Больные союзники

И снова записка в кармане пиджака. Витенька просто волшебник, раз умудряется проделывать подобные фокусы так, что Толенька замечает всё лишь после неприятного диалога. Корчной не мог знать о том, как подсластил горькую пилюлю, но он сделал это. Плохое настроение просто испаряется, чудо-то какое. Корчной ждёт его у себя. Это уже традиция, правило, проверенная комбинация, ставшая этюдной классикой. Толя спешно собирается, чтобы не провести в особняке и лишней секунды. Шахматист сможет пробыть в доме у Виктора Львовича до послезавтрашнего утра. Невиданная щедрость от судьбы, которой Анатолий будет пользоваться, пока та не решит повернуться спиной, но и тогда он что-нибудь придумает, он просто обязан придумать, чтобы порадовать Корчного и порадоваться самому. Дорога до дома Виктора Львовича, которой, как известно, не ходят, а идут, смазывается, точно пейзаж, когда ты на быстрой карусели крутишься, превращаясь в мешанину из линий цвета самого разного. Всё это фон, умело подобранный для главного объекта этой картины. Предатель Родины, Чёрт, Сатана, а на самом деле просто любимый человек, к которому даже слов подбирать не хочется, ибо он их все собой затмит. Виктор Львович Корчной. С этими его глазами карими, похожими по цвету на вспаханное поле, меняющий образы калейдоскопом, манящий, точно огонь мотылька тянет, поражающий, как темп мирового прогресса, живой, яркий, сочный, как природа родного Урала. Смешны такие патриотичные раздумья, пока буквально нарушаешь законы этой любимой страны. Хотя, если вспомнить о том, как мама крестила где-то в подполье, вспомнить то, что рассказывала о Боге, то и тут Толенька оплошал. И законы государства, и законы божьи. Всё нарушил ради своего гроссмейстера. Но зачем забивать себе голову подобным, особенно, когда стоишь у родного порога, так часто обиваемого, что даже на лакированных туфлях отпечатался наверняка. Дверь открывают, и Карпов буквально падает в любимые руки, такие тёплые и нежные, которые лишь рядом с доской кажутся холодно-каменно мраморными. Тут они печки жарче, греют, опаляют только коснувшись, облизывают через одежду, точно языки пламени. Карпов устал, это можно заметить невооружённым глазом, а у гроссмейстера глаза вооружены очками, потому зрение просто великолепное, хотя бы через прозрачные линзы в прямоугольной, почти квадратной оправе. Через них карие глаза и изучают, замечают все мельчайшие детали, отпечатывают их все в памяти. — Проходи давай, — спокойно произносит Виктор Львович, поправляя болотное поло и пропуская шахматиста в дом, — устал поди… Давай отдохнём. Тут он такой мягкий, уютный, точно свитер, связанный мамой. Нет никаких спектаклей, никаких ужимок, никаких чёток и поджатых губ, очки не зеркалят визави, а демонстрируют взор. Анатоля так заворожён этим зрелищем, что даже разувается, не отнимая взор. Такие они разные. Толя, всегда по форме и по правилам, образец витринный, на него только любоваться положено да пыль смахивать. А Витенька… Что Витенька? Злодеи всегда плюют на правила, эпатируют, зачаровывая каждым своим действием. Красивое зло, притягательное, как конфета в руках у незнакомца, продолжающая выглядеть так же сомнительно, как и заманчиво. Но ведь Анатолий Евгеньевич всегда отказывался от такого, ибо знал, что нельзя так, но что изменилось теперь? Теперь изменилось предложение и мотивация Карпа. От такой конфеты даже диабетик бы не посмел отказаться, атеист мимо такой иконы не прошёл бы, а Карпов диабетом не болеет, ещё и воцерквлён, потому и не удержался. — Давай, — в голосе у молодого гроссмейстера тонна усталости, что давит даже физически, заставляя сгорбиться того, кому спину нужно держать прямой. Чемпион же, а его ест эта усталость. Почти такая же, какую он, точно Атлант на своих плечах тащит. И имя этой тонне — ответственность. Есть огромные сомнения в том, что мальчик знал, что с ним произойдёт, когда только сел за шахматную доску, стал играть первые партии. Нет, конечно же. Никто такого и предположить не мог, а про то, что юноша воспылает светлым высоким чувством к тому, с кем играл, когда был школьником, никто даже и не думал. Корчной ведь мужчина, ещё и на двадцать лет старше. Незаконно, нелегально, безбожно, противно! Гроссмейстер хмурит брови, чувствуя напряжение со стороны молодого человека, задумавшегося о чём-то, напрягается сам, пытаясь по изменениям в острых чертах выпытать причину серьёзности того, кого так горячо полюбил. — Если ты из-за слона в партии, то он просто, — начинает Витя, чтобы разбавить атмосферу, сделавшую даже воздух осязаемым, будто гроза только прошла в помещении, но договорить он не успевает, его перебивает тихий, но серьёзный голос Анатоли. — Нет, Вить, — тупит взгляд в пол и потирает виски, чтобы унять головную боль, — навалилось многое… Про жену и чувство, что ест изнутри, говорить он не будет, чтобы ничего не испортить, страшно же, что может подумать Корчной о нём, о его слабости. В его глазах падать нельзя никак, сам себе этого не простишь. Мужчина поступает самым разумнейшим образом: не лезет. Друг в беде не бросит, лишнего не спросит, как говорится. Вот Виктор Львович и не спрашивает, но и не бросает, чётко следуя инструкции. Выпутывает Толю из кокона пиджака, точно бабочку освобождает. Слишком уж он сдавлен, ему нужно дать свободу хоть где-то, это для мужчины яснее ясного. Ведёт в спальню, держа под руку, а у самого ощущение, что ведёт бычка на верёвочке, безвольного. Эта мысль коробит, но на лице не дрожит ни единый мускул, Карпику сейчас и так плохо, излишне трепать ему нервы самим собой, особенно, когда в тебе ищут покоя, точно корабль в порту. — Переоденься, одежда в шкафу, — произносит великодушно, пока поправляет очки средним пальцем, в голосе лёгкость, мало кто знает, чего ему стоит подобное, — я чайник поставлю, жду тебя на кухне. Нет, Витенька не жадный, просто в такие моменты мелькают в голове картинки из детства, когда отец всё из дома подчистую выносил, пропивая. До сих пор от этих воспоминаний дрожью прошивает. Потому-то любое его пристанище превращается в антикварную лавку. Гроссмейстер умудрялся вытворять подобное даже в условиях дефицита, евшего страну, точно моль ест лисью шубу. Книги, пластинки, статуэтки, галстуки и ещё огромная кипа барахла, коим он свои вещи, которыми ненавидел делиться, не считал. Толя отмирает, когда бархат любимого голоса говорит ему переодеться, кажется, повелевая им. «Если у тебя есть голос, то ты можешь управлять массами», — думал когда-то Анатоля, приводя в пример Ленина, дабы подтвердить то, что даже гипотезой назвать нельзя, так, очередная мысль посреди ночи, теряющаяся в мириадах подобных ей. Подходит к шифоньеру, берёт какую-то футболку, какие-то штаны. Делает это не глядя, ему плевать, в чём он, то, с кем он в сотню раз важнее. Футболка села нормально, хоть и велика, да не свалится, её держат хрупкие веснушчатые плечи, а вот с брюками вышка оказия. Клетчатые, на шнурке, завязанном русоволосым максимально туго, а всё равно сваливаются, хоть на гвозди прибивай! Но Карпов каким-то чудом доходит до кухни, а там уже над чашками чая пар струится, открыта банка сгущёнки. На устах юноши цветком мака расцветает улыбка. Жутко усталая, но столь же и довольная, у Корчного аж сердце замирает от этого мгновения, а у Анатолия Евгеньевича появляются силы на то, чтобы умять полбанки, не всегда запивая чаем. Даже не удивляется, что Витенька угадал с любимым лакомством. Это же Корчной, гадалка во плоти. В это верит Карпов, несуеверный Карпов. Он сейчас даже в Бабу Ягу и Кощея бессмертного поверит, всё из-за смертельной усталости. Но кружки чая далеко не вечные, а время неумолимо клонится к полночи, сокращая часы, которые шахматистам суждено провести вместе. Это понимают оба, но спать тоже хочется, больше Виктору Львовичу, но и юноша не откажется от пары часов сладкого сна, хоть и не покажет этого, а потому его придётся буквально утаскивать в постель, обнимая поперёк живота, и заботливо накрывать одеялом, пряча очки под подушку. Дети в садике ненавидят сончасы, Толенька исключением не был, школьники пытаются лечь попозже, чтобы иметь побольше свободного времени, тут юноша тоже был наравне со всеми, только занимал такой «Досуг» шахматами, на турнире сон исключился вообще, ибо молодой гроссмейстер не видел в нём смысла, да и, кошмары мучали, а теперь… Он бы на асфальт увалился, лишь бы рядом с ним лежал Витя, как сейчас. Щекотал ухо размеренным дыханием, из-за которого по коже миллиарды мурашек бегут. — Спокойной ночи, Вить, — с улыбкой на тонких губах шепчет комсомолец, а после добавляет одними губами, — как же я счастлив… А мужчина разделяет это тихое и безмолвное счастье, уткнувшись носом в русую макушку, запоминая каждый миг и каждое движеньице, самое маленькое и незаметное. Дождь опять отбивает по крыше ритм, известный только ему, пока в спальне беглого гроссмейстера, грозы для своих соперников по клетчатому полю, а ещё любимого человека «Бумажного чемпиона», коим его уже не считают, само собой, царит полное умиротворение. Только кошки рядом не хватает, но её роль прекрасно исполняет Карпов, сопящий так, что на мурчанье похоже. Такой спокойной ночи у обоих очень давно не было. Чтобы без ночных сидений за доской в компании самого себя, чтобы без разных кошмаров, съедающих осколки души на десерт, чтобы без мыслей о том, как неправильно всё происходящее. Чтобы в любви и тепле, утопании друг в друге, согревании одного тела теплом другого, спокойном, точно младенческом, сне.