Больные союзники

Лес глаз Толи вновь отвернулся, спрятавшись за веками. Наверное, он просто устал после турнира, ему нужно отдохнуть, восстановиться после стресса. Он страдал там, бедненький. «Пусть отдыхает, — думает Ника, — я не буду ему мешать». Видятся они нечасто: девушка теперь пашет в театре на главных ролях, а с Карповым носятся, аки с Гагариным. И балерина может их понять. Он ведь самый лучший, самый особенный. Обыграл Корчного, несмотря на всë. Кажется, будь она рядом — победа пришла бы к гроссмейстеру не за тридцать две партии, а максимум за двадцать пять. — Я принëс тортик, — слышится из коридора радостное. Вероника сразу бежит к своему Карпику, забирая сладость и сжимая любимого супруга в нежных тисках объятий. — Ну мне же нельзя, — смеëтся лëгкий девичий голосок перезвоном бубенчиков, — меня же чуть ли не каждый день взвешивают. — Ты и без этого красавица, иди чайник ставь, — Толя снова вернулся в норму. Такой же юноша с горящим взором, которого когда-то и полюбила Ника. Ника бежит ставить чайник, рядом с любимым не замечая бега времени. Дни летят в спешке, а листы бегут с отрывного календаря, быстрее стремясь попасть в мусорку. А с новыми днями и новые детали. Возможно, Толенька спал в Багио на какой-то особой подушке или просто неосознанно изменил привычку, но у него изменилась поза для сна с ней. Раньше они могли спать по-разному: то Ника голову на грудь мужу уложит да поперëк живота обнимет; то Толя девушку сзади обнимет, в волосы носом уткнëтся, сразу засыпая. А сейчас иначе. Либо молодой чемпион мира спит на противоположном краю кровати, либо сам голову на грудь жены уложит, обняв за талию. Как она раньше. Кофе стал пить иначе. Сахар и сливки забывает. Ест меньше. Ника стала видеть это, когда у неë впервые за несколько лет супружеской жизни пропали макароны. Просто испортились, хотя она сварила немного, только ему, самой нужно держать вес. — Толь, я тебе покушать приготовила, — через несколько дней вновь раздался в доме девичий голос. Стоит ли говорить, что у них стало тише? Наверное, он просто пытается оклематься. Чемпионат мира же… Это вам не здесь. –Ник, не стоило, я бы в столовой поел, — судорожно оправдывается Карпов, хотя губы становятся волной чего-то вроде омерзения. Будто из унитаза поесть предложили. — Ну я же старалась, — протянула, оттопырив нижнюю губу, на секунду став в глазах мужа маленькой девочкой, обиженной на то, что ей не дали в песочнице лопатку. Это не вызвало той нежной любви в зеленоглазой душе, что была к ней раньше. Скорее, что-то родственное. Толя старался любить, но не все наши старания приводят к победам. — Да… Ты права. — и Карпов забирает судочек с едой из рук, прячет его в дипломат. Вечером Ника найдëт всë такой же полный остывшей еды контейнер в дипломате. Супругу ничего не скажет, жена же должна быть «За мужем», а потому должна принимать все действия Толи, как факт. Так мама в звонках говорит на рассказы об похолодании в паре. — За мужчину надо держаться, Ника. Важно, чтобы штаны в доме были, — одними губами повторяет девушка сама себе. Выкидывает еду в унитаз, но не успевает выпрямиться, как рвота подкатывает к горлу. Волосы никто не держит. Кажется, ему плевать… Через пару ночей девушку из постели вновь поднимает тошнота. Почему-то часто стало тошнить… К чему бы это? Полощет рот водой и вновь ложится в постель, буравя взглядом потолок, который скоро трещинами пойдëт от еë потуг. Уснуть не получается. Ещë и Толя во сне бурчит что-то. — Витя, не уходи! — раздаëтся посреди сонных звуков, будто помеха в трансляции из белого шума. Ника подскакивает, садясь в постели. Смотрит в лицо мужа: он даже не проснулся. И ладно. Было б ладно, если бы это не происходило абсолютно каждую ночь, когда девушку вырывала из сна рвота, а это почти каждая ночь. Витя. Витя. Витя. Витя. Витенька. Не уходи! Останься! Я люблю тебя. Забери меня домой. Так. Мужа надо прощать, мужчина в доме важнее, чем то, что он говорит. — Алло, мам… — тянет Ника в трубку с утра. –Опять ночью тошнило? — спрашивает женщина, предугадывая то, что ей хотела сказать дочь. — Да, но это не единственное… — В женскую консультацию сходи, анализы сдай, мало ли, решила порадовать меня внуками наконец, — перебивает еë Екатерина Михайловна. — Тут ещë кое-что, — балерина продолжает шëпотом, — у Толи появился новый любимый человек… Вероника не стала уточнять, что это мужчина. Не надо так шокировать маму, еë же удар хватит. — Как ты это поняла-то, дурëха моя? — Ну. Он во сне говорит ему о любви, ко мне охладел, еду мою не ест… Не обнимает меня почти. — Не удивительно, — категорично отрезает женщина по ту сторону дискового телефона, — ты же в карьеру совсем ушла, а очаг кто будет держать? За мужиком нужен уход! — Ну ма-а-а-ам, ты опять? Я готовлю, убираю, ублажаю, а он просто брюки носит! Эта шарманка звучит для Ники не в первый раз. Это даже сокращено было, мама убрала часть о том, что хозяйка из новоиспеченной Карповой так себе, на том спасибо. — Ты мало стараешься. Гинеколог через час, я тебя уже записала через тëтю Аню из соседнего подъезда, помнишь еë? — Конечно, — на самом деле нет. В трубке гудки. Мама опять за старое. Уже привыкла ставить перед фактом. Так было с балетом, так было с Венчанием в церкви после росписи, она будет и имя внукам выбирать? Видимо. Но ко врачу сходить можно, нужно даже, проблемы со здоровьем же могут изменения в весе повлечь, а там из состава турнут, как пить дать. Нет, этого тебе не нужно, девочка моя. Очередь в коридоре блевотно-зелëного цвета и запаха спирта заставляет нервно дëргать ногой, сидя на лавочке. Куча женщин от подростков до бабулек. В кабинете пахнет стерильностью, но девушка заполняет его амосфеоу своей паникой. — Замужем? — спрашивает бочкообразная тëтка лет пятидесяти, глядя снизу-вверх через полукруглые стëкла очков. — Да. — Половой жизнью живëшь? — Живу, — робко отвечает девушка, привыкшая даже к худшему обращению. Осмотр проходит почти идеально. Было бы лучше, если бы врачиха не называла еë костлявой. Анализы, результаты которых придут через неделю, трамвай до театра, раздевалка. — Карпова, чего опаздываешь? — рявкает хореограф даже не глядя. Он занят вытягиванием отрицательного у Люды Семякиной. Им уже не очень-то трудно. Не то что раньше. Раньше вода, никакой жизни и конфет даже по праздникам, а теперь даже тортики можно… Иногда. Тренировка проходит успешно, а после неë прогон спектакля, который даже удовлетворяет худрука и хореографа, вся труппа плачет от счастья всем телом. И вот, уставшая донельзя Ника возвращается домой, а там фартук и ужин для семьи. Себе класть меньше. Никакого белого хлеба, он вредный. И так ведь каждый день. Дом — работа — дом, а в доме том — плита и уставший, молчаливый, но всë ещë любимый муж. Только сегодня надо вновь наведаться в женскую консультацию. — Когда же крыльцо нормальное сделают! — рычит девушка, топча сапожками лужи из мокрого снега, выпавшего вчера вечером и уже успевшего растаять. А дальше вновь очередь, пустая и безликая, кабинет и та же тëтка. Хотя, она наверное к бабке ближе. — Ну что, Карпова, готовьте кроватку для ребëночка, — вывалилось изо рта врача безмерно радостное. А у Ники всë внутри сжалось, только рот открылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Видимо, это семейное. Нет, ну не может она быть беременной… Нельзя… Форму потеряет, в декрет уйдëт и вернуться уже не сможет… Нет… Нет… — Ну что вы, мамаша, рады так сильно? — Да, — бормочет Ника, отходя от шока, — да, я рада… Покидает кабинет и всë думает и думает об этом, всë же находя один важный плюс: этот ребëнок сможет помочь Толе полюбить еë заново. Поможет, точно поможет. Надо сообщить ему о такой радости. Карпова уже на крыльях любви и счастья летит в театртеатр, чтобы там всеми правдами и неправдами вымолить у гардеробщицы телефон после репетиции, по памяти накрутить номер Толиного шахматного клуба и считать гудки, будто такты партии. — Алло, — раздаëтся голос, не тот голос. — Игорь, ты? — улыбается Карпова голосом. — Да, Ника, тебе Толю? — Угу… Из динамика вырывается зычное «Толь», а после секунд тридцать неидеальной тишины, чтобы трубку взяли вновь. — Толь… У меня спектакль завтра. Я говорила, помнишь? — Да. Я не приду, не смогу. Это ранит, но гордая девушка не подаëт виду. Нужно держаться гордо даже если в лицо помидоры летят. Они кончатся, а твой обидчик будет тебе рукоплескать. –Хорошо, любимый. Пока. Идëт уже на выход, но тут вылавливает свою коллегу по цеху, что тоже покидает театр. –Арина, я заказывала снотворное, когда оно будет? –Ой, Никуш, у меня голова бедовая, я должна была сегодня отдать, — улыбнулась балерина, поправляя блондинистый пучок, — давай завтра перед спектаклем? –Да, конечно. А тебе укладку завтра как будут делать? Мне на желатин. –Не могу сказать даже. Ты же знаешь Эрику Эдуардовну, у неë всë эксперименты. И ведь все на мне! Ника смеëтся за дверью театра. Вся дорога до остановки проходит весело, но трамвай забирает еë в тепло. Из него в холод дома, а затем в новенькую квартиру. Почему-то в более маленькой и старой было лучше. Уютнее. Там были танцы под пластинки в тусклом свете торшера, там были прохладные губы и руки по телу, там смеялись громко и читали вместе. Здесь этого нет, но есть место для детской. Есть школа рядом. И будет топот детских ножек, что всë исправит. Девушка переодевается в халат и идëт на кухню. Там в фартук и в мысли о том, чем радовать Толеньку сегодня. Смотрит на прямоугольный белый стол, а там тарелка. С кашей, покрытой плëнкой. С самого утра стоит. Ключ поворачивается в замке, когда балерина берëт тарелку в руки. — Ника, я… — Толя проходит в кухню не разуваясь даже и разнося грязь подошвами ботинок. — Не подходи ко мне! — гаркает Ника и бьëт тарелкой об пол, пачкая его кашей. Мелкие осколки царапают ноги незаметно для закипевшей балерины. — Что с тобой? — Карпов тянет руку навстречу. — Не трогай меня, содомит! У чемпиона глаза размером с медаль. В них молчаливое, излишне громкое «откуда?», а также страх. Интересно, чего именно боится? Осуждения? За себя боится, может быть. Плевать как-то. — Ника… О чëм ты? Мне даже не нравится Корчной! — А я и не говорила о нëм! Для шахматиста ты слишком невнимателен! Задела больную мозоль? — шипит разбитая балерина, глядя холодно. Ей больно, ведь даже сейчас Толя о своëм Корчном. — Милая, прости… Я ошибся, но я исправлюсь… Я тебя люблю, родная, — муж подходит, кажется, что хочет обнять, но он спокойно садится на корточки у ног, собирая осколки. Слëзы сами из глаз падают. Ника по голове парня гладит, будто блудного сына, что решил вернуться домой. Вечер проходит тихо, до необычного уютно. Толенька заботлив, даже излишне, а Веронике, голодной до любви и внимания, это только в радость. Только просыпаться в объятиях так жарко… Приятно очень. Только гложет мысль о том, что это всë нереально, что муж лжëт, что это временное… Анатолий целует в лоб нежно-нежно, улыбается. Противно. Непонятно, почему… Всë хорошо, как должно быть в хорошей любящей семье… И хорошее утро. Чай, печенье, завтрак, правда тихо как-то… Но не звенящая, а уютная… Всë вернулось на круги своя. Такое было в самом начале. Такая же маленькая кухня, чешская посуда и улыбка Толечки, за которую можно отдать жизнь. Слишком хорошо. Похоже на ложь. Но очень сладкую красивую… Даже на остановку идут вместе. Только транспорт разный, но оба любуются заснеженной Москвой, что уже начала готовиться к новому году. Карпова под оры хореографа репетирует сцены с Зигфридом. Противный очень, но и профессионал страшный. С Никой репетировать приятнее, хоть она и Одилия, враждовать бы, но надо забрать снотворное, которое, возможно, не пригодится теперь вовсе. Всë же хорошо… Всë замечательно! — Ты принесла? — Да, но ты не перебарщивай с ним. По одной, не больше, очень сильное, — девушка подаëт пачку с таблетками. — Да, конечно. Нику укладывают на желатин, упаковывают в чудесную белую пачку, надевают корону на голову. Но еë корона падает, когда она выглядывает в зал из-за занавеса. Зал наполняется людьми, но одно место пустует, кажется, что это видно всем и каждому. «А чего ты ожидала? — говорит Вероника себе, теребя край юбки. — Что он резко отменит все дела и прибежит? Мечтать не вредно.» Первые два акта проходят, проходят ярко. Зал рукоплещет на каждое вращение так, что пол ходит под танцующими. Или это от того, что эти грациозные лани приземляются после прыжков слишком шумно. Не быть им любимцами хореографа. Ника в последний раз проверяет зал, уходит в гримëрку. Там наваливается всë, мысли кружат увертюрой, минорной притом. Мама, Толя, ребëнок… Будто усталость сковывает всë тело, хочется отдохнуть резко. Сумочка с таблетками прячется в закулисье, а Ника смотрит на чужие выходы, ожидая своего. Арина, Зигфрид, их поцелуй под Чайковского. Разрушающий любовь Одетт и принца. Прямо как у них… Горькие пилюли летят в рот горстью. А у Ники пара последних сцен, что играются на последнем издыхании. Одетт делает последний прыжок, когда раскрывается дверь в зал, в него входит кто-то хмурый, а Ника в этот момент падает, умирает лебедь. Анатолий аплодирует, занимая место, подходит с цветами к сцене. А там паника. Ника не поднимается. Изо рта пена. В этот день умер не только лебедь. Умерла Вероника Карпова. Жена чемпиона мира по шахматам.

Пятое декабря.

Похоронил Нику. Екатерина Михайловна плакала.

Двенадцатое декабря.

Отец сгорел. Сегодня хоронили. Я заплакать не смог.