Больные союзники

— Какого чёрта! Что ты здесь делаешь?! Вопрос глупый. Очевидно же, что следит. Справедливости ради, именно благодаря его слежке, Карпов, ты сейчас жив. Осторожно поднимается на ноги, взгляд убирая от протянутой руки. — Мне кажется ты и сам понимаешь, чем я занимался, — неловко произносит Виктор Львович, чуть пожимая плечами. Корчному хочется провалиться сквозь землю, но он продолжает улыбаться Толе, что сверлит его глазами уже не снизу-вверх, а с высоты своего роста. Как говорят в америке и европе, «Шоу маст гоу он». Даже если уже не хочешь, даже если уже позвоночник в трусы упал, даже если ты уже мешок с костями, который надо просто обнять. По Толе можно понять, что нежности Виктору от него грозят только в виде пощёчин. — И зачем ты следил за мной? Чего ты хочешь? — голос у юного чемпиона вовсе не нервный: спокойный, холодный, монотонный. Как на партиях. — Попросить прощения, — говорит беглый гроссмейстер тихо, всё сильней сутулясь. На его спину будто бы давит Толин сапог. Если так продолжится и дальше — извиняться Виктор Львович будет уже на коленях. А ведь когда-то на коленях стоял не он, а Толечка. Было настолько же хорошо, насколько сейчас плохо. — Проси, — твёрдой решительностью отвечает Карпов на эту слабость, разрешая то, о чëм бы он никогда ранее не стал просить. Видимо, шахматист совсем ослаб, раз так унижается. — Прости меня, — начинает мужчина, взяв юные холодные руки в ладони. «Снова холодные, — отмечает Витя, — опять остыли. " Карпуша не противится, к огромному удивлению с обеих сторон. Ему не противно… И руки убирать не хочется. — Прости, — после паузы продолжает Корчной, — прости за ложь. Ложью было всë. Я любил тебя и люблю до сих пор, ты вовсе не противный… Любит?! С одной стороны Толя рад, что его чуйка в тот момент не подвела. Если быть правдивым, то это была не чуйка, а надежда. Угасавшая с каждым словом. Чувствует, что обязан оправдаться за каждое сказанное им грубое слово. Речь свою он помнит до сих пор, она будет сниться ему в кошмарах, а на смертном одре старуха с косой зачитает еë, прежде чем забрать еврейскую душу. И Виктор Львович поясняет каждое из своих слов тогда. И глаза у Толи не рыбьи, и не похож он на скелет. Подняв взгляд с ботинок чемпиона, понимает, что это прозвучало лживо. Мальчик исхудал. — Я люблю тебя и надеюсь, что ты… — договорить Корчной не успевает. Толя выбрасывает пальцы из тëплой клетки, обжигаясь о морозность вечера. Прячет их в карманы, пытаясь выглядеть гордым орлом, но получается лишь распушившийся воробушек. — И не надейся. Ты притащился первого апреля, рассказал свою шуточку и думаешь, что я тебе поверю? Да не в жизнь! Сверлит своего оппонента взглядом, верит себе и своим словам, но мозговые шестерни выкатывают на них контраргументы. Первый и самый главный — не стал бы гроссмейстер рисковать своим тухесом просто ради такой шутки, второй — Виктор явно сильно потратился, чтобы приехать и где-то жить, ради просто шутки человек в положении Корчного делать не стал. Добивает тихое: «Я не шучу, рыбка… «. Виновный оправдан. Он серьëзно. Но это никак не отменяет других обвинений. — Это тебя не оправдывает. Я не буду целовать тебе руки просто за то, что ты приехал! Ты до этого слишком проштрафился. А знаешь, как мне было плохо? Даже не думай, что знаешь! Ты ничего знать не можешь, ты буквально втоптал меня в грязь и обесценил то, к чему стремился и я, и ты когда-то — Титул, на который я пахал! Обида режет глаза, пытаясь пролить солëный сок слëз на щёки. Нельзя плакать, здесь нельзя. Можно дома, в темноте, под одеялом, чтобы этот демон не увидел, даже если из окна смотреть будет! Поэтому Карпов и разворачивается, забыв уже, что каких-то пятнадцать минут назад хотел напоить своего спасителя чаем. Чая нет, чайника нет, воды нет! Всë, занавес! А Виктор Львович и не гонится, утрамбовывая сказанное ему. Впрочем, он мало что нового услышал. Лишь смотрит с тоской на юношескую спину. Лучше пойти в гостиницу, а то холодно. Опять разбежались по разным углам, хотя могли бы просто поговорить. Какие же люди глупые, если смотреть со стороны, не так ли? Молодой гроссмейстер добирается до дома, отряхиваясь от произошедшего дня, будто собака от дождя. Белого сладкого лекарства дома точно нет, другого сладкого тоже. Всë кончилось, купит завтра. Другая целебная пилюля-то всегда дома. Шахматная доска. Карпов срывается к ней, расставляет фигуры по территории сражения. Из соперников в наличии лишь он сам. Берëт в пальцы пешку, вариантов хода ею, честно говоря, немного, аж два, но в голове по этому вопросу пусто. Мозги отказывают в работе, крутя лишь запретное слово на букву «К». И лучше бы это был кокаин. Ставит пешку на следующую клетку и продолжает ходить, параллельно расставляя партию внутри, намного более важную, чем та, которую он играет руками. — А вот если взять и допустить, что это правда? — Анатолий нападает вражеским конëм. — То это действие очень глупое и обесценивает его стремления за всю жизнь, — Карпов отвечает на нападки своей фигурой. — Значит, у него появилось стремление важнее Титула, — первую пешку Карпова съели. —Я? — резко спрашивает парень сам у себя, подняв взгляд в зеркало. Что он такого разглядел, что так поступил? За что зацепились эти ореховые глаза? Цепляться-то не за что… Максимум, руку вместо поручня использовать. И то не хочется… Поручень-то расцарапанный. Глаза потухшие, весь блëклый, склизкий. — Чëрт, свет не включил! — бубнит шахматист, вставая с дивана и ударяя по кнопке выключателя, сразу же возвращаясь на место, в диалог. — Забываешь, что ты не был таким, когда он тебя полюбил, — напоминает Анатолий. — А ты забываешь, что именно после расставания с ним я таким стал! Это он со мной сделал! — парирует Карпов, не замечая, что поставил под угрозу ферзя. — Вообще-то, он тебя таким подобрал. Ты был таким до него, с ним расцвëл, а сейчас вернулся в состояние своей страдательной нормы. — Почему Ферзя не взял? — У себя спроси! — язвит Анатолий. Наступает утро. По квартире разносится трель будильника, будя уснувшего в гостиной шахматиста. Фигуры вчерашней партии раскиданы по ковру, в квартиру пробивается свет. Проспал! Ещë и шея болит! День только начался, а уже с неудачи! Непроснувшийся Толя добирается до дискового телефона, звонит в клуб, говоря, что он на сегодня труп и что он будет завтра. Возвращается к мягкому другу и падает на него лицом в подушки. Вот бы кто-то размял вопящие кости шейно-воротниковой… А у Вити сильные руки, он бы мог помочь… У комсомольца даже нет сил запрещать себе думать эту мысль, зато есть, чтобы вообразить его руки на своей коже. И вновь уснуть под фантомными прикосновениями. Морфей возвращает в ненавистный Багио. В то время, когда он был райским Багио. Доска кажется чрезмерно большой, другой край чуть виден, как и оппонент. Толя вглядывается и видит… Его. Кого же ещë? Такой желанный и недоступный. Острые губы изогнуты в ухмылке, глаз вновь не видно. Виктор Львович вновь внешне недосягаем. От этого почему-то становится тоскливо. Что-то тянет карман пиджака к полу. Там будто камень лежит! Какая-то записка… Открывает прямо за доской, пока оппонент хмурит густые брови, словно уже знаком с содержимым. 20 декабря 1978 года. Обещал. Проебался. Как мог? Сердце хрупкое ра‌збил звонок. Говорил, что Корона у ног? Сердце спрячу теперь под замок. Дома бесит меня жена Просто фактом существования, А теперь умерла она. Пустота. Разочарование. Небось в Швейцарии сидишь И много-много нервно куришь, В окошко смотришь и молчишь. Как мог ты врать, что меня любишь?! Я долго извинений ждал, Но нихуя я не дождался! Ты не на тот рычаг нажал. Ты, Виктор Львович, облажался! — Как это сюда попало? — кричит Карпов в непонимании. Да, он писал это. Но не на филиппинах, а в Москве, после смерти папы и Ники, когда круто накрыло злостью, что среди бесконечной апатии и безжизненности заставила взять ручку с бумагой и выплеснуть всë. К непониманию приходит ещë и тоска, когда доска резко уменьшается, а зеркальные стëкла в оправе летят на пол. Под ними оказываются печальнейшие из всех, что Толя когда-либо видел, глаза. Карие омуты, что через край заполнены грустью, которая вот-вот должна разлиться. — Я не вру, — слышится голос из сомкнутых губ, потерявших ухмылку. — Пойми, что ты мне очень дорог. Пожалуйста, пойми. Как можно разговаривать не разомкнув губы? Ещë и так, чтобы звучало буквально отовсюду? Бред! Бред-бред-Бред! Анатолий вновь смотрит на лист со злополучным стихом и резко начинает рвать его на мелкие клочки, которые резвыми снежинками летят в оппонента. Когда Карпов поднимает на него глаза, то видит лишь рыбу в пиджаке, что своим боковым плавником перебирает чëтки. — Доволен? Теперь мы на одном умственном уровне, — спокойно произносит Виктор-рыба, после добавляя, — а теперь не только на умственном. Юноша опускает глаза и вместо пиджака видит лишь чешую. Он тоже теперь рыба. Кричит, но ничего не выходит. Зато на яву кричится просто прекрасно, притом настолько, что у соседей срабатывает сигнализация по кличке «Тузик», подвывая истошно вопящему Карпову. Смотрится в зеркало: жабр нет, чешуи тоже. Пока можно не переселяться на ПМЖ в ванную. Во вторник не включает радио утром, пьëт чай со сгущëнкой, а в клубе вчерашнюю свою «трупность» оправдывает резко произошедшим отравлением. И ведь почти не врëт: его и правда отравили, просто с расстройством желудка и кишечника это никак не связано. Анатолий Евгеньевич сидит за доской, похожий со стороны на бронзового мыслителя, живущего в Париже. На соперника даже не смотрит и не пытается вспомнить, с кем же играет. Незачем. Можно визуализировать своего главного культурного «врага» — Злодея — и тратить свои нервные клетки на него. — Толь, ты спишь? — спрашивает голос из-за горизонтов деревянного поля. — Ты ходить будешь или нет? — Что? — гроссмейстера будто только что разбудили: глаза по пять копеек, взгляд напуганной кошки и полная растерянность. — Я уже минут десять твоего хода жду, ты думаешь ещë? — Да нет, — пояснять, что был всë это время не здесь, Толя не планирует, просто двигает переставляет коня на нужную клетку, даже не следя за последствиями. Фигуру съедают на следующем ходу. Наступает среда — «ни туда ни сюда», за ней на больную черепушку прыгает четверг — «в скуку он меня поверг», а квинтэссенцией становится пятница — «рабочий класс с ног валится». Все эти присказки под описание дня в авторах имеют Тиграна Вартановича, обожающего лишний раз продемонстрировать подвешенность своего языка. И согласен Анатолий только с пятницей, хотя и не является рабочим классом, работа у него сугубо умственная, с ног он валится после рабочего дня, как достойный Пролетарий. За прошедшую неделю сложилось ощущение, что он переехал на Бассейную. Да, перчаток на пятках не было, сковороды вместо шапки тоже, но вот брюки с рубашкой Карпов пару раз перепутал. Закрыл глаза лишь на секунду, а вот открыл их уже перед шахматной доской, вновь узнавая Багио. Руки сами играют над доской, молодой гроссмейстер лишь елозит глазами, видя обычную картину стандартного матча. Люди из его команды, люди из команды Корчного, журналисты и прочий фоновый шум, лишь отвлекающий от партии. Сейчас необычно громкий. Отчего-то зрители смеются, порой даже похрюкивая. Анатолий смотрит на доску и видит, что Чëрных корчновских фигур осталась одна — Король, а вот его армия в полном составе и окружает последнего бойца Виктора Львовича, который напряжëн мыслительной деятельностью. Крутит малахитовые чëтки и не смотрит никуда, кроме краешка стола. Он будто их не слышит. Гвалт прекращается, стоит карим глазам влететь в чемпионские. Соперник смотрит выжидающе, давит взглядом на плечи. Толя лишь на секунду позволяет себе отвести взор, чтобы посмотреть на людей: они замерли, словно статуи. Смотрит и на часы, чтобы понять, идëт ли время. Идëт, притом сильно быстрее, чем должно. Вновь смотрит на Виктора. Того уже нет в кресле. Он идëт к выходу, и отчего-то наступает желание броситься за ним. Может даже убежать с ним втихую. Карпов когда-то думал об этом, и жизнь невозвращенца ему не нравилась, но не в этот момент. Сейчас, когда широкая спина, чуть сгорбленная усталостью, удалялась неизвестно на сколько, хотелось быть рядом с еë обладателем, несмотря ни на что. И Толя даже попробовал встать. Руки будто прикованы к подлокотникам, а ноги охватил паралич. Не встать. Страшное бессилие. Собственное тело замерло вместе с чужими. Выходит, что он тоже массовка. — Настанет час, когда ты сам ко мне придëшь, — небрежно бросает Корчной и хлопает дверью. Карпов просыпается злым и расстроенным. Витя опять ушëл, не дав ничего сделать и даже не выслушав! Опять закрыл дверь в его жизнь, больно уколов напоследок. Умеет же глазами душу выесть! Лучшее лекарство от злости — уборка. По крайней мере, так считает Нина Григорьевна Карпова, эксперт во всех жизненных вопросах. И просто мама. Проходится мокрой тряпкой по запылившимся полкам, подметается даже под коврами, моет посуду и переставляет книги, дабы в их порядке была логика, точнее — алфавитный порядок. На одной из книжных полок лежит салфетка, в которую завëрнуты солнечные очки, о которых гроссмейстер уже успел позабыть. — Не зря говорят, что прятать вещи лучше всего на видном месте, — отмечает Карпов, беря аксессуар в руки. Надевает их с осторожностью и трепетом. И вот, он уже не в своей квартире, а на пляже. Ноги утопают в песке ковра, кожу обдувает лëгкий форточный бриз. Всë так же, как в той далëкой картинке, только не хватает тëплых рук, что могут обнять. Резко снимает очки, пытаясь избавиться от сладкого наваждения, но не может позволить себе швырнуть их или разбить и выкинуть. Во-первых, не позволяет менталитет, где любая импортная вещь — сокровище, а во-вторых, останавливает мысль о том, чей это подарок. Дальнейший день проходит спокойно и равномерно, квартира сияет чистотой, а Толя заваривает себе чай на ужин. В вечерней радиопередаче говорят, что в воскресенье будет дождь. Сбудется ли? Тут пятьдесят на пятьдесят. Либо сбудется, либо нет. Ложится спать абсолютно спокойным. К огромному счастью, сны в эту ночь решают пройти мимо чемпиона мира, поэтому он может спокойно поспать и так же спокойно проснуться. Утреннее небо всë же заволокло тучами. Стоит остаться дома.