Больные союзники

— По-твоему я не держу своего слова? — с возмущением интересуется Корчной. Он уже битый час защищается от Анатолия, что решил засомневаться в обещании, которое мужчина дал в прошлую встречу. Выполнить Толино желание. Заняться с ним сексом, который юноша называет сЕксом, упираясь в бедную и несчастную букву «Е» рогом. Витя целую неделю носился по местным рынкам, через знакомых своих знакомых выискал в Багио педиков, потащил молодого переводчика, чтобы узнать, как этим занимаются мужчины, вгоняя его в краску. Странно, что тот не обложил вопросами о том, зачем гроссмейстеру данная информация, не удивился даже тому, насколько Виктор Львович был спокоен. Будто о космосе слушал, ей богу. — Держишь, но… Делаешь ситуацию патовой. — Толя, до этого на повышенных тонах интересовавшийся вкусами Корчного, нравится ли он вообще, теперь тупил малахитовые глазёнки в пол от грозного взгляда и вопроса в лоб. — Толенька, ферзь мой, я — человек чести. Сказал — будет, значит будет. — Тогда я хочу сейчас! — А ты хоть знаешь как? Корчной так умело вгоняет в краску прямыми вопросами. Кричишь, что хочешь этого, а знания о самом процессе у тебя только из влажных снов. Это же явно не так, как с женщиной… А если не сможешь… Или разочаруешь любимого… — Ясно, а вот я узнавал! — разбавляет Витя затянувшуюся паузу, с гордостью заявляя о своих знаниях. Толя удивлён, но приятно удивлён тому, что Виктор интересовался и узнавал обо всём этом ради него. — Ого! Я люблю тебя! –с искренним восхищением в глазах и голосе заявляет Анатоля. — Знаю, пошли в душ. — Зачем? — хмурит брови Карпов в непонимании. — Во-первых, ты весь пыльный с улицы, а во-вторых, кого-то из нас надо будет подготовить к этому твоему сексу. Будем промывать кишечник, — несмотря на то, что шахматист до сих пор передразнивает произношение слова «секс», да и звучит довольно дурашливо, под конец он становится крайне серьёзным. — Хорошо, я готов! Виктор часто поражается готовности Карпика ко всему. Он готов в любое дерьмо броситься, если услышит о том, что так надо. Другого человека Корчной бы назвал покорным терпилой, но не здесь. Здесь Толенька просто очень любящий человек, готовый ради него почти на всё. Только не на поддавки в шахматах. Детских матов ждать не стоит, они договаривались, поэтому стоит перестать думать об этом, когда твой самый дорогой человек буквально горит от желания, интереса и лёгкого стыда за своё желание. — Так кто из нас окажется «снизу»? — спрашивает мужчина, вскинув брови с искренней заинтересованностью. Сам готов пострадать, ведь не желает, чтобы страдал Толенька. — Это буду я! — уверенно говорит Анатолий Евгеньевич, тут же тушуясь. — Я не могу представить, чтоб я тебя… Тонкое лицо становится похожим по цвету на помидор, а это они ещё не начали. Такой нежный и смущённый, мягкий и робкий. И это всё принадлежит ему. — Как скажешь, Карпик, — говорит Витя, хватая ещё храброго (на самом деле лишь храбрящегося) в своей браваде Карпова за руку и уводя в ванную, пока вся решимость натворить дел не угасла в юной душе. Она и не угаснет, но Корчному об этом не узнать, поэтому он так торопится. У них обоих в голове лишь одно: Хочется. Хочется. Хочется. Хочется. Хочется до зубного скрежета. Это даже уже не физическое возбуждение. Точнее, не только оно. Это метафорическое желание слиться друг с другом, полностью соединиться. Срастись кожей и плотью и застыть так навечно, позабыв о шахматах и о мире вокруг них. Есть только Толя и Корчной, Карпов и Виктор Львович, больше ничего нет и быть не должно, его не нужно. Плитка красно-горчичного цвета встречает теплом, которое подогревает уже созданную атмосферу. Стены тесные, кажутся тесными, когда друг друга так много, что любых стен и комнат было бы мало. Даже шум воды, барабанящей по чугунной ванне, затихает под поцелуи. Пара сливается в них и отстраняется лишь для того, чтобы слиться вновь. Прикосновения губ к губам невероятно горячие и тягучие, похожие для Карпа на варёную сгущёнку, полученную из обычной и только вынутую из кастрюли. Обжигающе горячо. Кажется, что вот-вот сгоришь, но сгореть-то хочется. Пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром, но кожа шахматистов обнажается крайне быстро, а действия такие последовательные, будто ходы в партии. Так кажется Корчному. На самом деле они с Толенькой путаются руками, цепляются друг за друга, пытаясь быстрее раздеться и раздеть. У обоих такой мандраж, что пальцы не слушаются. Карпов переступает бортик ванны, его оппонент влезает за ним, прижимается со спины и мурчит о любви на ухо так нежно, что Толя бы растаял ещё больше, если это было бы возможным. «И на кой набирали ванну, если стоим под душем» — проворчал скряга внутри Корчного, заткнутый в самый дальний угол головы гроссмейстера. Его оттуда не слышно. — Ферзёночек, облокотись на стенку, пожалуйста, — нежно мурлычет Корчной на ухо, точечно касаясь руками тела перед собой. Анатоленька сразу же выполняет мягкую просьбу любимого, даже не думая для чего всё это нужно, опирается предплечьями и грудью о кафель, чисто интуитивно прогибаясь в спине. У Вити такой чудный голос, что по его просьбе юноша бы мог сам себя четвертовать. Лишь бы так же ласково попросил… Теперь на разгорячённую водой веснушчатую кожу спины падают каплями поцелуи, пока вода касается там, чуть ниже поясницы, тухеса, как бы выразился Витенька. Струи тëплой воды скатываются по коже, изучая еë от и до, проходя все шрамы, будто путешественник с картой местности. Корчной подготавливает молча, делает всë максимально уверенно, пока Толя стоит, зажмурившись от непривычных ощущений. «Он ведëт себя так, будто десятки раз это проделывал. — думает Карпов, в то время, как его щëки заливаются краской, — А если… Нет, это не так, Витя же не врëт мне никогда!» И почему от этого подкашиваются ноги? От сильных и чутких рук Корчного ли? От его голоса, который раздаётся за спиной шумом прибоя? Нет, это не то, от этого пробивало на мурашки и трясущиеся коленки и раньше. Сейчас это нечто иное. Чувство предвкушения от того, что вот-вот сбудется твоё самое жаркое потаённое желание, самая сладкая мечта, а также разряды возбуждения, похожие на разряды тока, которые импульсами добираются до плоти. Как же с Витенькой хорошо… От всех его прикосновений хорошо настолько, что страх весь выходит вместе с первыми выдохами удовольствия. А вот Корчной крайне напряжён, переживает буквально за каждое своё действие, которое выполняет по инструкции, которую сам создал в собственной голове. Сейчас нужно вытащить разомлевшего Карпика из его естественной среды обитания. Гроссмейстер с большой любовью укутывает хрупкое тельце в полотенце, убирая с кожи лишнюю влагу, а затем вытирается и сам, пытаясь не сильно пялиться на Толю, чтобы все теоретические знания не разбежались для дрочки по углам черепной коробки, настолько его пионерушка прекрасен. Что-то не так, что-то явно не так… Не с ним самим, не с тем, что и как Витенька делает, нет… Что-то не так с самим Виктором Львовичем. — Что-то случилось? — с волнением интересуется Толик, гладя партнёра по щеке и выискивая в карих глазах причину перемен. — Нет, милый мой, всё хорошо, просто… — дальше не договаривает, боясь признаться в том, насколько переживает за мальчика. Но договаривать не нужно, Карпов же всё понимает, не глупенький, сам боится. Но смотрит страху в лицо, не тушуясь перед ним и утягивая до безумия дорогого Витеньку в поцелуй. Так им не будет страшно, будет только очень хорошо и жарко, в этом молодой гроссмейстер не сомневается. Пушкин наказал жечь сердца людей глаголом, но Толя зажёг одно сердце простым существительным. Поцелуй. Такой, от которого кружится голова, даже не верится, что этот невинный ангелочек способен так властвовать над кем-то, тем более над кем-то вроде Вити, что в лёгкую может «закорчнить», стоит коснуться его лишь лучиной — получишь костёр. Беглый гроссмейстер буквально вгрызается в губы, посасывая и вылизывая, будто пытаясь сравнять уста с кожей. Идёт к спальне, находя дорогу при помощи одной руки, ищущей в пространстве какое-то препятствие, пока другая его рука нежно прижимает к себе Карпика, что поддаётся каждому поцелуишке, отдаёт всего себя, протягивает себя на раскрытой ладони, мол, делай со мной всё, что пожелаешь, Витенька. И Корчной беззастенчиво этим пользуется, исследуя языком рот юноши, пока проходит сквозь последний дверной проём, что разделяет их и мягкую постель, на которую пара аккуратно падает. — Я люблю тебя, — шепчет Толя, глядя на любимого с восхищением. — И я, — улыбается Корчной, укладывая молодого человека на подушки. Спускается к шее, оставляя на ней множество поцелуев и поражаясь нежности Карповской кожи. Слегка прохладная, разящая свежестью, такая бархатная под губами, походящая на сочный персик. Хочется укусить, вгрызться в этот сочный плод. И Витя кусает. — Блять, — шипит Карпов, закатывая глаза и сжимая пальцы на спине любимого до красных пятен. Юноше кажется, что сейчас всё рухнет под ним, а он и его любимый Витенька останутся парить над землёй вместе, так и не сумевши расцепиться, настолько им хорошо вместе. — Не знал, что ты умеешь ругаться, — с присущей ему ухмылкой произносит мужчина, не отрываясь от укусов. — Умею… Ну Витюша, не кусайся, увидят же, — умоляюще тянет Толя, прижимая голову Корчного к шее, чтобы продолжал. Всё же, можно признать, что от этих укусов что-то теплом отзывается в животе, а тело, не слушаясь своего хозяина, подаётся вперёд. — Толя, когда тебе настолько хорошо, стоит забить хуй на мнение других. — голос Вити невероятно успокаивает, помогает достичь нужного состояния. Сонности, бодрости и рвения к победе, но не сегодня… Сегодня он дал иное чувство. Возбуждение. Разгорающееся огнём в паху возбуждение, к которому, в отличие от обычного костра, хочется протянуть руку, прикоснуться. И вот, кажется, что можно, но что-то останавливает. Чёрт. Витина рука. — Ну Витенька, — жалобно тянет юноша, чувствуя, как тянет низ живота, — что же ты творишь со мной? — Всего лишь люблю тебя, — ухмыляется мужчина. Эту его ухмылку хочется съесть, выгрызть с губ. И Карпов не сдерживается. Истеричным движением хватает голову Корчного в ладони и притягивает губы к губам, больше кусая, нежели целуя. Гроссмейстер не знал, что от одного простого поцелуишки может быть так жарко, что пожарных звать бессмысленно. Ещё и любимейший шахматист не остаётся в долгу, отвечая сумасшедше, заставляя дрожать от жажды большего. Чёрт, какой же он Чёрт! — Витенька, ближе, прошу, — молит молодой человек, когда их губы расцепляются наконец. И почему ты слушаешься, Витенька, а? Руки касаются тела хаотично, стремясь потрогать все его части единовременно. Хочется смять эту кожу, будто тряпку, чтобы аж неразглаживаемые заломы остались, чтобы навсегда его. — Приласкай меня ещё, — куда же ещё, Толь? Ты и так уж плавиться начал. Губы Вити спускаются ниже, а Карпов похож на полоза, извивается, вроде и пытаясь убежать от рук и губ, а на деле только сильнее раскрываясь перед Сатаной. Виктор Львович достаёт лосьон из тумбочки, выдавливает его на пальцы, полностью уверенный в своих действиях, это подкупает. Если бы Карп не пускал слюни по мужчине, то в этот момент точно бы начал. — Сейчас я буду вставлять в тебя пальцы, — ласково объясняет Витя, гладя пионерушку по щеке чистой рукой, — это будет немного больно, но только по началу, Ферзёночек. Нужно будет расслабиться, хорошо? Русая макушка заходится в судорожном кивке. Толя нервно сглатывает. Хотел и боялся, боялся и хотел, но с шахматной доски никуда не деться. Ему и не хочется никуда деваться. Хочется лишь верить в то, что его визави знает, о чём говорит. Молодой чемпион и сам помогает процессу, чуть сильнее раздвигая ноги, пряча абсентовые глаза за ладонью, чтобы не видеть себя такого. Раскрытого, распластанного и желающего. Корчной решает, что просить открыть глаза не будет, всё же, Толечке так легче. А его комфорт очень важен в процессе. Мужчина смазывает гелем и колечко мышц, оглаживая нежным движением, дабы убрать из чужой головушки остатки страха. — Я вхожу, — плавно произносит Виктор и так же плавно погружает палец внутрь. Юноша зажмуривает и так закрытые глаза, стискивая зубы, чтобы его вскрик не звучал так жалко. «Сейчас станет легче» — бьëтся мысль об черепную коробку. Нет, Витенька не соврал, не больно, но просто до одури непривычно, хотя и что противно сказать нельзя. У Карпова по лицу читать можно. Если обычно это просто хороший роман, то сейчас это букварь с огромными красными, как щëки бумажного чемпиона, буквами. Они буквально вопят со страниц лица о том, что шахматиста нужно отвлечь и переключить. –Толь, как бы ты сходил, чтобы заблокировать пешку на Д3? –Я бы не смог сделать это в один ход, поэтому… Пешка на Д5, а потом следующим ходом на Д4… — Толя чуть расслабляется, даже руку с глаз убирает, но тут Корчной приводит свой палец в движение, порождая какую-то смесь стона и всхлипа. –Умница мой… Ты прекрасно справляешься. –Спасибо, Вить… Но это так неловко. — Карп краснеет сильнее варëного рака, но смотрит в глаза и просит. –Поцелуй меня, пожалуйста… И кто такой Корчной, чтобы отказывать своему Ферзю в его желаниях? Он всего лишь его покорный конь. Покорно скачет, куда скажут. Сейчас он очень нежно касается губ юноши, только вот, Карпова это не устраивает, поэтому он сам присасывается к губам голодной пиявкой. Рьяно сминает губы, зажмуривая глаза от новых невообразимых ощущений, поглотивших молодого гроссмейстера с головой. Палец внутри отдаëт каким-то странным жжением, тянущей болью внизу живота, а также склизким удовольствием. Странно это. Виктора Карпик двумя руками прижимает к себе, не желая отстраняться, но его вынуждает это сделать нехватка кислорода. Корчной чувствует, что мальчик расслабился и готов к большему, поэтому опускает взгляд на место соединения тела мальчонки с пальцами, пока вновь задумывает задачку, чтобы отвлечь. В первый раз же сработало. –Известно, что я дважды сходил конëсм и с Б8 оказался на Е5, на доске нет других фигур. Какие два хода я совершил? — спрашивает Витя, одновременно с этим осторожно проталкивая второй палец. Карпова прошибает стоном. На спине его любимого остались розовые полосы. А Толя думает вовсе не о ходах под мат Виктора Львовича, выданный змеиным шипением. Как можно думать о ходах с двумя пальцами в заднице, напоминающими по ощущениям огромный дуб?! — А-а-ах… С Б8 на С6, а следующим ходом с С6 на Е5, — произносит шахматист через некоторое время, чуть-чуть придя в себя. –Толечка, всë хорошо? — заботливо, без капли издëвки, интересуется Корчной. –Да, Вить, хотя ощущения странные… –Ближе к приятным странные? — мужчина уточняет все детали, так как очень переживает за самую важную фигуру в партии его жизни. –Да-а-а-а… — протяжно выдыхает Толя, когда вновь ощущает движение внутри себя. А как может быть неприятно, когда Витенька покрывает поцелуями лоб и щëки, когда двигается аккуратно, когда смотрит так влюблëнно? Хотя… Стоит хотя бы самому себе признаться в том, что смог испытать какое-то грязное удовольствие от боли, так причинëнной Витенькой. –Вить, мы скоро закончим с этим? — интересуется Карп, но тут же задыхается в стоне. Толчок был какой-то не такой, от него было безумно хорошо. –Чш-ш-ш, тебе хорошо? –Да, сделай так ещë раз, прошу, — судорожно произносит Толик. И Витя сразу делает. А у молодого гроссмейстера бëдра ползут в стороны, раздвигаясь сильнее, а пальцы на ногах подгибаются от удовольствия. –Да, мой Ферзëночек, мы скоро закончим… — «Сатана» с огромным трепетом раздвигает пальцы внутри, слыша сдавленный стон. — Тихо-тихо, осталось немного. –Быстрее, пожалуйста… И мужчина выполняет просьбу, ускоряя толчки и добавляя третий палец. Слышит стон. Стон. Стон непохожий на скулëж, стон чистого удовольствия. Такой карамельно-тягучий. Приятнее этого ничего нет. Кроме побед, само собой. У Толечки перед глазами целое звëздное скопление, «Волосы Вероники», а может и Омега Центавра. Хорошо, очень хорошо. Если поначалу было неприятно, то сейчас чувство растяжения кажется абсолютно естественным, ещë и толчки, которые бьют по какой-то точке внутри… Разряды тока бывают сладкими… Но тут внутри становится пусто. Неприятно пусто. –Ну Витенька… — капризно хнычет Толя. –Не хнычь, сейчас всë будет, подожди секунду, — произносит Корчной, распределяя смазку по члену и мыча от удовольствия, полученного от мало-мальской ласки возбуждëнного органа. –Витюша, — Карпик произносит это как-то по-новому, с интонацией, в которой намешано очень многое: возбуждение, нежность, лëгкий флëр страха, а также любовь. Огромная любовь к своему Витеньке и к тому, что он делает с ним и для него. От этого простого слова у взрослого человека, видевшего многое, просто сносит крышу. Корчной не замечает даже, как приставляет плоть ко входу любимого, поддерживая его под поясницу. –Вхожу. — звучит серьëзно и коротко, как команда самому себе. Витя сразу еë исполняет, входя за один толчок. Вся спальня не может вместить в себя стона двух шахматистов. Настолько сильно и громко это звучит. Как хорошо, что их соитие происходит не в отеле, а дома у Виктора Львовича, иначе на этот звук собрались бы соседи. Что там дальше? Остановиться и дать привыкнуть. Остановиться и дать привыкнуть. Остановиться и дать привыкнуть. Виктор замирает внутри, чувствуя, как его сжимают внутри. Это абсолютно не так, как с женщиной. «Это абсолютно не так, как с женщиной» — думает и Толик, пока его распирает от объëмов, которые его заполнили. –Витюш, я в порядке, — с теплотой улыбается комсомолец, дотягивается рукой до щеки визави, ставшего партнёром, осторожно гладит, — мы можем продолжить? –Да, конечно, светик, — Виктор улыбается в ответ, чувствуя, что его заполняет то, чего в сексе увидеть не ожидаешь. Умиление. Как можно не умиляться Толенькиной улыбке, которая подарена ему, не умиляться голосу и открытости? Никак. Виктор начинает двигаться, смотрит в глаза и гладит юношу по щеке в ответ, улыбаясь до приятной боли в щеках, даря и принимая в ответ влюблëнные взоры. –Толь, это не секс, — ласково усмехается Виктор Львович, произнося это слово через «Е». –А что тогда? Секс? — с искренним интересом спрашивает Карп, произнося это в непривычной для себя манере, через «Э». –Не-ет, мальчик мой, это любовь. — произносит Виктор и утягивает Карпова в нежный поцелуй. Толя тает от нежного поцелуя и от движений бëдрами, мычит в табачные губы от удовольствия. –Толечка, ты прекрасен, — сыто урчит Виктор ускоряя толчки под аккомпанемент из стонов Карпика. Стонет и сам, но решает добить юношу, в хорошем смысле слова, просто сделать ещë более приятно, чем есть. Виктор Львович сплëвывает на руку, просовывает еë меж тел и сжимает член Анатолия в кольцо ладони, начиная двигать по плоти вверх-вниз, синхронизируя движения с толчками. –Витя! Витенька! — выстанывает Толя дорогое и любимое имя, теряясь в ощущениях и сжимая кожу на спине Корчного, чтобы хоть как-то сохранить связь с реальностью. –Я люблю тебя, — тяжело выдыхает беглый шахматист, смешивая слова со стонами. –И я… И я тебя! Мне слишком хорошо! –Мне тоже, — произносит Витя, толкаясь так, что становятся слышны жëсткие толчки шлепки кожи о кожу. Вся комната состоит из звуков шлепков, стонов и горячего дыхания. Жарко. Прохладного воздуха чертовски не хватает. Толе хочется расслабиться и расплавиться, но он чувствует, как всë тело напрягается, а затем его подбрасывает с кровати в оргазме. Уже лëжа на кровати в приятной телесной дрожи, Толя чувствует, как внутри расплëскивается тëплая жидкость. Витеньке тоже хорошо. Он валится рядом, явно довольный. –Мы это повторим? — спрашивает Витя, после того, как вытереть Толю от спермы. –Мы это повторим, — утвердительно произносит Карпов, — но сейчас открой окошко и обними меня покрепче… –Слушаюсь, мой ферзь.