Больные союзники

"С такою-то подготовкой я встретил семнадцатый год" - читает мужчина еле добытого Есенина, лëжа в постели. Там не всë печатают из-за цензуры, а здесь он мало кому нужен, тем паче на русском. И тоже не всë. Сборник подарил кто-то из таких же невозвращенцев, как и он сам. Из окна льëтся прохладное утро, от которого Корчной прячется в одеялах. Вроде и можно пролежать так весь день, зарывшись в буквы фолиантов, но передышку себе давать не хочется, просто еë давать не за что, поэтому книга укладывается на прикроватную тумбочку. Почти три месяца прошло, но шахматист не может забыть ужасного дня последней партии. Да и, самому себе не соврëшь, визави тоже не покидает головы. Все попытки убедить себя в том, что так было лучше и правильней сошли на нет уже через неделю, ибо душа рвалась на части. Настолько плохо до этого не было. Виктор заправляет постель, идëт в ванную. В одном из журналов писали, что холодная вода продлевает молодость, помогает от всех болезней, ещë и бодрит и избавляет от ночных мыслей - последние два плюса гроссмейстер выявил сам. Завтрак медленный и неторопливый. Сегодня никуда не надо, Новый год же. – Новый год, – произносит Корчной вслух, осознавая суть мысли. Новый год в его голове и праздником никогда не был. Чувство праздника не развилось, не появилась, скажем так, эстетика. Резко захотелось ëлки, мандаринов. Также резко вспомнилось, что магазины закрыты. Воскресенье, да ещë и новый год. –Вот всë не слава богу! – ворчит Виктор, решая всë же выйти на улицу в поисках места для закупок. Одевается, вспоминает, что и ëлки в этом доме нет. Это тебе не Ленинградская квартира, где на антресолях лежало всë, что могло и не могло пригодиться любому человеку. Также шахматиста озаряет мысль о привокзальных магазинчиках. Они же всегда работают! Хотя... Вряд ли там есть мандарины... Ну ничего! Сейчас даже клейстер за праздник будет! Город украшен гирляндами и елями... Они живые, поэтому если не удастся добыть себе зелëную красавицу, то можно сделать лысее на пару веток одну из уличных. Лишь бых гринписнутые не увидели, а то будут стоять под его окнами, закидывая их зелëной краской. "Опухоль на теле общества, – думает Виктор, – хотя... Может они и правы, просто строят свой эко-коммунизм, устав терпеть капиталистические издевательства, вроде шуб и вырубленных ëлок... " Снег хрустит под ногами. Приятно. Можно закрыть глаза и представить Ленинград, но лучше так не делать, всë же, простуда от падения в сугроб не самый лучший подарок самому себе. Вдалеке шумят поезда, горит огнями станция. Сколько бы здесь не жил - сравнения не унимаются. Будто утëнок, что до сих пор считает свой пруд огромным озером, хоть и вырос больше него, хоть и живëт уже в море. И плевать, что твой прудик был начинëн корпусами авиабомб, а также горел ярче спички. Плевать, особенно, когда в магазине находятся мандарины, которых Корчной берëт целых два кило. Лимонад, колбаса, а больше для счастья и ничего не надо, остальное дома есть. – Грабëж! Они будто золотые! – ворчливо восклицает гроссмейстер без всякой явной злобы. Глядит на цитрусовые, а в голове воспоминания: Игорëша и стол, заваленный оранжевыми шкурками. И Беллочка тогда ругалась, мол, только сегодня купили, а ты уже все съел. Это уже далеко, этого уже не вернуть никогда. Видит мужчину, что выносит ëлку на улицу. И это за пять часов до курантов! "Странные же эти католики, – думается ему, – завертели всë вокруг Рождества, а Новый Год им вовсе не нужен. Хотя, мне это на руку..." – Здравствуйте, – шахматист уверенно подходит к человеку со своим приемлемым немецким, – вы выкидываете эту красавицу, да? – Да, а вы хотите забрать еë себе? Девять франков! – какой же ушлый. А так и не скажешь, выглядит приятным человеком.... Впрочем, внутренний коммунист, которого довольно сложно вытравить из головы, говорит о том, что все капиталисты похожи на персик: мягкий, но если откусить - увидишь косточку, что не разгрызть. Про самого Виктора Львовича он говорит, что тот стал персиком с косточкой вместо кожи. В споре не нужно соглашаться с оппонентом, даже если он - ты. – Да, конечно, – Корчной протягивает деньги, думая о том, что сэкономил бы, идя по улице чуть более медленно. Снег заметает его следы до дома, стыдливо пряча попытку отпраздновать, выйти из уютного кокона, в котором гроссмейстер спокойно затворничал. Бетонная лестница двухэтажного дома наоборот выделяет его шаги, будто хвалят, что тот идëт домой, будто радуется ему. У ели немного лезут иглы, но они здесь не первые. Не только тот мужик сегодня ляжет спать не позже двенадцати. Корчной устанавливает пушистую красавицу в центре небольшой гостиной, делая ей подставку из книг, окружающих ствол корешками. Пока роется в полках, чтобы найти среди разных томов не самые любимые находит нечто. Сушëные кружки из апельсина. Сразу вспоминается, как одной из бессонных ночей он резал фрукт, раскладывал на пергаменте и сушил в духовке. Это была ночь, когда не хочется шахмат, а руки нечем или некем занять, хоть и очень хочется. Рядом лежит верëвка. Для суицида негодная, правда, а вот для ниточек к импровизированным шарикам - самое то. И вот: дерево украшено, продукты нарезаны, создают какое-то подобие фуршета, но душе чего-то решительно не хватает, нужно добавить вещицу или две, но глазами, замыленными интерьером жилища, этого не увидеть. Кипа с пластинками навевает мысли о йоге, рутине, которую Корчной, к своему стыду, давно не вспоминал. Пора, явно пора. Роется в коллекции винила, что путешествует с ним долгие годы. Там даже есть "рëбра", сделанные в юности из его пневмонийных лëгких. Но на них буги-вуги - не то. Нужно что-то спокойное, только не слишком, а то можно заснуть до курант, до которых совсем немного. Пара часов. Иголочка встаëт в дорожку, слышится дождь и шелест волн, который был до этого шлягерами, если их так можно назвать, Леонида Утëсова. Виктор просто переписал звук. Мужчина встаëт на пол в позу собаки мордой вниз, подняв бëдра к потолку, выше головы. Расслабляет тело и разум, чуть не провалившись в царство Морфея. Он стоит так какое-то время, разглядывая интерьер в поисках изъянов. Ни-че-го. Может, метод не самый рабочий? Пластинка странно шуршит, гроссмейстер думает что это просто брак его неопытной записи и ждëт продолжения. – Да блин, я же нажал, как Витя, почему не играет-то?! – из звуковой системы электрофона слышится голос, очень родной, который хочется забыть и в котором хочется забыться самому. Виктор Львович слушает дальше. – Ой, Витя, доброе утро, милый, – мурчит юноша нежно. В голове он представляется растрëпаным и счастливым, потягивающимся вверх в одной лишь футболке. Наверное, так и было. На фоне слышно и самого Корчного, его неразборчивое бурчание. Прошлое с записи звучит таким сладким. –А ты давно проснулся? – пауза, достаточная, чтобы ответить на вопрос и добавить что-то ещë. – Конечно, буду! Даже не спрашивай такое, если готовишь что-то вкусное, я всегда буду! Люблю тебя, Витенька... Ты у меня самый лучший. И волны вновь шелестят, а на паркете остаëтся пара маленьких солëных озëрец. Виктор понял, чего не хватает. За окном падает снег, падают из карих глаз капли, разбиваясь о стол под бой курантов и нервные удары указательного пальца по папиросе.