Больные союзники

Конец декабря подкрался незаметно под завывания пурги в дворах. Только недавно были похороны Ники, отца, а вот уже надо ставить ёлку. Ещё и в дом хочет наползти целая туча гостей, ведь «Чего тебе одному тухнуть, Толь?». А кто-то спрашивал Карпова, надо ли ему тухнуть в своей честно выигранной квартире с кем-то ещё. Изначально хотелось позвать лишь маму и тихо отметить, но она уехала в Златоуст после того, как молодой гроссмейстер вернулся в Москву. А так, завтра, тридцать первого, в час по полудни, тихая огромная квартира, вечно находящаяся в полумраке, заполнится людьми, голосами и смехом, запахом ёлки и мандаринов, игрушками и мишурой. Будут Юра, Виталик и Игорь. Все свои, в общем. Из «не своих» будут лишь дамы, сопровождающие мужчин. И Только Карпов будет один. Его, конечно, уже пытались знакомить с кем-то, но ему это не нужно. Для всех Толя скорбит по рано ушедшей жене, но на самом деле, молодой человек просто запутался. «Он», конечно разбил Анатоле сердце, но из него не ушёл. Так и сидит в руинах, не предпринимая попыток к починке. Ну и пошёл он на хуй! Пусть сидит, лишь бы в кошмарах пореже снился. Кстати, раз уж мы вспомнили такое страшное во время турнира в Багио слово «сон». Пора прекратить ворочаться в огромной постели, мусоля прошлое. Во сне хотя бы не приходится гнать Его из русоволосой головы, прячущей внутри воспалённый извращением мужеложства мозг. Засыпает не от желания спать, а от того, что ночью все нормальные люди спят. А он нормальный, так ведь? Ничерта подобного! Даже настрадавшийся за эти месяцы мозг отказывается верить в такой самообман. Сон беспокойный, такой, который заставляет посреди ночи проснуться в холодном поту, отправляет попить воды на кухню и заставляет пару часов просидеть в кресле, сверля взглядом стену, чтобы, не дай Бог, не увидеть его продолжение. А что во сне? Да всё те же в штатском. Точнее, тот же. Ёбаному Корчному мало одних мыслей, он и во сны залез. Есть хоть одна частичка жизни, не связанная с ним? Нет. В такое время хорошо вспоминать ночь перед тридцать второй партией или то, что было после. Лишь бы не вспоминать, какой Витюша во сне ласковый, как нежно к себе зовёт. Стоит среди красивых гор, абсолютно один, в своём бежевом костюме и зовёт. К себе, забыть Родину и быть с ним, проведя всю жизнь в игре. И руку протягивает, блять! И улыбается ласково-ласково. Нет, он на такое не способен! Только ухмылки и оскалы. А Карпов просыпается, находясь в шаге от того, чтобы согласиться на предложение мужчины. Вместо следующего сна темнота, всепоглощающая и тихая. Анатолий Евгеньевич этому безумно благодарен, всё лучше, чем то, что было до. От темноты хотя бы в холодном поту не просыпаешься. Просыпаешься от трели будильника, разбитый в крошку, будто по тебе грузовик раз двести проехался. Разбитость в последнее время стала не утренним состоянием, а перманентным. Утром себя склеить, ночью снами разбить и на следующее утро вновь склеить. Рутина рутин. Чем склеивается такой хрупкий сосуд? Прохладным душем, который аккомпанирует лишь одна мысль, втираемая мочалкой в кожу: «Это лишь сон, ты ему не нужен». Мысль болезненная, до царапин на коже, но когда впитается, то всё будет в порядке. Ещё одним клеем, намного лучше ПВА, является кофе. Чем темнее и горче, тем лучше. Раньше если и пил, то очень сладкий, с молоком, больше на какао похожий, теперь же многое изменилось. Начало одиннадцатого. Гости придут чуть менне, чем через три часа. Ты уже похож на приличного человека, Толя? Квартиру, как сказал Юра, наряжать не надо — вместе нарядят. Вместе, мол, веселей. И с этим стоит согласиться. Умыться холодной водой, чтобы взбодриться. Проверить холодильник, который дребезжит как-то обиженно, видимо, стоит убрать из него почти прошлогодние остатки макарон. Судя по запаху в нëм — действительно стоит. Рядом с тухлятиной блатное шампанское, мандарины, что были получены вне очереди. Все вкусности и деликатесы доставили — как же всё упростила известность. Раньше очереди, по маминым рассказам — вообще карточки. В кухне холодно, видимо, окно ночью закрыть забыл. Закрывает, запоздало ëжась. — Интересно, а почему мы именно ëжимся, почему не коровимся или лисимся? — задаëт Толя вопрос вслух. Ответить некому. Шуршание по квартире, час дня, звонок в дверь сразу после кукушки, в тесную и тëмную прихожую вваливаются люди, по-морозному тëплые, на меховых воротниках дублëнки искрится снег, вызывая улыбку даже на лице Карпова, про остальных и говорить нечего. Светятся и искрятся. Они отряиваются, мельтеша и переобуваясь в тапочки. Кто-то восхищается интерьером, пока Севастьянов представляет ту, с кем пришëл. — Виктория Севастьянова, несравненная и не сравниваемая, — смеëтся Виталик. Толя отмечает поразительное сходство этих двоих: вот они — настоящие родственные души, нашли друг друга на этой бренной планете. — Приятно познакомиться, Виктория, — учтиво улыбается гроссмейстер. И через час, когда три нарядные барышни гремят кастрюлями и кромсают салаты, четверо украшают квартиру. Да, даже Анатолий Евгеньевич, разрушивший в глазах товарищей миф о своей вечной угрюмости тем, что носится по комнатам, травит анекдоты и сам смеëтся над ними вместе со всеми. Ëлка, принесëнная Юркой, ярко пахнет хвоей, доводя атмосферу праздника до пикового значения. Звенят стеклянные шары, пара из них, конечно же, разбивается. Игорь идëт за веником, быстро его находя. То ли он заделался в экстрасенсы, то ли квартиры теперь настолько типовые, что даже веник и совок находятся у всех в одном месте. Но Толя уже собирает осколки руками, улыбаясь сильнее прежнего. Это уже пугает. — Эй, Толя, ты в порядке? — спрашивает Зайцев, не надеясь на ответ. Карпов смотрит на него зайцем, только ушей не хватает. Руки сжимаются, на пол падают мелкие крошки осколков и капли крови. — Толя, твою ж налево! Тома, обработай его! –Блять… — всë, на что хватает поранившегося. Толя даже не замечает, как оказывается с чашкой чая и забинтованными руками на кухне. На губах солëный привкус. — Игорь, что ты так завëлся-то? Это всего лишь царапины! — вопрошает Тамара Порфирьевна, активно жестикулируя. — Томочка, дорогая моя, будто сама не знаешь, что руки для шахматиста очень важны! — Знаю, по себе знаю… — Вот же, знаешь! — перебивает супругу Зайцев. — Знаю, что мало-мальски приличный шахматист думает головой, а не ладошками! — продолжает женщина чуть громче. — Вы правы, — Толик кивает вяло. Через энное количество часов квартира оказывает наряженной, а стол накрытым. Все считают минуты до курантов, а Карпов, думая обо всëм происходящем, обнаруживает себя счастливым. — Последний перекур в году, — объявляет Виталий, ретируясь на балкон. Чемпион спешит за ним навстречу прохладе. — Дай закурить, — просит Карпов, вставая рядом с другом, открывающим окно. — Зачем? Ты же не куришь, вроде. Спортсмен, комсомолец и просто красавец, разве нет? — А ты вообще космонавт, но у меня к тебе вопросов нет! Я хочу попробовать что-то новое, начать новый год с чистого листа… Дай сигарету, пожалуйста. — Твой чистый лист — папиросная бумага? — усмехается Виталий, крутя колëсико зажигалки и шурша им, чтобы добыть огонь, поджечь наконец сигарету, зажатую меж пальцев. Молодой мужчина невольно любуется, на ум приходят другие руки, что делали ровно то же самое. Это было так эстетически красиво. Так! Об этом нельзя думать! — Не трепли мне мозг, мне и так хуëво, Виталь. Не хочешь давать — сам куплю! — болезненно шипит Анатоля, но не от отказа, а от мыслей, что приходят с новой силой, если гнать их. — Ладно, ты прав, просто, ну… Не гробь ты себя этим, — у космонавтика пропало всë желание острить, в голосе слышится беспокойство. Но сигарету подаëт, поджигает, чиркнув зажигалкой возле тонких пальцев. Карпов затягивается судорожно, быстро, много, будто отнимут вот-вот. Не закашливается, к большому удивлению сокурильщика. Не расскажешь же ему о дымных поцелуях и о том, что в открытый от его шикарности рот часто сначала летел дым, а потом уже язык, впечатывающий слюной в рот едкую горечь. — Раз уж ты решил менять жизнь… Что будешь делать с личной? — Виталь, а она личной просто от балды по-твоему зовëтся? О ней не нужно рассказывать. Счастье любит тишину, вся хуйня. Толе сейчас не надо решительно никого, с собой бы разобраться. Не хочется гробить кого-то из-за того, что самого раньше угробили. Да даже до сих пор гробят остаточно. — А всë же… Посмотри на Вику… Она хорошая, смешливая, спокойная, готовит вкусно, — перечисляет Севастьянов, выдыхая дым в окно под тихий смех Толи. — Никогда не видел, чтоб кто-то предлагал свою девушку другому. Виталий давится затяжкой от смеха. Прокашливается и усмешливо смотрит, нет, буравит лицо Толи своими глазами. — Девушка? Ты совсем с ума сошëл? Я не сказал, что это моя младшая сестра? Видимо, забыл… — А. Всë равно откажусь, пожалуй. — Не сразу, но надо учиться жить заново! Ты спрятал себя от всего в четырëх стенах. Это простой путь, но он не всегда самый выигрышный, разве нет? — философствует космонавт, чуть подняв тон. — Ты нихуя не понимаешь! У меня умерла любовь, умер человек, что за руку в жизнь и спорт притащил, умер нерождëнный ребëнок! Мне нужно жить дальше, я знаю, но мне перед новой жизнью нужно прожить и понять это! — изрыгается Карп криком в пустоту улиц, даже не Витале высказывается. — Возможно, ты и прав. У тебя уже фильтр горит, — подмечает Севастьянов, туша сигарету и покидая друга, чтобы тот мог сам с собой поговорить. Кончики пальцев горят болью ожога и злостью. Никто не заставит его убиваться. Даже Корчной. И он не заслуживает такой паники перед своим именем. Виктор Львович Корчной. Толя возвращается к друзьям в полном спокойствии. Решено. Завоевать звание снова, но уже самому, без этих мерзких уступок. Не жалкий ведь! Не противный! Не слабый!