Следствие вели… в пионерлагере «Совёнок»

      — Конечно, я привязался ко всем, да и ко мне каждая неравнодушна. Но это так неестественно, на кой мне это теперь?! Хочу верить, что с Алисой получилось бы вырваться, а ей чувства подавай.       Я скрипнул зубами и сорвался с места.       — На что я ей сгожусь вне лагеря? Раньше было плевать, но если подумать — без шансов!       Я вздохнул. Но от числа вздохов у кума Тыквы кирпичей не прибавлялось, как и с меня не сползало равнодушие после концерта. Встряхнуть меня могла лишь эмоция.              Перед глазами встал «Витязь на распутье» Васнецова. Символичная картина, исторически глубокая… Только быть буридановым ослом мне до смерти надоело, поэтому я принял решение… сердцем.       — Ай! Будь что будет! — воодушевлённо шепнул я. — Ничего не теряю, в конце концов! Алиска, я иду!       Я распрямился и бодро зашагал из леса к остановке.       — Куда так поскакал? — дыхнул в ухо подкравшийся Пионер.       — За счастьем, — бойко ответил я. — Не время тормозить!       Пионер глумливо присвистнул.       — Ну иди-иди, музыкантишко! За концерт спасибо.       — А с нами не поедешь?       Откуда-то Пионер раздобыл чёрные очки, точь-в-точь как у Летова на футболке. Товарищ по несчастью глянул на меня поверх них и лениво прислонился к дереву.       — Много чести, тут покукую.       Я подавил легонько пискнувшее разочарование. Мы пожали руки на прощание, больше ничего не сказав друг другу.

***

      Я и не замечал, как вечерело, поэтому на прогулку по местам боевой славы не пошёл — не оставалось времени. Да и к чему сентиментальность? Лагерь многое мне дал, но ожидание перемен сжирало рассудок. Может, новую жизнь наконец начну, уехав отсюда!.. «Икарус» уже мирно ждал, у дверей ошивался водитель — мрачный рослый старик, бледный как смерть. Ребята уже подтягивались и тащили из домиков свой багаж.       Я стоял у статуи мальчику-горнисту и ждал незнамо кого. Мимо проходили пионеры, группами и поодиночке, а я витал в облаках. Мне рисовались чудные, красочные картины о грядущем счастье. Вот я возвращаюсь в родной дом и навожу в нём чистоту. Вот я, мастер на все руки, иду вкалывать и на вырученные деньги открываю бизнес. Вот прибыль льётся рекой, а я тружусь, тружусь, тружусь, зная, что не впустую… Очень может быть, что со мной рядом Алиса — полная смелых идей и надежд на светлое завтра. Родители наконец видят, что я не сижу в своей конуре, а что у меня яркая и деятельная молодость, от которой рукой подать до полноценной взрослой жизни!       Между тем все собрались.       — Дорогие мои! — прочувствованно заговорила Ольга Дмитриевна, и видно было, что для неё всё так и есть. — В последний день смены я хотела бы сказать, что…       Её голос дрогнул от волнения.       — Для меня было большим удовольствием и великой радостью провести с вами эти две недели, делить с вами победы и поражения. Мне тяжело расставаться с вами и ещё горше осознавать, что я вас наверняка больше не увижу. Но хочу верить, что вы не только получили незабываемые впечатления, но и вынесли из жизни здесь какие-то положительные уроки, которые останутся с вами… и которые вы, возможно, передадите своим детям. Кто знает, может, когда-нибудь я и их буду так же провожать…       Вожатая пустила слезу, не в силах сдержаться, и раскинула руки:       — Ну, идите сюда!       Пионеры по очереди обнимали Ольгу Дмитриевну и грузились в автобус. Вскоре на остановке остались только я и Алиса. Вожатая ушла в лагерь, — видимо, плакать, — а Леонид Семёнович делся куда-то по своим административным делам.       Алиса несмело подошла ко мне и спросила:       — Ты от нас убежал и чёрт-те где шлялся, я чего уж не надумала! Ну, и как?       — Да.       — Повтори! — потребовала она.       — Да. Я хочу быть с тобой, я без тебя утону. Помоги мне.       Алиса вцепилась в меня и ткнулась лицом в плечо.       — Помогу. Обещаю.       В порыве чувств я обнял её в ответ. На краткий миг мы остались в мире одни, и никого вокруг было не надо. Мы стали счастливы.       Меня опять поцеловали в губы. Страстно, как бы награждая за смелость. Мы упивались друг другом, пока вежливое покашливание Ольги не заставило под робкие смешки забежать в автобус. Мы укрылись в конце салона, и друзья заслонили нас от чужих любопытных глаз. Леонид Семёнович понимающе кивнул, но на миг показалось, что он погрустнел.       Автобус тронулся. Мы шептали друг другу нежные, но важные глупости, поминутно и мимолётно целуясь. О том, как искали друг друга, как повезло найти, как ни на что не променяем и никогда не оставим. Обращал ли на нас кто внимание? Да шут с ними, мы были заняты лишь друг другом. И про райцентр мы помалкивали — казалось, что случившееся само собой разумеется и что всё как-то сложится само собой. Но живи Алиса хоть на Чукотке, хоть на любом другом краю света — я бы поехал, побежал за ней, но не как глупый пёс, а как полюбивший зрело и взаимно человек.       Но на самом интересном месте словно щёлкнули пультом от телевизора, и всё преступно быстро закончилось, потонув в проклятом летаргическом сне.

***

      Было тепло, даже жарковато. В забытьи я шмыгнул носом. Вдохнул ртом, пришёл в чувство.       «Никогда во сне не закладывало!»       Я распахнул глаза, смахнул волосы с потного лба и оглядел залитый солнцем автобус. Соседнее кресло пустовало. Вокруг не было никого.       — Чёрт! Размечался… — горестно шепнул я. — Неужели я снова один? Но почему? За что?       И не было ответа. Не скрипели ворота, не пели птицы за окном. Мир на глазах посерел и опустел. Уже наворачивались слёзы. Я потерял всех, кто был мне дорог.       — Это не может быть сном! Нет! Алиса! — прохрипел я. Ноги сами понесли меня в лагерь.       Мимо мелькали знакомые удивлённые лица. Но сейчас меня волновало лишь одно-единственное — очень наглое и уверенное в себе. Я затормозил на злосчастной аллее и перевёл дух. Стал прогуливаться туда-сюда. Изнутри зрело предвкушение, но чем-то сразу подпорченное.       И опять меня хлопнули по спине, как десятки раз прежде. Я расслабился, обернулся.       — Алиса… ты меня помнишь?       — Мы знакомы? Ты кто? — удивилась рыжая. — А ты откуда взялся и почему в пальто?       — Н-н-но, но… — заблеял я.       Это был сокрушительный провал. Я действительно потерял всё, что имел и на что надеялся. Тело отнялось, и теперь было нечего даже думать о всяких телепортациях с поисками.       — Э-эй! Эй, алло! Где столбняк словил? — Алиса сначала пощёлкала пальцами вокруг моего лица, затем легонько потрясла, наконец врезала по щеке. Я очнулся.       — Опять не моя! За что?! — раненым китом взревел я, оттолкнув Алису подальше. Внутри фейерверками искрилась боль утраты, и кроме неё меня в мире ничего не держало. Я позорно побежал куда глаза глядят, лишь бы ото всех подальше.       По дороге чудом попался пустевший медпункт. Недолго думая, я ворвался внутрь, заперся, «с мясом» оторвал ручку от ящика и выхватил оттуда единственное моё спасение и единственный в лагере аннигилятор. Я хлестнул водки из горла и лишь сейчас дал волю чувствам.       — Алиса, Алиса, ну как же так… — всхлипывал я, трясясь от рыданий и забиваясь глубже в угол между шкафом и койкой.       Не в первый раз одиночество опустошало. Не в первый раз я оставался с носом и с разбитыми мечтами. Но лишь в последний раз я встретил Человека, способного мне помочь. А я, эдакий раздолбай, хлопал ушами и упивался псевдостраданиями, поэтому и оказался здесь, забытым и ненужным. Бутылка выскользнула из моих рук, жалобно звякнула и осколками резанула зимние ботинки.       «Идея! — наперебой зашептали голоса. — Чтоб не мучиться, чтоб уйти!»       Я послушно закатал рукав свитера и занёс над веной осколок. Количество выпитого перешло в качество. Боли не было, водка стала анестезией, и кровь весёлыми ручейками потекла по коже к запястью и закапала в лужу спирта.       В медпункт лишь сейчас яростно забарабанили. В дверь били словно все, кому не лень, и, в конце концов, прорвались. Меня подхватили с пола и скрутили. Я плевался, бранился, пинался, царапался, но толком защититься не мог. А затем холодной волной нахлынуло чуждое спокойствие, и я перед падением во тьму сделал мысленную пометку о том, что месть — блюдо, подаваемое холодным.

***

      — Извини, иначе мы не могли, — бормотала вожатая второй день подряд, склонившись надо мной. Опаснейший бунтарь, едва не убивший Алису одним ударом, неистово метался в смирительной рубашке и кожаных ремнях, не в силах подорваться с койки.       — И откуда такой энергичный к нам свалился? — замечала Виола. — Что ни вкалываю — пользы мизер.       — Не знаю, я же не психиатр! — всплеснула руками Ольга Дмитриевна. — Ожидали нормального парня, а тут…       Я помотал головой, намекая, что хоккейную маску с моего лица неплохо бы стянуть.       — Будешь хорошо себя вести и отвечать по делу — сниму, — заявила Виола. — Опять кусаться будешь — пеняй на себя.       — Я обещаю хорошо себя вести, только выпустите, выпустите-е-е! — заревел я. Пожалуй, и не приходилось притворяться раскаявшимся хулиганом, у которого поводов для крокодиловых слёз в последние дни было предостаточно. Мне поверили…

***

      — Вот, капелька терпения, игра в примерного ребёнка и честное пионерское… — Я нежно поцеловал череп, некогда принадлежавший Алисе. — Наконец мы остались с тобой вдвоём. Ты всё же немножко не моя, но какая разница?       Я безумно захохотал. Рядом догорала сцена. Никого живого в радиусе мира. Резня и впрямь стала моментом истины.       С неба посыпались метеоры — кажется, физика купола дала сбой: небо «постарело» и всё хуже держало звёзды. Да-да, в моём несчастном мозгу прорезались и перемешались обрывки знаний, детский антропоморфизм, а заодно и поверье, что «Совёнок» — миниатюрный земной диск с небом-чашей, как у древних. А потому я намеревался помотать нервы местным богам.       — Что, Юленька, найти тебя после смены надо было? Так вот он, здесь я, к твоим услугам! — Я с садистским удовольствием вцепился крепче, и крышка черепа раскрошилась под заскорузлыми окровавленными пальцами. А ведь тоже купол, равномерное давление должен выдерживать. — Что, Леонид Семёныч, следствие вести хотели? — Я скривился. — Полный «Икарус» мёртвых пионеров, честь имею! Что, Сёмка, девочки высоких порывов не разделяли? — Я ухмыльнулся, представляя прошлого жалкого себя. — Загребай, косточки выслушают как миленькие! Тебе-то хватило Алисочки?       Вот так. Лошадиной дозы разочарования хватило, чтобы окончательно превратить меня в безумца, которым я меньше всего хотел стать. Виноватыми остались те, кому повезло больше — Леонид Семёнович Каневский, собственная чуть более счастливая копия, наверняка прихватившая мою Алису…       Но я находил в своём положении и плюсы. Дурацкая, мучительная истома окончательно спала, и я чувствовал огонь в жилах. Неизведанная сила таилась во мне, и я вот-вот готовился вновь к ней прикоснуться.       — Персунов! Каневский! — истошно заорал я, пока пространство вокруг сжималось для прыжка. — Я иду за вами!