Больные союзники

Но Солнце ничего не слышит. Конечно, откуда же у звезды уши? Поэтому утро наступает. А наступая, наступает Корчному и Карпову на горло. Обоим выть хочется от близости встречи. Толя ковыряется ложкой в тарелке, глотает еду, не понимая даже толком, что ест. Спросил у Зайцева, так, для приличия. Оказалось, овсянка. Будто он младенец какой-то! Несмышлëныш, которого потчуют кашкой, а у него силы есть лишь на агуканье. Виктор Львович переживает завтрак похожим образом. Разница лишь в том, что ему нужно было приготовить его самостоятельно. Но это проще, чем приготовить себя из субстанции неопределенной формы в блюдо под названием «Человек». Собираются, оба оделись, будто на праздник, ярко и излишне цветно, хотя мысленно предпочли нарядиться в похоронные костюмы, идеально чёрные. А кого хоронят? Противостояние и чувства, это очевидно. Партия-то последняя. Едет под тишину, закуривает, поправляет очки. Смотрит на Багио, но совсем его не видит. Видит острые от худобы черты лица, ставшие родными за столь короткое время. Закрывает глаза, слегка трясёт головой, чтобы наваждение пропало. Карпов едет, не слушая, о чём болтают Юра и Виталик, на кой-то чёрт решивший заменить водителя, мол «Лично тебя провожу к Короне, Толь». Мысленно выругался, когда услышал, вслух не смог, правильный ведь, комсомолец. Сейчас звучит смешно, с оглядкой на события прошлых пары месяцев. Правильный. На полумёртвом безымоциональном лице выступила улыбка. Удивил команду, небось. Когда садятся друг напротив друга, то растягивают губы для камер и зрителей, хотя на душе скребутся кошки. Корчной бы мог отступить от своего плана, играть не Уфимцева, но не станет. Ему нужно, чтобы Корона оказалась в этих худых нежных руках с тонкими пальцами. Без неё Карпов Родине не нужен, а себя Виктор уже давно перестал жалеть. Он просто жертвует пешкой, то есть Титулом и гордостью, чтобы защитить своего Ферзя. Можно было бы назвать Карпова Королём. У него и этой фигуры много общего. Ограничен в ходах, нуждается в защите. Бесценен. Это отдельно выделяется в голове Злодея. Толя за это время действительно стал для гроссмейстера таковым. Виктор разыгрывает, что и планировал. Сначала кажется, что всё идёт хорошо, что комсомолец всё же решился на лёгкую победу. Но нет, блять! Мальчишка играет так, чтобы и не победить, и не проиграть. Если так пойдёт и дальше, то матч будет длиться до бесконечности, либо же просто наступит ничья. Похоже на смесь поддавков, обезьяньих партий и классической формы игры. Ничейные шахматы. Название хорошее. Корчной откладывает партию, уже зная, что не вернётся к фигурам. Просто сдастся. Другого просто не остаётся, к сожалению. Карпик на прощание не пожал руку, но в глаза своими зеленющими заглянул так, что захотелось застрелиться. Дома пусто, без него пусто. Виктор неторопливо собирает вещи, знает, что завтра пойдёт к организаторам, заявит о том, что сдаётся, не даст себя отговорить, подпишет бумаги и покинет просторный зал, кинув Толе Корону, словно подачку голодной собаке. Не учёл великий гроссмейстер и логик лишь одного: у этой собачки, Карпова, гордость огромная, неподъёмная. Сдохнет от голода, но этого куска не возьмёт. На тумбочке оставляет лишь билет на самолёт завтрашний, не спит всю ночь, сидит одетый в кресле, зная, что не сможет уснуть. Знал, кто будет во сне. Потому и решил от него отказаться сегодня. Кофе — его друг на эту ночь. А голос Карпова, ставший музыкой в Корчновской голове, стал врагом номер один. Завтра с врагом придётся столкнуться. Наврать Толеньке, сильно напиздеть, откровенно говоря. Оболгать все свои искренние чувства и способности Анатоли. Разбередить все раны юноши, разбить сердце. А всё зачем? Чтобы молодой комсомолец забыл о его существовании, открестился от своих чувств, был счастлив без него. Виктор слабо верит, что молодой гроссмейстер будет рад расставанию с ним, видел ведь, как зелёные омуты, напоминающие мелкие озёрца, зазеленившиеся летом, смотрят на него. Преданно, влюблённо, безотрывно. Как только рассвет, яркий, поздний, типично октябрьский, окрасил собой весь город, словно апельсиновым соком, тем, что Толя принёс в день своего признания, неловкого и нелепого, но вызывающего тепло, смешанное с болью, в груди Злодея, Виктор спешно допил свой кофе без молока и сахара, накинул бежевый плащ и покинул апартаменты, чтобы подготовиться к отправке в другое своё пристанище, к сожалению, постоянное. Швейцария, Амстердам. Его отговаривали долго, говорили, что при подобном счёте, у него есть все шансы победить, что если и проиграть, то в смертельной схватке, где соперники впиваются друг другу в горла, а не в закулисье. Но если Корчной что-то решил, то хуй его заставишь изменить решение. Даже если ты глава ФИДЕ, ему будет глубоко поебать. Выходит из Зала после подписи всех бумаг. А у самого чувство безоговорочной победы. Будто это он — Чемпион. Будто не отступил за шаг до победы. Будто не отдал её своему мальчику, который стал важнее шахмат. Одна болезнь заменила другую. Шахматы были заменены Карповым. Обе смертельны, без сомнения. План был продуман за несколько дней, поэтому Виктор уже знал, что рядом есть телефон-автомат, и номер Толиного особняка сумел раздобыть в один из их приятных вечеров. Поправляет очки, прокашливается, борется с дрожью в руках и набирает нужные цифры, пытаясь придать голосу уверенности, одновременно с этим молясь, чтобы трубку взял Карпов. Сам молодой гроссмейстер напоминал натянутую струну: чуть тронь — зазвучит. Но если раньше эта струна выдала бы приятную ноту, то теперь безбожно фальшивила от переизбытка эмоций. Пока команда вечером разбирала партию, пытаясь понять логику обоих, Анатоля лишь отстранённо ходил по комнате, делая вид, что слушает. Сам мыслями возвращается во вчерашние события, всё ещё не понимая, зачем Витюша это сделал. Неужели настолько любит, что на болезнь, гордость и эго забил? Не верится. Но Толенька понимает, что тот, кому он распахнул душу и доверил тело, отдался в полное распоряжение, вряд ли сделал то же самое в ответ. В груди ещё теплилась надежда, что удастся познакомиться с его чертями. Надежда умирает утром, когда Толя несётся к трубке, чтобы трель не разбудила спящих членов команды. Сам-то всю ночь не спал, бессонница, которую Карпов провёл в компании двух подруг. Не девушек, само собой, его «подруги» — банка сгущёнки и шахматная доска. В их компании и проходит ночь. Впервые размышляя над фигурами, пытается свести их не в свою победу, а в чужую, на крайний случай — в ничью. Что-то даже вышло, вызвав полуулыбку на тонких губах. Сейчас будут похороны его хорошего настроения, но мальчонка пока об этом не знает. — Алло, — хрипло выдыхает знакомый до дрожи голос, — можно Анатолия Карпова к телефону? У Толика ступор, благо короткий. На лице шок, в глазах слёзы, хорошо, что Витенька, его любимый Витенька, не видит. Перед ним было бы стыдно. — Да, Витюша! Виктор Львович, это я! Что вы хотели? — тараторит, словно ребёнок, которому сам Брежнев позвонил, даже остатки сонливости ушли. Виктора этот щенячий восторг чуть не заставляет передумать. Слишком жалко своего мальчика, который скоро таковым быть перестанет. Вновь станет хорошим мужем, может даже отцом. Об этом думать больно, но что поделать, такова жизнь. — Слушайте внимательно, Карпов, — тут мужчина добавляет в голос металла и льда, понимая, что уже нет шанса повернуть назад, — вы мне омерзительны. Пауза. Будто театральная. А у юноши ноги подкашиваются, к стене спиной прижимается, чтоб не упасть. В горле ком застывает, если бы не он, то комсомолец уже бы тараторил о том, что Корчной лжёт, убеждая себя в этом. А вдруг всё это время любимый лгал? Толя трясёт головой, пытаясь вытряхнуть такие мысли, будто воду из ушей. — Взгляд ваш рыбий опостылел, видеть не могу, — честно пиздит Корчной. Он эти малахитовые глаза обожает, взгляд порой от них оторвать не в силах. Теперь ты их не увидишь больше, Вить. — Шахматист из вас тоже отвратительный, — продолжает Виктор Львович «правдивый» монолог, честней лишь «Комсомольская правда», ей богу, — с вами играть скучно, я потому вам и подсказал в последней партии, посмотреть, как выкрутитесь. А вы и тут облажались. Вы и правда «Бумажный чемпион», похожий на обглоданную хищником рыбу. Кости одни. Мерзость. Сколько в этом слов правды? Ровно ноль. Да только Карпов об этом не знает, принимает всё за чистую монету, уже привык верить Витеньке. Потому и оседает по стенке вниз, давя горькие слёзы, готовые упасть с ресниц, стоит только любимому сказать что-то ещё. — С победой, чемпиончик! — коротко роняет мужчина и бросает трубку. Этого достаточно, чтобы слёзы градом посыпались из глаз. На алмазы похожие. Молодой человек сжимает трубку в руке до побелевших костяшек. До сих пор не верит. Виктор разорвал их связь, причём вот так. Утирается рукавом, как маленький. Как такого взяли в большие шахматы? Все слова Виктора, крутятся в голове, к ним примешиваются свои, евшие ночами, словно волки. Итогом этому становится адская смесь, которая так втаптывает самооценку Толи в грязь, как даже сотня Витюш не смогла бы. Ему нужно столько моральных сил, чтобы подняться, чтобы уйти к себе, ото всех спрятаться. Ещё больше нужно, чтобы выразить искреннее удивление, будто ничего не знает, затем натянуть счастливую улыбку, он ведь чемпион. Чемпион должен быть счастливым, благодарным. Всем всё равно, какие кошки и в каком количестве внутри истошно вопят от боли. А их там превеликое множество, целая армия. Этот диалог дался Корчному слишком тяжело, он никогда не врал Толе, ни единого лживого словечка. Максимум — сарказм, который казался Виктору наполненным правдой. Он должен был так поступить. Обязан. Так будет лучше для всех! Последняя фраза повторялась в голове заевшей пластинкой. Но ложь не очень убедительная, поэтому раны, нанесённые своими руками, прощанием, посыпаются тоннами соли. Он обязан пережить это, поверить в свою ложь. Убедить себя, что не нравилось, что было отвратительно, что от поцелуев у него были не бабочки, а поднимающаяся к горлу тошнота. Что чемпионство отдал от скуки, из жалости, и похуй, что к титулу всю жизнь шёл, выгрызая себе путь. И это всё, чтобы отдать свои труды шкету! Пиздец. Проще думать, что шахматы не нравились.