Больные союзники

Вернëтся тот, кто сильно любит.

Дождëтся тот, кто сильно ждëт…

Относительно родная Москва встречает промозглым ветром, она никогда не любила его, в отличие от Ленинграда. Его тут никто не ждёт. Жена уже развелась с ним, сын сейчас незнамо где. Красивая, но холодная. Как русские барышни. Столица идеально показывает своих жительниц и часть жителей. И зачем только приехал, спрашивается? Ничего не знаешь, никого не найдëшь! Из адресов известен лишь шахматный клуб и пара ресторанов. — И ведь не смущало в «гениальном» плане ничего! Даже в аэропорту! — ворчит Виктор то ли вслух, то ли про себя. Его в пятый раз за час кто-то задевает плечом. Отвык уже от Москвы, что как трамвай, который «Не ебëт, а давит». И ведь даже не извиняются! Тихо, Витя, ты просто отвык от ритма столицы, где каждый шаг стоит денег. Не то что родной Ленинград. Не зря его «окном в Европу» Пëтр окрестил. А вот у Москвы душа азиатская. Людей много, все должны быть быстрыми и идти, не поднимая головы. А ведь там, наверху, красиво так. Не считая столбов дыма от заводов. Понятно, почему москвичи не смотрят на небо. Если долго на него смотреть — можно наступить в лужу. Надо в гостиницу побыстрее, просушиться. Только в нормальную, а не в какой-нибудь клоповник! «Вся элита в Праге, Карпов — элита, Карпов в Праге», — вот главная мысль Виктора Львовича на двадцать четвëртое марта. Но вместо Арбата Корчной едет на Манежную. Его встречает десятиэтажная «Москва», похожая на груду коробок для обуви. Десятиэтажна, многоглаза и широка, как русская душа. Если говорить точнее, то на душу человека жившего при Сталине: смотрит во все стороны, но не вверх; будто бы хочет хапнуть себе лишнего, но тихо; кажется, что сейчас донос напишет, а потом тебя в лагеря… Ещё и на страшную подружку сталинских высоток похожа. Но это не важно, ведь она Корчному о первых крупных турнирах напоминает. На удивление, его спокойно принимают в ней. Даже раньше с этим были проблемы, а теперь, с его бегучестью… Ещë большее удивление вызывает то, что у него хватило денег на две недели того, чтоб жить там и питаться. В «Прагу» завтра. Сейчас спать. В кровати Виктор вертится долго. Часовой пояс другой, вот и уснуть не может. Он начинает медленно считать от десяти тысяч и засыпает лишь на сорока семи. Утро начинается далеко за полдень. Он просыпается в то время, когда приличный рабочий уже пообедал в столовой и вернулся к станку… Три часа назад. Чертыхается, в попытках найти очки, надевает их, смотрит на время и чертыхается вновь. Уже пора собираться. Гладко бреется, надевает отглаженный костюм, тот самый, в котором ответил Карпову взаимностью на его любовь. Светло-серый, с его свадьбы. Виктор надеется, что и в третий раз он принесëт счастье. Надевает пальто и идëт навстречу приключениям. Выходит из широкобокой гостиницы и ступает на Манежную. Красивые домики сменяются другими, пока мужчина мерно, будто метроном, сменяет одну шагающую ногу другой. Проходит мимо Манежа, похожего на очень культурный сарай. В воздухе весной веет, он тяжëлый, будто кисель его вдыхать надо. Где-то ещë лежат остатки снега, а куда-то легли мокрыми трупами с ледяной корочкообразной кожей лужи. Виктор их обходит, иногда из-за взгляда на них утыкаясь в людские польта. Буркает лишëнное неловкости «Простите», шагая до ресторана с красной звездой. Царская и царственная когда-то, теперь Прага получила вакцину социализма и Красную звезду, как сертификат об этой прививке. Человек из капиталистического мира подумал бы, что Андре Мишлен считает Прагу «очень хорошим рестораном в своей категории». Но если рассуждать таким образом, то Москва, да и весь Союз — очень хороший ресторан. Виктор заходит внутрь, мысленно молясь, чтобы его пропустили. Он же без корочек, без компании именитых людей. С ним сегодня лишь небольшое количество денег и вера в лучшее. Корчному чрезвычайно везëт: мимо него проплывает Тигран Вартанович. Предстоит узнать лишь то, насколько он обидчив. Подходит и берëт его за локоть, идëт рядом, пока мужчина его не замечает. Смотрит секунду, хочет уж было заорать, дабы вызвать охрану, но дважды-беглец прикладывает палец к его изогнтым губам. — Не поднимай шум, ради бога, — шепчет Виктор Львович, — помоги лучше, а то я вспомню свои навыки… Палец Корчного нагло прикусывается. На это злодейство никто внимания не обращает: у этих шахматистов свои причуды. — Не собирался. Если ты прибегаешь к угрозам, то явно произошло что-то серьëзное, — глаза Петросяна задумчиво проходятся по скрючившемуся от боли лицу Корчного. Попался, который кусался. Самого укусили! — Да. Мне бы с тобой в залы пройти, а то не пустят, — Витя не умоляет, лишь говорит о том, что нужно. До молебен опускаться рановато, отчаяние голову не успело захлестнуть. — Ладно-ладно, пошли… А тебе зачем? По хорошей еде заскучал? — Нет. Я соскучился, но не по еде… Зал Праги, в который Виктор попал, был очень похож на фойе провинциального театра. Окна от пола до потолка, закрытые тяжëлыми шторами. Такие же висели вместо дверей в проëмах. Ещё на паб похоже, с этими досками на потолке и древними люстрами, активно врущими о том, что в них свечи, а не лампочки. Столы и стулья тоже древние, но первые свою древность стыдливо прячут свою старость под белыми скатертями. На столах хрустальные пепельницы, тканевые накрахмаленные салфетки и дефицитные продукты. И среди всего этого великолепия Карпа не наблюдалось. Разочаровательно. — У меня тут правда встреча с Исером, — фоном, как радио, говорит Тигран, — но я думаю, что ты можешь присоединиться. — Думаю, что он будет рад меня видеть, — мягко улыбается Витя, — а Карпова нет здесь, не знаешь? Блять! Слишком в лоб. Догадается… — Он не шляется по ресторанам, некогда ему… — Мой дорогой, Витенька, здравствуй, — раздаëтся из-за стола, к которому беглеца вëл Петросян, грубый, чуть тяжëлый голос. Исер Иосифович. Человек интересный, у него внешнее со внутренним часто не сходится. Тоже еврей, а потому тоже проблемный, стране на них таких не везëт. Глыба шашечная, которая в момент может скинуть с себя шкуру серьëзности и старости и… Сделать много чего интересного. — Здравствуйте, Исер, — Виктор улыбается и, почувствовав это величественное разрешение, садится за стол на четверых третьим. Корчной решительно не знает, как завести разговор, а потому принимается листать меню, пока земноводное пытается убить его через удушение. — Я сегодня угощаю, — говорит Железный Тигран с грузинской щедростью. Будто чует, собака, как еврейские жабы душат шеи своих хозяев. — Спасибо… А как у моего визави дела? Ты сказал, что ему по ресторанам некогда… Он много работает? — Да, даже больше нужного. Он после смерти Ники сам не свой, но его понять можно… Ударился в шахматы, играет как-то… Озверело… Боюсь я… "Смерти? Бедный Толечка... – хмурит брови Виктор Львович. " — Чего же ты боишься, дорогой мой? — спрашивает Исер, поправляя средним пальцем мост своих больших прямоугольных очков. — Того, что вы меня все, сволочи, бросите, что я с ним один останусь, — усмехается Тигран с ноткой горечи, очевидно, что Толю ему жаль, — он меня с пешкой спутает, сожрëт! «Кто-то ещë собирается уехать? Куперман или кто другой?» — задумывается Корчной. — Глупости какие, — хмыкает он, закуривая и ставя на стол локти, — у Карпова зубов не хватит, чтобы тебя съесть, ты его переоцениваешь. Слишком уютно. Обсуждать всех и вся, говорить на родном русском и не чувствовать себя чужим. Как мало надо иногда человеку для счастья… — Карпов изменился, — вставляет свою копейку Исер, не очень близкий к миру шахмат, — если раньше это был головастик, по характеру, то теперь это акула. — Да, он теперь нелюдим. А чего это мы только о нëм? Смотрит так, что кажется, будто бы еврейскую чуйку забрал вместе с прищуром. Чего высмотреть пытается? Лишь бы не углядел того, чего не надо. — А как о чемпионе мира не поговорить? — Куперман будто бы помогает защиту выстроить. — А почему мы тогда о тебе не говорим? — не унимается Петросян. — У тебя регалий явно побольше. — А мои победы Карпову ровесники, о них уже всë сказано было, — усмехается мужчина, глядя на Виктора, а не на Тиграна, — а у вас, дорогой мой, особый к ним интерес. — Есть такое, — гроссмейстер чуть хмурится и сознаëтся, — хочу вернуть товарищеские отношения, ну вы понимаете, Исер Иосифович. У Купермана на лице читается понимание, притом — полное. Корчной не может утверждать этого, но в глазах мужчины, как по бегущей строке пробежало «Андрис». Интересно, заметил ли Тигран? Дальнейший разговор не представляет особого интереса. Они едят и болтают о эмиграции, шëпотом, само собой. Глаголят и о Карпове, о том, как он, что он, где он. После пары бокалов вина Петросян уже не замечает заинтересованности Виктора Львовича к шахматному королю. Выдаëт, где тот преподаëт шахматы, рассказывая, что это сейчас его основная деятельность. Уже на улице, когда наступает пора расходиться, Исер хлопает Виктора по плечу. Он почти не пил и сделал некоторые выводы. — Дорогой мой, будь аккуратен в своих действиях, — и чëрное пальто скрывается вместе с Тиграном в уличной тьме. — Спасибо… — прошептал мужчина вслед удаляющимся фигурам. *** Четыре часа дня двадцать шестого марта. Шахматный клуб. Корчной похож на волка из «Ну, погоди». Стоит и курит там, где ходят всякие зайчики. Должны будут ходить, сейчас, по всей видимости, ещё идут занятия. На улице погода хмурая, мутное: небо серое в тучах, с которых, как доллары с миллионера, валит снегодождь. Валить и самому хочется, а нельзя. В клубе постепенно гаснут окна кабинетов, а значит, скоро и карповское погаснет. Дети звонкими кучками вылетают из парадного входа. Виктора Львовича от сшибения спасает то, что он стоит за углом. День для своей разведывательной операции гроссмейстер выбрал крайне отвратительный. Промозглый мартовский ветер будто бы дул во всех направлениях единовременно, и все они сходились на Корчном, ещё и слякоть. В стене, что доступна его наблюдению, гаснет последнее окно, а через минут десять выходит Карпов. Толя такой волшебный. Видишь его, насупившегося, как мокрого воробья, и самому уже лишь улыбаться хочется, хоть и чертыхался минуту назад на то, что в сапогах противно хлюпает. Хочется побежать, прижать к себе резко, но нельзя — плохо кончится. Потому лишь идëт, соблюдая дистанцию в тридцать метров, лишь в гастроном не заходит, там, при свете ламп, его увидеть и опознать в несколько раз проще. Провожает до подъезда и идëт до станции метро, которую по пути углядел. Нужно обогреться, просохнуть. Нужно в гостиницу. *** На беду Виктора Львовича на следующий день подмораживает. Весь город становится катком. Виктора пугает перспектива быть раскрытым во время очередного падения, но вовсе не останавливает. Он докатывается до шахматного клуба, чтобы вновь увидеть его спину. Стоит ли приносить в жертву позвоночник и зад, чтобы даже в лицо не мочь взглянуть? Едва ли. Волнует ли его это? Тоже едва ли. Говорят же ничего не бояться, чтоб страх не сбылся. Зря Корчной боялся, выходит. Грохнулся. Громко, с чертыханием тихим. Глаза испуганными булавками со зрачками с острие иглы втыкаются в Анатолия. Не заметил, спасибо. Толя идëт дальше, а Виктор поднимается с большим трудом. Сегодня пострадало пальто… Когда любовь к этому несносному мальчишке перестанет гробить его вещи? Сегодня до дома Виктор Львович его не проводил. *** Зато следующие несколько дней Толю провожали постоянно. Поражаясь тому, что рыба пашет и по выходным, Корчной ждал его в воскресенье всë на том же углу. Скука смертная, Карпов сегодня отчего-то задерживается. Но не надолго. Не может не по распорядку — понял Виктор почти за неделю слежки. Идëт за ним, всë, как обычно. Маршрут, скорость. Можно на него даже не смотреть, до дома осталось один двор пройти. Даже спальная Москва красивее парадных фасадов мировых столиц. От мыслей отвлекает крик. Знакомый и родной крик. «Упал, — первая мелькнувшая мысль в голове гроссмейстера без страны, — тут как с детьми: сам встать должен. " Поворачивается. Это либо резко возникшие желающие помочь, либо… Блять! Бежит с криками о милиции, распугивая часть из напавших, а паре особо настойчивых прописывает кулаками в челюсть. Хорошо, что руки не только с фигурами обращаться умеют. Только сейчас душу обуревает тревога: что Толя скажет о том, что он здесь? А если поймëт, что за ним следили? Чëрт! Чëрт! Чëрт! Надо хоть что-то сделать… Хоть что-то. — Спасибо вам, — Толин голос разит благодарностью, — вы спасли мне жизнь! Не узнал чëрта своего… Даже обидно как-то. Надо хоть что-то ответить… Поворачивается лицом к юноше, легко и нежно улыбается вместо ответа.