Больные союзники

Будильник на своëм звонком колокольчиковом языке желает доброго утра, Толя просыпается и встаëт, заведëнный, как его пробудитель. Вставляет вилку радиоприëмника в розетку, а затем крутит его ручки, чтобы нащупать хоть какую-то станцию, способную доставить удовольствие. Натыкается на «Первую программу Всесоюзного радио», а по ней на Пионерскую зорьку, что не идëт лишь по четвергам. Перед проигрыванием очередной песни для юных коммунистов радиоведущая с приятным голосом зайца из " Ну, погоди» сообщает о том, что сегодня пятница, двадцать третье марта тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Интересно, для кого это? Уж школота явно должна знать дату и время! Хотя, это для таких, как он, что уже в днях путаются… Идëт и включает под чайником газ, чиркает спичкой и слышит его бурчание. — Что ж это, вам, Чайник Иванович, донышко припекает? — улыбается Толя, наплевав на то, что такие дурачества — признак того, что пора проверить голову. Хотя, пока он отвечать не начал — всë вполне терпимо. — Вы терпите это на благо чаянизма, поэтому вам надо на греться вместо десяти минут за пять! А лучше за две! Из радио тем временем раздаëтся тонко: — А дальше вы можете услышать песню из кинофильма «Джентельмены удачи» под названием «Проснись и пой» в исполнении Ларисы Мондрус. Песня начинается, а Карпов подмечает: тëтенька ведущая ошиблась. Она ударение на У поставила, а надо на О. Так в клубе шахматном на пластинке с песнями еë написано. Этот закон давно известен: Неинтересен мир без песен, Но, если даже дождь идет с утра, Надо, чтоб люди точно знали — Нет оснований для печали! Завтра все будет лучше, чем вчера! Проснись и пой! Проснись и пой! Попробуй в жизни хоть раз Не выпускать улыбку из открытых глаз! — Пускай капризен успех, он выбирает из тех, кто может первым посмеяться над собой! — подвывает Карпов, ставя рядом с чайником чугунную сковороду и роняя туда яйца, в этот раз даже почти без скорлупы. «Сейчас бы оладушков со сгущëночкой, — промелькивает мысль, — и чтоб кормили.» — И чтоб любили, — добавляет чемпион вслух. Слушая «Зорьку» вспоминает, как в детстве думал, что на радио всегда исполнители вживую поют, а в кино играют только для него. Поэтому он отказывался на несколько сеансов одного и того же фильма идти, мол, мам, это жестоко, они там для нас стараются, пашут без перерыва, а мы пялимся довольные. Не верил в доводы родителей, пока не увидел киноплёнку с его любимой «Карнавальной ночью». Было намного легче жить после того объяснения, но какая-то магия из жизни пропала, что ли. Яйца перемешивает, чтобы не подгорели и не пригорели, а то потом опять замачивать, чтоб отковырять пригарины. Ест, только когда доедает осознаëт, что не солил, что было пресно. Одевается: рубашка, брюки, пальто и шарф. Выходит на улицу и улыбается просветлевшему небу. Улыбается по-детски искренне. На работе по радио говорят о дне рождения Феликса Юсупова, которого Карпов, как и ведущий считает крайне противоречивой фигурой. Меценат, но педераст, но красивый, но убийца. Хотя… Таких мракобесов, как Распутин, только так и надо! Сегодня ещë один день рождения… Виктора Львовича. Он лицо нежелательное, наверное, вот и не говорят об этом… –Ну Балашов… Ну сыграй со мной! — умоляет Толя, не унимаясь, даже когда слышит от товарища отказ. — Не буду я с тобой играть! — буркает Юрий, пребывающий не в самом лучшем расположении духа. — Юр Сергеич, подставься в жертву, — просит кто-то, Карпов по голосу не узнаëт, — а то он на нас переключится! А я жить хочу... — Анатолий Евгеньевич, а можно сыграть с вами? — спрашивает какой-то подросток, вовремя вошедший в кабинет. –Да! — чемпион потирает руки, горящие от желания сразиться хоть с кем-то. — Только чур в полную силу, — просит мальчик в очках, садясь за доску, — и я буду белыми играть, если можно… — Можно, конечно, — Карпов вертит доску, поправляет фигуры, — тебя как звать? — Витя. Анатолий Евгеньевич резко сжимается внутри своей души, превращаясь в Толечку. Смотрит на лицо мальчонки: прямоугольная коричневая оправа, нос с небольшой капелькой на конце, большие уши, тëмные волосы и бездонные карие глаза, обрамлëнные густым мехом ресниц. Кажется, что за ним бегают все девочки его класса, слишком уж красивый. Толя мысленно соглашается, что и сам бы за ним побегал, будь тому годков на семь побольше. Ему и сейчас до восемнадцати четыре, а там… Было бы самое то! Потом наступает злость. Может у него ещë и фамилия «Корчной»?! Но мальчик не виноват в том, как выглядит и как его имя. Партия шагает по своему сценарию, как актëр по сцене в спектакле. Карпов не жалеет, как и просили. Юноше приходится очень напрячь ум, чтобы хоть как-то отстаивать фигуры. Замечает, что юноше ферзя подставил, нечаянно. Что сделает? Не берëт. Толю обжигает то, на какое место его история поставила. Вселенная ленива и решила повторить историю дважды. Теперь ему нужно говорить, что безнадëжно, спрашивать, отчего ферзя не взял. Не случится ли с ним того же, чего и с самим Карповым когда-то давно, в Златоусте? Анатоля закусывает губу, глядя на доску. Его товарищи смотрят и не понимают, почему, если всю партию в грязь заваливал, теперь тушеваться начал. — Почему ты так сходил? — чувствует себя героем, что переписал историю на свой лад. — А можно было как-то иначе? — Витя теряется и пугается, что облажался перед чемпионом мира. — Да, фигуру на место верни и на мои взгляни, — Толино желание уничтожать смещается жаждой научить, сделать иначе, нежели Корчной. –У вас ферзь под угрозой! — у юного Виктора маленькая эврика. — Именно, Вить. Ты боишься долго думать, это отчасти правильно. Но внимательно ситуацию на доске надо анализировать. В постели Карпов думает о том, что этот день был одним из самых выматывающих в его жизни. А ведь и не было ничего тяжëлого, вроде как…

***

— Тигран Вартанович, а почему вы так улыбаетесь, когда на меня смотрите, — неловко спрашивает юноша. Смотрит на календарь. До первого апреля ещë далеко, только двадцать седьмое. Может, упал и перекосило? Да нет… Вряд ли. — Шутку вспомнил, — отмахивается Петросян, добавляя через секунду, — про границы. — Это какую? — спрашивает Анатолий чуть тише, не при Сталине живëм, конечно, но с юмором всë равно туго. — Это… Вот что б ты сделал, если бы границы открыли? На дерево бы залез. — Петросян делает голос разным, чтобы персонажей разделять. — Зачем? Чтобы не затоптали! Карпов смеëтся, искренне притом. — Хороший анекдот, хороший, — улыбается Карпов, смахивая счастливую слезинку, — но у меня есть лучше! Ситуация на дорогах-то… Это ж настолько ужас, что аж смешно делается. Я и не знаю, как без коньков домой пойду! Приходится всë же идти без них. В такую погоду не стоит концентрироваться на ногах и на том, как они идут, так шанс грохнуться больше. Главное обходить ледовые ямы и сугробы, а то вот залюбуешься — и ка-а-ак. Потом сто хирургов собирать будут клочки по закоулочкам. По спине пробегает странный холодок, заставляющий еë выпрямить. Кажется, уже и в пальто холодно. Или кто-то смотрит? Скорее всего. Но в этом ничего такого, учитывая его широкую известность. Нет, гроссмейстер не «поймал звëздочку», но его изредка реально узнавали на улице. Вот и сейчас, наверное, подойти хотят. Через пару переходов и улиц ощущение глаз на спине пропадает, что очень радует шахматиста. Только вот это же чувство появляется и в следующие дни. Становится тревожно, но успокаивает то, что маньяков в Советском Союзе нет и быть не может.

***

День белой спины. День дурака. Воскресенье. Одиннадцать дней до дня космонавтики. Как только не измывалась ведущая «Пионерской зорьки» над этой датой. Отправляться трудиться вовсе необязательно, его учеников не будет, но всегда можно просто проветриться и поиграть для себя в недомашней обстановке. Летит на остановку радостно, обпрыгивая лужи. Залетает в автобус пулей, уступает пожилой даме место, как примерный член комсомольской организации. Мог бы попросить, чтобы его возили, чемпион же, но из окна личного авто с водителем на мир смотреть в тысячу раз скучнее, чем из общественного транспорта. Сдаëт пальто в гардероб. Всë-таки, работать в таких местах очень полезно для души. Ты можешь быть школьником даже в восемьдесят, а Толику даже тридцати нет. — У вас спина белая, Анатолий Евгеньевич! — пропищала пара пионерочек, живо рассекающая по коридорам. Толя лишь тихо рассмеялся и крикнул в след: — А у вас шнурки развязались! Девочки посмотрели на ноги в балетках и рассмеялись. Карпик смеялся с ними, ощущая, как же хорошо жить на этом свете. «И жизнь хороша, и жить хорошо.» Смешно, что человек, сказавший это — застрелился. Ему пока это не грозит. Прошагал по дорожкам из дерьма — прошагает по ним ещё раз. Главное, чтоб грабли обходить не забывал. На стуле в кабинете оказывается подложена кнопка. Плохо, что подложена остриëм вниз, а то могло бы и сработать. Хотя и хорошо, что не сработало. Гроссмейстер ещë дорожит своей пятой точкой. Садится за доску и расставляет гладкие лаковые деревянные фигуры. Играть сегодня хочется с самим собой, может, посоставлять задачки для учеников. Карпов играет сам с собой, но в какой-то момент видит мат в один ход и записывает положение всех фигур в специальный блокнот, чтобы не забыть. Записывает свой ответ, как «Пока что единственно-правильный», в связи с тем, что других не видит, но детские головы могут навестись и на более смелые варианты. Не в один ход, но более интересные. Свергает короля, роняя на клетчатый пол его владений. — А ведь каждый шахматист цареубийца… — бурчит молодой мужчина себе под нос, заново собирая легионы чëрных и белых, что на самом деле тëмно-коричневые и светло-коричневые. Делает так около пяти задач, ставя разные виды партий и разные к ним задачи. Хочет уже начать шестую, но взгляд взлетает на часы под потолком воздушно-огромного кабинета. Задержался уже… По воскресеньям — лишнее дело. Выходит с работы и проходит мимо станции метро. На нëм бы он до дома добирался не тридцать минут, а всего десять. Но пока ты спустишься на эскалаторе, у которого тяжело высмотреть конец, пока поднимешься… Проще пешком, да и для здоровья полезней. Неожиданно к нему подходит огромный шкаф, беря его под локоть. Кажется, что ему сейчас расскажут про его белую спину или про шнурки. Да, мужик лысый, с щетиной и мордой, не отличающейся от каких-нибудь американских криминальных элеметов, но это не повод лишать его в своей голове и чувства юмора, и мозга. Вдруг он вообще фанат ранней лирики Блока, просто не уродился поэтически тонким. — Эй, пацанчик, закурить не будет? — Не курю, извините. Кажется, что на этом всë и кончится, но не тут-то было. Выходит человек, что в темноте двора со сломанным фонарëм кажется просто зловещим клоном первого шкафа. Тоже хватает. Карпов пока молчит, лишь пытается выдернуть руку. Но это как с собакой: чем больше вырываешься — тем больнее дальше. Его хватают за другую руку. А дальше шкафы множатся быстро, будто сбегая с конвейера мебельной фабрики. Только в поле зрения Карпова их оказывается шесть. –Мужики, — испуганной дрожью блеет Карпов, — с меня даже трясти нечего… Отпустите, а… Пожалуйста. Выглядит жалко. Прилетает удар под рëбра, от которого Карпов резко выдыхает. Боль приходит спустя секунду, когда в пах врезается с размахом грубый ботинок. Толя вопит. Истошно. Не зовëт милицию, она по дворам ездит резко, а этих еë упоминание может разозлить. Ему просто больно. — Ах вы ублюдки, я сейчас милицию вызову! — кричит кто-то сзади так, что голос от ближайших домов отражается эхом. Это действительно кого-то отпугивает. Карпова держат последние двое, но тут таинственный спаситель отвешивает им удар по челюстям с кулака, тем самым отваживая их от гроссмейстера. Спаситель стоит к нему спиной, а Анатолий Евгеньевич пару мгновений может лишь пялиться на неë в восхищении. Вот он, житель дома восемь дробь один у заставы Ильича!Герой! Будь у Карпова полномочия — приставил бы к какому-нибудь ордену. Уже лепечет какие-то благодарности, так и сидя на асфальте и глядя на своего рыцаря снизу-вверх. Надо позвать его на чай! И подарить что-нибудь! Но тут он оборачивается. Тишина сразу высокими нотами пищит в Толиных ушах. Герой оказывается не просто добрым самаритянином… Он оказывается… Корчным. В голове будто стекло лопается, заставляя шар с водой из мыслей разбиться. Он же явно здесь не случайно, он явно что-то хочет от него! Это явно он следил за ним всë это время! Ещё и улыбается так… По-Корчновски… Это очень злит. Хочется и ему самому по роже вмазать, но этого не даëт ступор. Эта улыбка околдовывает на ура, поэтому Карпов ощущает себя змеëй под умелой игрой флейтиста, когда смотрит в эти красивые глаза. Он знает, что они красивы, несмотря на непроглядную темноту вокруг. — Какого чëрта! — всë же взрыкивает шахматист.