Больные союзники

Анатолий просыпается сам, никто не будит. Видимо, разбирают очередную партию, но молодому шахматисту сейчас и не до них. Его посетило вдохновение. Эта штука не приходила со времён обучения в школе, где приходилось выдумывать сочинения, преувеличивая значимость героя произведения или привирая о том, что книга была прочитана и очень-очень понравилась. А тут юноша сам схватился за бумагу и карандаш. И что же это? Проза? Нет, стих! Карпов сам шокирован, ведь до этого его максимумом в стихосложении было: «Муха села на варенье, вот и всё стихотворенье». А тут строки сами вылетают из головы на бумагу через руку и карандаш в ней. Рифмы приходят без особого труда, даже выходит складно. Главное, чтобы этот стих не увидел никто, кроме адресата, не поймут ведь. Кому же предназначаются труды комсомольца? Тому, кто считает их общую Родину тюрьмой, заковавшей дары талантливых людей в цепи. Карпов складывает листок вчетверо и вкладывает в карман пиджака, который планирует надеть на сегодняшний матч. Завтрак, судя по времени являющийся обедом, сборы, автомобиль, дорога до кресла. Настолько заучено, что с закрытыми глазами уже можно проделывать, надоело. Нет, Карпов не хочет домой. Там только Ника, чувства к которой остыли ещё до отъезда, а с появлением Виктора в его жизни, так и вовсе удалось забыть об этом этапе жизни, как о ненужном. Виктор тоже уже здесь, Анатоля улыбается ему уголками губ и одаряет тёплым взглядом. Это длится всего секунду, но Толя знает, что опонент ловит такие незаметные для всех детали. Детали, заметные только им двоим. Не потому ли, Корчной замечает, что соперник указывает ему малахитовым взглядом под стол, а сам тянется к карману пиджака, заметив, что судья от них отвернулся. Буквально секунда и листок бумаги оказывается у Виктора Львовича. Даже не пытается предположить, что же там. Какой смысл в гадании на кофейной гуще? Да, это звучит смешно от того, у кого среди членов команды есть медиум. Проще будет открыть после партии. Видимо, касание ладонями под столом так замотивировало Толика, что даже принесло победу. Или же, Виктора Львовича дезориентировали рискованный поступок, и интрига содержимым таинственного листа? Чёрт разберёт этих шахматистов, а ещё говорят, что поэты и писатели — люди, которых крайне непросто понять. Просто факт: победу в этой партии выхватил Карпов. Легко и грациозно, как всегда красиво, мальчик по-другому не умеет, не признавать этого бессмысленно. Пожал руку оппонента, этика всё же, и теперь вновь стоит на краю сцены и делает довольное лицо для камер, снимающих его со всевозможных ракурсов. Как ему не надоели эти вспышки, как не ослепили его? Загадка. Виктор же опять уходит, выглядя спокойнее удава. Но ведь, и удавы душат, не так ли? Только сейчас удушением занимается галстук, надетый для придания происходящему деловых нот. Шахматист стоит под козырьком балкона и закуривает, глядя на дождь. «Ненавидеть, чтобы играть» — рабочая, выверенная годами, тактика. Не подводила никогда. Можно начать ненавидеть даже друга, но лишь на время партий. У друзей ведь бывают разнообразнейшие неурядицы, их и нужно вспоминать во время партии, чтобы поймать тонкую ниточку злости и заиграть сильнее прежнего. Но как ненавидеть того, кто тебя любит? Это легко, есть задачка сложнее. Попробуйте возненавидеть того, кого любите, к кому сердечно привязаны сами. К тому, кто таскает записки и сбегает из дому, рискуя всем, что смог заиметь. К тому, что знает ваши вкусы так хорошо, что, кажется, будто знает их лучше, чем вы. Виктор достаёт листок бумаги из кармана пиджака и видит строки, написанные рукой Карпика. Виктор приподнимает брови в удивлении и поправляет очки, готовясь читать текст, ведь, судя по размеру строк и их количеству — на листе прячется стих. «Я неправильный, я отвратительный, Но посмел говорить о любви… Ну а ты же… Мой восхитительный. Ты по имени назови. Не хочу быть Карповым, Карпиком, Я желаю лишь Толенькой быть. Две руки обовьют шею шарфиком. Жаль, что вместе не можем мы жить. Лишь Корону не дам, ты её заслужи. Сам же сравнивал спорт наш с войной. Умоляю, Витюша, себя покажи! Обещай мне, что будешь со мной.» А.Е. Карпов.28.09.1978» Аккуратные буквы распластались по бумаге, им в этом помог грифель простого карандаша. Виктор бы мог придираться к словам, формулировкам, сравнивать с тем, что читал из поэзии. Да, это не уровень Бродского или Маяковского, но не похуй ли? Виктор всё понимает. Понимает, почему его мальчик считает себя отвратительным и неправильным. Понимает, что в этом виноват лишь он сам, только у Корчного вина на плечах. Восхитительный, перегнул ты, конечно, Карпик, то есть, Толенька. Такую просьбу нельзя не исполнить. Не дашь Корону, естественно. Кто ж отдаст? Да, шахматы — война, но Виктор в ней — Гитлер в своём бункере. Застрелиться до того, как всё кончится. Хороший вариант, но нельзя, ведь с кем останется Толенька? Ты размышляешь так, будто он тебе сын, а не любимый. Родной мальчишка написал стихотворение специально для него, признаётся ему в любви каждой буковкой. В конце только вспомнил про шахматы, что говорит гроссмейстеру: «Сначала ты, а потом они». А это во сто крат ценнее всех самых нежных слов. Анатоля заменил болезнь шахматами на болезнь Виктором. Это лестно, но не хотелось бы, чтобы юноша «излечился» от шахмат. Нельзя терять такое дарование! Вить, но ты и не хочешь, чтобы Карпов от другой болезни излечился. Приятно ведь подобное внимание. Таким одаривать Корчного больше некому. Жена осталась там, всё осталось там, кроме любви к шахматам. Лишь её Витенька носит с собой везде и всюду, не боясь потерять. Сигарета улетает вниз с балкона, а стих прячется во внутренний карман, к сердцу поближе. К хладной железке, к сухарю чёрствому, где под огромным слоем брони из металла и сухости прячется маленький любёночек. Толя смог пробурить к нему дорогу. Не удивительно, всё же мальчик с Урала. Если сильно захочет, то горы свернёт. Свернул, чтобы стать претендентом в 74-м, свернул их снова, чтобы попасть сюда. Не будь такого упорства, чёрт знает, что стало бы с мальчиком, с Виктором, с шахматами в целом.