Больные союзники

Карпов вновь слинял от команды после партии, которая сравняла счëт в турнире, потому они снова вдвоём дома у Виктора Львовича. Завтра матч, который решит всё. Конец. Конец всего и всему. Корчной уже принял решение, единственно верное. Да, шахматы — война, но на войне капитуляция бывает выгоднейшим путём. Он проиграет Толе, отдаст титул чемпиона мира и шахматную корону. Мальчика не ждут на Родине без победы, а ему-то всё равно туда дороги нет. Куда делся эгоизм и животное желание выигрвать, изгнанный гроссмейстер не знал. Карпов меряет спальню шагами, а Виктор Львович сидит в кресле, устало спрятав лицо в ладонях. Сегодня они не говорят, но почему? Может, оба держат минуту молчания? — Я буду играть Уфимцева завтра, а ты должен выиграть эту партию, — тихий спокойный тон Корчного нарушает давящую тишину. — Витюш, к чему это? Мы можем просто сыграть честно, — произносит юноша как-то понуро и забито, очень устало. — Я предпочёл быть уверенным в твоей победе, тебе без неё домой дороги нет, Толь. — мужчина убирает ладони от лица и наконец поднимает голову, глядя на своего возлюбленного — Мы же обещали не поддаваться друг другу! — Карп похож на загнанное в угол животное, которое решило предпринять последний рывок перед смертью. — Твоя безопасность мне дороже, — Корчной талантливо держит маску спокойствия, чтобы не упала. — С каких это пор?! Ты же тоже шахматами болеешь, почему не сыграть честно? — претендент на титул прекращает шаги, которые были похожи на метроном, отсчитывающий ровные доли их неровного произведения. Смотрит на Виктора, прожигая его зелëной гарью безумных глаз. — А я и тобой болею, Карпик, — говорит тихо, смотрит в Толино лицо, а во взгляде пустота. — Больной! — вскрикивает юноша, будто обжëгся. Он и правда обжëгся, но не физически. — Кто из нас больной, если ты сам предложил мне любовь, был со мной всë это время, если ты и сейчас со мной? — слышится короткий нервный смешок, спрятанный В руку, Корчной язвит без особого желания, запал пропал. Карпов же молча закипает. Хочется ударить кулаком о стену, кинуть в Витю что-то, а в идеале облить холодной водой, чтобы остыл и понял, какой бред несëт. С тяжëлым дыханием смотрит по сторонам, но ничего подходящего не находит. Смотрит и на своего Витюшу, а тот карим пустым взглядом просто убить может. Желание как-то вредить ему пропадает напрочь. Через пару мгновений хлопает входная дверь. убежал. В ночь, к команде, в свой особняк, красивую клетку, откуда фактически должны отпускать лишь на игры. Корчной до сих пор не понимает, каким чудом прилежный ангел комсомола умудрялся так часто убегать к нему. Прохладный воздух Багио немного отрезвляет. Горячие слёзы стекают по щекам, и Анатоле очень жаль, что сегодня нет ливня, он бы хоть спрятал это проявление слабости. Как Корчной мог так поступить? Неужели настолько не верит в него, как в шахматиста, считает настолько бездарным? До дома Анатолий идëт по темноте, не глядя, как и куда он держит путь, ведь, если все дороги ведут в Рим, то и к его жилью должны привести, дальше границ острова он всë равно уйти не сможет. Витя бы покрыл его трëхэтажным матом за такое безрассудное к себе отношение. Мысли о гроссмейстере снова приносят боль, как в то время, когда эти отвратительные чувства только посетили его голову. Благо, ноги довольно быстро привели своего хозяина по нужному адресу, не дав нарваться на приключения. Неосознанно зашёл в ванную. Только сейчас заметил в ней аптечку, сейчас Толя был не прочь наглотаться таблеток, но нашёл лишь пару средств первой помощи: перекись водорода, бинты, пластыри и флакончик с бриллиантовой зеленью. Прекрасное гособеспечение, ничего не скажешь! Хочется резать руки, снова резать руки. Но старые шрамы только недавно окончательно побелели, поэтому остаётся лишь душ, чтобы кипятком смыть с себя боль обиды. Горячие капли градом бьют по холодной коже, покрытой бледными веснушками, полосками шрамов на предплечье. Если присмотреться к груди и рёбрам, уже меньше торчащим, то можно заметить старые синяки и засосы, которые были поставлены буквально неделю назад. Витюша. Его работа. Чёрт! Опять мысли о нём! Карпов с силой сжимает русые волосы в кулаках, чуть не вырывая довольно длинные пряди. Этот чёрт никогда его не отпустит, он в кровь впитался, он кожу обволакивает. Паутиной мозги оплёл, всё серьёзно. Насовсем. Вываливается из душа нагишом и падает в постель. После того, как выгнал мысли о Корчном, в голове стало пусто. Шахматист провалился в сон просто ради того, чтобы как-то скоротать время до финальной партии, которую ждут все, Толя тоже, но он ждёт её со страхом. Страхом конца. Сигара за сигарой. Курит их молча. Что стало с его мальчиком? Корчной же бросил Корону к его ногам, разве нет? Он слишком правильный. До сих пор. Это странно, учитывая всё, что между ними было. Было. Виктор Львович понимал, что всё бы и так кончилось после турнира в Багио, но эти мысли отгонял его красивый солнечный зайчик. Сейчас Витя пытался делать это сам, но выходило крайне хуёво. Завтра партия, проигрыш, сильно бьющий по самолюбию и репутации, дальше аэропорт, самолёт, а потом красивая страна, приютившая его. Швейцария. Она не сможет стать Виктору Львовичу домом, даже если бы её полностью перекроить. Несмотря на все вещи, сделанные его Родиной против него же, Советский союз был любимее, чем маленькая чужбина. Гроссмейстер до сих пор сидел в кресле, а пепельница на журнальном столике перед ним была полна окурков. Мужчину нельзя было назвать сентиментальным, никогда. Чёрствый сухарь, вредная язва, Злодей. Никакой из частей Вити, известных большинству, не были свойственны слёзы. Но сейчас они стояли в карих глазах, замутняя обзор на опустевшую спальню. Даже Толенька, прекрасно познакомившийся с внутренним миром Корчного и успевший стать его частью, вряд ли поверил бы в то, что Виктор Львович умеет плакать. Да он и сам не верит, что в этих глазах, видевших столько пиздеца, ещё осталось место слезам. Интересно, как бы его любимый Карпик на это отреагировал? Бросился бы успокаивать? Обнял бы? Посмеялся? Обвинил бы в слабости? Первые два варианта импонировали больше, да и Карпику, рыбоньке его больше подходили. Просидев с этими слезами ещё некоторое время, Корчной увалился на постель, сегодня одинокую. От усталости и нервности сегодняшнего дня и от того, что завтрашний будет ещё более убийственным и более нервным, сон пришёл крайне быстро. Оба спят, оказавшись на дне самих себя. Солнце, не поднимайся так скоро. Дай им отдохнуть. От себя, шахмат и мира. Один беспокойно ворочается в огромной холодной постели, другой всегда неподвижен, словно статуя. Даже тут противоположности. Но их объединяет одно: понимание того, что завтрашняя партия случится во что бы то ни стало.