Больные союзники

«Раб собственной свободы, скованный ею, точно цепью прочной», — именно таким поэтичным оборотом может описать себя гроссмейстер. Покинул СССР, чтобы вольно играть, чтобы дышалось легче, ведь именно так и желалось, так думалось. Хотел играть, ну что, играется тебе здесь? Хорошо играется? И не жалеешь ни о чём? Нихуя подобного. День идёт за днём, неся кому-то радость, а Корчного не покидает чувство того, что он нырнул в море с головой. И сначала было удовольствие от заплыва, после в ушах появилась неприятная тяжесть, а теперь в лёгких стал кончаться кислород. И какое это море? Красное, Чёрное, может быть? Мёртвое ближе, судя по состоянию, но и это не оно. Его море отливает малахитом и искрится так редко, что даже птичка, так живо летящая из вспышки фотоаппарата, не смогла бы эту искру поймать, а Витенька смог, что очень удивительно, ведь он явно медленнее, но прозорливее наверняка. Хоть что-то в Злодее положительное есть, смешно даже. Порой жаль, что мир не им придуман, он бы его перекроил так, чтоб не узнать. Там бы не пришлось поступать так, как не хочется. Самый важный пункт перемен, до жути детский и инфантильный, особенно глупый для мужчины его возраста, но он слишком много сфальшивил, чтобы сейчас не мечтать об изменении прошлого, о его перераскрое. Сны странные, тревожные. Они настолько вплелись в конву жизни, смешались с ней, стали похожи на глюки. Но от глюков людей не будят посреди партии. Шахматный мир искрится новостями о том, что Карпов пашет за десятерых, обыгрывая и обыгрывая всех и всë с яркой улыбкой на лице. И это должно бесить, но Виктор Львович лишь гладит лицо на газетных полосах, искренне радуясь за мальчика. — Но после ничего исправить нельзя, — напевает Виктор, протирая пыль с книжных полок. А если можно? Из любой ситуации есть, как минимум, два выхода. Даже если вас проглотил кит. Хотя, там их, наверное, три. Даже из самого запутанного лабиринта судьбы можно выбраться, это лишь вопрос времени и наличия лопаты для подкопа. Идея о лабиринте и прочая философия убегают в момент, стоит Корчному отвлечься на громко засвистевший чайник. Сначала выпить чаю, а потом продолжить уборку, скоро же весна, а по квартире до сих пор иголки зелëные валяются. А ведь это Виктор Львович сто раз подметал после того, как ëлку из дома выкинул! –Видимо, надо двести или даже триста, — размышляет Виктор вслух, наливая чай в заварочный чайник. Вот все говорили «Никакого чая на ночь, там кофеин, он бодрит! Спать не сможешь!». Врали. Корчного же успокаивает. До сих пор непривычно, что международный женский день не такой уж и международный. А как бы хотелось выходной в этот четверг. Не потому что устал, просто хочется привычных вещей и не хочется идти на партию, которую сам назначил, будучи в лучшем настроении. А ведь из-за чего? Из-за того, что в шахматном клубе ему на ногу наступили! И зачем, Вить? Ну ничего. Отыграл и обыграл. Ничего приятного и примечательного. Просто испанка с просто парнишкой лет двадцати пяти в простом чëрном костюме. Дальше только дорога домой по слякоти, тихий ужин под грампластинку с битлами и белая простыня. Зал Эрмитажа, храм искусства, что иронично, ведь слово Эрмитаж с французского обозначает келью. Стены этого облицованы мрамором цвета мха. Одиночеством разит за версту, но Корчной тут не один: на него смотрят бюсты правителей. Из тëмного угла неторопливо идëт кошка, что на свету оказывается идеально чëрной. За ней выбегают котята, все резвые и только один маленький, хромающий на одну лапку. Его кошка-мать берëт за шкирку и тащит к ногам Виктора Львовича, мол, забери. Даже мяучет что-то похожее по звучанию. Шахматист берëт малыша на руки, как самое дорогое, что приходилось держать в руках, как маленького ребëнка. — Ну что, малыш, всë будет хорошо, — сюсюкается с ним мужчина. Тот лишь пищит и норовит укусить за палец, пока остальные котята окружают со всех сторон. Тоже пищат, жалобно и голодно. Корчной хлопает себя по карманам пиджака и находит пару открытых банок тушëнки, которые расставляет на полу. Будущие кошки и коты набрасываются с особым интересом. Виктор опускает в гущу приëма пищи и малыша, но того отпихивают от банки, поэтому мужчина берëт его обратно на руки и прижимает к себе. — Не грусти, маленький, сейчас дядя Витя тебя покормит, — сюсюкается с котëнком, параллельно ища у себя хоть что-то для него. Находит у себя в брюках детскую бутылочку с молоком, краем глаза замечая, что мама-кошка скрылась за дверью в зал. Докормить малыша не успевает. Орда котят не наелась, а потому бросилась на Корчного, уронив его на пол, узор плитки которого отдалëнно напоминает цветы. Котята роются по карманам и складкам вещей, пытаясь найти то, чем можно поживиться. А отданный хромой хвостатик резво бежит вслед за кошкой-матерью. – Молодец, — тихо хвалит Виктор, погребëнный под сотнями маленьких пушистых тел, — выбрался! Неожиданно дверь раскрывается и из какого-то божественного света выходит абсолютно чëрный силуэт. — Идите, там для вас стол накрыт, — слышит гроссмейстер знакомый голос, а когда котята убегают, повинуясь командам, может в подробностях рассмотреть его обладателя. Карпик. Его Карпик. Вытянулся будто бы, возмужал. Корчной встаëт под его еловым колючим взглядом, отряхивается от шерсти и обнимает Толю. Пусть ударит или начнëт материть — он переживëт всë, лишь бы чувствовать тепло любимого. Виктор Львович ужасно скучал. — Зачем ты здесь? — взволнованно спрашивает его рыбка, глядя на него уже смущëнно, как когда Витя его целовал в щëки. — Я не знаю, — честно признаëтся шахматист, улыбаясь, — так было нужно, наверное… — Обещай, что больше не уйдëшь, Витенька! Не бросай меня, — со слезами в глазах молит Толя. — Никогда, милый, — говорит Виктор, уже проснувшись. Вокруг только залитая солнечным светом комната, а обнимает он одеяло. — Ужас, — только и может сказать он, — странные сны. Это всë весеннее обострение… Интересные видения приходят к гроссмейстеру чуть ли не еженочно, будто на что-то намекают. Или на кого-то. Но несмотря на всë жизнь идëт своим чередом. День сменяет ночь, одна пластинка в граммофоне сменяет другую, тарелки педантично отмываются до скрипа, а голова стабильно гудит на партиях всех возможных и невозможных мыслей. Всë в укладе Корчного размеренно и неторопливо перетекает весенним ручьëм по канавке. Всë слишком хорошо, а это может значить лишь одно: Аннушка уже где-то разлила масло. Отлëта головы не миновать. Виктор Львович отворачивается от доски, задумавшись над ходом. Почему-то именно в этом шахматном клубе играть не нравится. Стены тухлого и тусклого жëлтого цвета. Ещë хуже от того, что этого, кроме него, никто не замечает. Жëлтый — цвет Солнца, но притом свет шизофреников, отчаяния, нищеты и безнадëги. Хоть за топор берись! Хода-то в голове нет! Жалко, что оппонентка не старуха, было бы красивей. Ей даже меньше, чем ему. На жёлтой стене квадратным чëрно-белым пятном ютится маленький отрывной календарь. До дня рождения осталась неделя. Ещë семь оторванных бумажек, Витя, и ты скоро станешь просто Львовичем. Ещë лишь два года и полтинник в жопу клюнет. И даже его ты отметишь здесь. Тебя никто не поздравит, некому здесь говорить нелепые тосты о том, что года врут и на самом деле тебе до сих пор двадцать. Некому обнять и поцеловать. Ход появляется в голове. Игра продолжается и кончается победой Виктора. Пожимает даме руку, вежливо улыбаясь, а после стремится к выходу, чтобы уже оттуда по последней слякоти тротуаров добраться домой. Шахматист не заходит домой, а залетает на крыльях нужной комбинации. Слишком легко. Давно так не было. Попавшийся на пути счастливого и не замечающего ничего Корчного косяк окончательно выбил все лишние мысли из головы, ударив мужчину по виску. Оставил одну. «Хочется домой. Надо приехать. Хороший подарок на день рождения будет», — размышляет Виктор Львович, ловя остатки разума, что пытаются улететь, сидя на полу. Но манит его не родной Ленинград, а столица. В Москву нужно попасть, чтобы хотя бы попытаться всë исправить. Ну или просто извиниться перед Толей, не зря же снится, гадëныш! Любимый гадëныш…

Чемодан.

Вокзал.

Нахуй!