережившего так много, столько даже за сто — много, а уж за сорок семь… Правда вот, Корчному думается, что растаял он не от Филиппинского солнца, а от чемпиона мира, носящегося по пляжу с детской непосредственностью. У него глаза светятся, это даже через очки видно. Но Вите и видеть не надо, эмоции любимых людей чувствуешь так, что и с закрытыми глазами видишь. Сейчас надо любоваться во все глаза, чтобы запомнить получше, вырезать на подкорке мозга. Это явно будет лучшее воспоминание со всего турнира, все воспоминания с Карповым займут место ледяной глыбы в рёбрах Виктора Львовича. Матчи же скоро кончатся, это понимают все. Пять ли, десять ли, сто ли партий пройдёт, их борьбе наступит конец, финальное рукопожатие, у Карпика самолёт Багио-Москва, где ждёт жена и всенародное обожание, а у Вити… А нихуя у Вити. Политическое убежище. Интересно, будет ли Толя писать ему туда письма? Будет ли помнить? А теперь, собирайся с духом, Виктор Львович! Или ты хочешь быть только наблюдателем в своих воспоминаниях? Нет уж, ты атакёр, а не старушка, иди и играй на песке! И Корчной слушается самого себя, быстрым шагом направляясь к Карпову и обнимая его, стоит рукам дотянуться. Пляж безлюдный, всё можно, хоть топись — никто не заметит, но мы здесь не за этим. — У тебя прекрасная улыбка, — шепчет в самые губы на грани слышимости, даже чайкам не стоит знать его мнение о Толе. — А ты весь прекрасный, — улыбается Анатоля, его не отпустила эта детская радость, просто дайте повиснуть на шее и смотреть в кофейные глаза, не мешайте. Дурной пример заразителен, не потому ли Витя срывает с острого носа солнцезащитные очки и убегает по песку, застревая ногами в песке и раскатисто смеясь. Карпов бежит за ним, пытаясь вернуть похищенный предмет маскировки. — Ну Ви-и-и-ить, верни очки, я от твоего сияния ослепну скоро! — кричит Анатолий, догоняя Корчного, очень бодрого для своих сорока семи. — Догони сначала! — отвечает и тут же спотыкается о камень, хоть успевает упасть на бок и в мягкий тёплый песок. Карп сразу же ускоряется до второй космической скорости, вмиг оказываясь на коленях возле любимого. И дело не в очках, не в возможности забрать их и усадить на нос, а в падении и проверке на какие-либо травмы своего дорогого и незаменимого. — Витюш, Витенька, как ты? — тараторит юноша, усаживая Корчного, прижавшего к груди очки, спасая их от всех повреждений. — Не бойся, жить буду, — не больно вовсе, а забота Толеньки лишь добавляет счастья, — а если поцелуешь — летать буду! Карпов долго не думает, с секунду по сторонам озирается, даже чайки разлетелись ради их комфорта. Берёт лицо Корчного в ладони, притягивает к себе и сминает губы в кремово-нежном поцелуе, гладя большими пальцами щетинистые щёки, пока сильные руки обнимают крепко-крепко, выбивают воздух из лёгких, будто желая убить. А чёрт его знает, Корчного этого, вдруг? Сейчас это волнует мало. Под его губами и в его руках не жалко умирать. — Держи, — передаёт Корчной очки, отстраняясь от сладких губ со вкусом сгущёнки. — Да я и без них до дома дойду… — А я и не до дома, ты их отвоевал в честном поединке, мой рыцарь, — в голосе искреннее восхищение. — Скорее уж, конь, — смеётся молодой гроссмейстер, — спасибо тебе! Я буду хранить их! Выхватывает очки так, будто сейчас отберут и усаживает их на макушку, убирая волосы от лица. Весь светится, ещё и сидит спиной к солнцу, обрастая мистическим ореолом. Ну точно ангел. Синхронно встают с песка, плечом к плечу, похожи на пионеров, идущих в лагерную столовую парами. Очень смешно и мило. — Тут чайки такие огромные, — у Толи до сих пор восторг в заднице играет. — Да, очень большие, орлы почти. — В самом деле… — А как ты узнал, что я не пью алкоголь? Ты же с соком в первый раз пришёл… — Витю это давно интересовало. — Чуйка профессиональная у меня, — приукрашивает Толя. — Ну-ну… Путь до дома, оба в душ, смыть песок с волос, Витя первым идёт, а пока Карпик шумит водой, Витенька достаёт из одного ящика свечи, из другого пластинку с Венскими вальсами, сделанную на рентгене рук шахматиста. Юнец выходит свежий и счастливый в гостиную, а там свет, музыка и счастливый Виктор Львович сидит на диване и смотрит выжидающе. Толя идёт кошачьей походкой и улыбается нежно-нежно. Когда тебя окутывает Корчной: ты в его доме, в его одежде, в его аромате; улыбаться хочется бесконечно долго. Встаёт напротив Виктора и тянет руку, приглашая на танец. Корчной принимает приглашение, резво встаёт и обнимает за талию, ведёт в вальсе, глядя лишь на партнёра и пытаясь не наткнуться на мебель. Анатоля вообще никуда не смотрит, глаза закрыл и голову на плечо уложил, максимально расслабившись. Это не те безумные танцы из Золушки сорок седьмого. Это ленивый усталый вальс, похожий на топтание на месте, но кому какое дело, если это устраивает всех участников, а наблюдателей не имеется? — Ты в своих кружках точно на танцы не ходил? — Я хотел на них записаться, прекрасный комплимент, Толь. — Прекрасному гроссмейстеру — прекрасные комплименты. — Карпов, засмущал, — на щеках Корчного пятнами выступает румянец. Гладит Карпова по щеке, глядя нежно-нежно, а после целует в щёку. «Чудесный день с чудесным человеком», — думают оба.