Больные союзники

Консьерж уведомляет о том, что номер оплачен до следующего воскресенья. В понедельник нужно будет его покинуть. Осталась неделя в Москве, в которую Виктор даже не сунется к Карпову. Тот предельно ясно объяснил, что общество бывшего партнëра его не радует. И шахматиста можно понять. Поэтому… Решено! Будет, как у Пушкина в «Я вас любил: любовь ещë, быть может…». Корчной не будет ничем печалить визави, хоть в сердце ещë не угасло чувство, которое мужчина тщательно заливал водой в Швейцарии. Видимо, голубая Русь будет вновь оставлена, но в этот раз без помпы, молча. Так, что о его приезде будут помнить трое: Тигран, Исер и Толя. *** Неделя почти подошла к концу, а потому Виктор собирается на вокзал, чтобы купить себе билеты на поезд в чужие края. В метро, что неудивительно, полно народа. Воскресенье же, все спешат погулять в свой выходной. Да, небосвод сер и хмур, но людей это не останавливает. Километр эскалатора елозит чрезвычайно медленно, будто его вызвали на работу в долгожданный день отдыха, оторвав от семьи. Забавно, что на верхушке, принимающей пассажиров, он разгоняется до космической скорости. — Мужчина, вы приезжий? — Виктор оборачивается. На ступеньку выше стоит женщина. Красивая, лëгкая и статная брюнетка. — А почему вы так решили? — Корчной решает поддержать диалог, обычно он бы не ответил, а потому поворачивается к ней, в четверть глаза следя за тем, чтобы его ногу не зажевало внизу эскалатора. — Вы очень долго стояли, пытаясь впрыгнуть на ступень, — спокойно объясняют шахматисту, чуть повысив тон, чтобы было слышно в могильно-тихом гомоне метро. — Да, приехал вот повидать столицу, — Виктор Львович поправляет очки, надавив средним пальцем на мост. Нет, он не соврал. Он лишь не раскрыл некоторых подробностей. — А откуда приехали? — не унимается брюнетка, смотрит с интересом и пытается разговорить. Гроссмейстер делает вид, что не расслышал, и окидывает еë оценивающим взглядом: красивая, статная, младше лет на семнадцать. У виска виднеется тонкая седая прядь. Эх, были же годы, когда «младше на семнадцать лет» означало, что девушка, возраст которой определял Корчной, ещë школу не окончила. А теперь это уже женщина старше тридцати. Тяжело в этом жить! Старения не избежать, увы… Виктор сходит с эскалатора и идëт к платформам, чувствуя на себе настойчивый взгляд незнакомки. Так вот, что чувствовал Толя… Спасибо, госпожа карма, урок усвоен. «Хоть бы ей было в другую сторону, — мысленно молит гроссмейстер, скрестив пальцы в кармане пальто». Увы и ах, она входит в один вагон с Корчным. Садится рядом и почти в рот заглядывает своими оленьими глазами. Да, факт того, что это стареющее тело ещë в состоянии кого-то привлечь, льстит, но у этого знакомства достаточно поводов, чтобы считаться бессмысленным. Главная из них проста и банальна — Виктор не хочет. Незнакомка что-то говорит, но гроссмейстер слышит, не слушая при этом. Навык полезный, но нарабатываемый лишь долгой практикой мучительно нудных собеседников. Тут до уха долетает название станции метро, на которой живëт Карпов. Всë тело вытягивается струной, а конфликт «выйти или не стоит?» длится ровно до момента открытия дверей. Просто уходом по-английски его история не кончится! Всю жизнь был упëртым бараном, нечего и заканчивать! Шахматист вылетает пулей, оставляя недоумевающую девушку позади. Сердце заходится в непонятном чувстве. Предвкушает встречу. А будет ли она? Карпова может банально не быть дома. А если он и там, то что? Не откроет же он дверь и не потащит пить чай! Тогда зачем это? Чтобы хотя бы так попрощаться и попытаться закопать содержимое своего сердца, как закапывают порчу или подклад. Сердце колотится так сильно, что Корчной не бодро идëт по улице, а бежит, как алкоголик за спиртным, шатаясь во все стороны. Окна у Анатоли во двор выходят, а в нëм удивительно пусто, даже шабутной детворы нет, что могла бы в лужах, оставшихся от снежных зимних гор, корабли запускать. Мужчина заглядывает в окна с какой-то непонятной надеждой. Смотрит безотрывно, будто сейчас оттуда высунется его ферзëнок, и всë снова будет хорошо. А чëм оно, это ваше хорошо, Виктор Львович? В игре? Так никто не мешал играть там, за пределами Союза. В спокойствии? Да чëрта с два! Всю жизнь на пороховой бочке сидишь, к ней уже привык. А в чëм? Ну не в Толе же… За размышлениями не замечает, как начинает капать дождь. Зато его замечает Карпов, слыша, как тот барабанит по стеклу. Открывает форточку, чтобы впустить влажный воздух в пересушенную атмосферу квартиры. Видит под окнами человеческий силуэт, что смотрит через стекло прямо в душу. Витя! Это Витя! Сердце бьëт безумную чечëтку, пытаясь вырваться из квартиры и выпасть под ноги гроссмейстеру, а его хозяин прячется за штору и смотрит на незванного гостя, не в силах оторвать глаз. — Концерт! — слышится крик из форточки. — Концерт в честь весны! «Витя, какой, к ебени матери, весны? — мысленно спрашивает себя мужчина, пока его лицо загорается счастливым, но очень отчаянным оскалом.» — Весны? Что он несëт? — шëпотом произносит Карпик, боясь, что его могут услышать, хотя этого не может произойти, если быть объективным. Но какая объективность, когда под окнами любимый мужчина поëт серенады. Как хорошо, что есть, Среди других планет, планета эта. Как хорошо, что здесь Много счастливых лиц, и много света. В исполнении родного голоса это звучит… Так правильно и прекрасно, что плакать от счастья хочется. Пугачёва где-то в сторонке плакать должна, ведь этот бархат… Он слишком хорош. Сердце не зря дано Верить оно должно. Сердце не зря дано, Сердце любить должно. Корчной почти перешëл на крик. Апрель на дворе, а горланит мужчина почище мартовского кота. Но главное, что до Толи доходит смысл и посыл. А до Виктора к концу песни доходят сведения о наличии дождя, когда несколько капель стучат по спике носа. Шляпа защищает очки, но нос слишком высовывается из-под безопасного фетрового купола. — Сука, дождь! — кричит гроссмейстер со злостью, но потом его лицо озаряет улыбка. — Знаю, что надо петь! Рыбка, слушай внимательно! И Карпов замирает в ожидании того, что исполнит Виктор Львович, сверху похожий на мокрого голубя. Наклонилось вдруг небо ниже, И пошел стучать дождь по крыше. Под моим окном лужи в пене, Вдруг свиданье нам дождь отменит? «А нам дождь его не отменит сейчас? Надо бежать к нему, а то уйдëт. Нетерпеливый же… — думает юноша, но решает послушать ещë. Он успеет выйти.» В это хочется верить. Если выйдешь ты мне навстречу, Даже грянет гром — не замечу. Если в дождь такой ждать ты будешь, Значит, любишь ты, значит, любишь! —И ты любишь, значит… — продолжает шептать Карп, раз ждëшь… К мокрым стеклам вновь припадаю— Любишь или нет, я гадаю. От реклам в глазах свет багряный, И блестит асфальт, как стеклянный. Тут к пению подключается Толя, образуя шахматистский дуэт. Поëт нескладно и фальшивит через ноту. Но какая разница? Зато вместе. Последние строки допевает уже вприпрыжку улепëтывая от окна. Надо бежать к нему! Сложно найти в шкафу хоть что-то приличное. Оно будто прячется, когда торопишься куда-то, поэтому Анатолий берëт самые случайные вещи и попадает. Ими оказываются чëрные брюки, свитер непонятного оттенка и джинсовка. Та самая, которую когда-то подарил Корчной для «маскировки». Интересно, помнит ли он об этом? Виктор смотрит в окно. Не выйдет ему навстречу никто. В окнах всë время было пусто. Ещë и дождь, который успел превратиться в ливень, уже пробрался под пальто, намочив рубашку. — Прощай! — кричит гроссмейстер напоследок, собираясь уйти. Разворачивается в направлении метро и идëт, слыша сквозь стену дождя хлопок подъездной двери. — Витя, стой! — для Анатолия слова кажутся полноценным криком, но из тревожной глотки вываливается лишь нечто, похожее на шëпот, только на толику громче. Не оборачивается. Не слышит. Почти свернул за угол. Анатоля вспоминает ненавистные уроки физкультуры, устраивая себе стометровку до Корчного. Разгоняется, совершает прыжок. Через козла не перепрыгнуть, он слишком высокий и Витя. Висит на шее гроссмейстера и прижимается к его спине, ощущая абсолютное счастье. — Ты на бродячего кота похож, — произносит комсомолец вместо «Здрасте». Виктор Львович настолько в шоке, что даже спокоен. Толя всë же вышел. И явно больше рад его видеть, чем в прошлый раз. Разворачивается в руках юноши и смотрит на него с секунду, думая, как бы ответить, чтобы красиво было. — Так возьми домой, и я перестану быть бродячим, — ухмыляется по старой доброй традиции, не зная, можно ли коснуться комсомольца и какие границы не стоит переступать. Молчит, долго не находя, что можно ответить. А потому решает не отвечать ничего, просто берëт за рукав и тащит в подъезд, а после и к себе в квартиру. — У тебя здесь мрачно, — комментирует Витя атмосферу в квартире, — красиво, но очень тухло. Как ты тут живëшь? — Помолчи, — просит Толя, стягивая чужое пальто и утаскивая его в ванную, на плечики, чтобы капало там. —Тапочки надо? — Да. А мы будем обсуждать это? — Что именно «это»? — уточняет Карп, подавая домашнюю обувь. — То, что происходит сейчас. — А что происходит сейчас? Проходи на кухню. Кофе кончился, будешь чай? — Ага, но в прикуску с тобой, — Витя разрешает шутить и улыбаться. Проходит и садится на табурет возле кухонного стола. Редкое для невозвращенца чувство: чувство, что ты на своëм месте. Будто бы и должен сидеть здесь, будто всю жизнь здесь сидел. Заходит Толя. Кажется, что им не нужно говорить, что всë итак ясно, но нет. — А ты меня слышал? Моë пение. — интересуется Корчной, пока чемпиончик гремит чашкамии чайником. —Да, слышал, — кивает молодой человек, — даже подпевал. —Жаль, что я не слышал. Спой мне, пожалуйста… И Карпик поëт, выбрав второй куплет из песни самоцветов, чтобы мягко сказать, что чувствует. — Я-то люблю, — отвечает на эти слова Виктор, — а ты? — А я бы не гадал, если бы не любил, — буркает Карпов, ибо ну как можно спрашивать такие очевидные вещи?! Чай разливается по чашкам, а тепло по сердцам. Карие глаза бурят в шахматисте дыру, пытаясь на что-то решиться. И решаются. Корчной грациозно придвигается на табуретке и мягко притягивает к себе своего заклятого возлюбленного за затылок к своим губам. Целует, осторожно сминая губы, не поменявшиеся с их последнего поцелуя. Боится сопротивления, но не получает его. Этот поцелуй ждали оба. Заканчивает его Анатолий, неловко отстраняясь и пытаясь поправить себя целиком. Волосы, одежда, выражение лица. Слишком нервно, хоть и очень хорошо на душе. — Устроим партию? На интерес, — предлагает он, чувствуя, как затянулось их молчание. — На интерес неинтересно, — отмечает мужчина, но выдаëт более хорошую идею, — целоваться будем! — На каждой съеденной фигуре! — дополняет Карпов. — Да!