Я хочу к тебе (Перевыпускается)

      

Глава седьмая

      Сообщение от контакта «Тимур»:       «Я знаю его двенадцать лет. Он успокоится и примет это. Я поговорю с ним на днях, уже спокойно. Не бери в голову. До дома доехал. Люблю тебя». — Ваня прочитал сообщение и ответил, что тоже любит его.       Внутренняя пустота не давала возможности для выхода эмоций, которые через край переполняли его. В настороженной тишине квартиры он отчетливо слышал, как на кухне отец гремит посудой. Ваня вдруг вспомнил его руки, испачканные в крови Тимура, и от воспоминаний этих ему стало дурно.       Он лег на кровать и постарался расслабиться, но безуспешно. Мысли, одна мрачнее другой, навязчиво закрадывались к нему в голову. В конце концов, уставший после перелета и вечернего инцидента, он заснул беспокойным сном.       Через час к нему в комнату постучался отец.       — Иди есть.       Когда ответа не последовало, Мирослав осторожно вошел в комнату и, увидев, что Ваня спит, не стал его будить, только укрыл пледом и вышел.       Сидя в полном одиночестве на кухне с бокалом коньяка, он думал лишь о том, как он мог проглядеть происходящее у себя под носом. Признание Вани в чувствах к другому человеку, странное поведение Тимура с последующим уходом, состояние Вани после этого, его признание в ориентации, болезненная реакция на слова утешения.       Как он мог не замечать всего этого? Почему все эти детали не сложились у него в голове в полноценную картину? Почему он всегда игнорировал болезненную привязанность сына к своему другу?       Все эти вопросы так и остались в голове Мирослава без ответа. Он винил себя. И Ваню за то, что он так бездумно бросился во все это «болото», не подумав о последствиях.       Больше всего он винил Тимура за то, что он позволил себе ответить взаимностью на чувства шестнадцатилетнего мальчика, которого они вместе растили с четырех лет.       «Каких-то двенадцать лет назад он ему жопу мыл, а сейчас целует его в губы, не стесняясь абсолютно никого» — только и думал Мирослав, зарываясь головой в ладони.       Теперь ему стало понятно почему Тимур так странно вел себя. Он испытывал вину за чувства к Ване. Именно поэтому он отводил взгляд, когда речь заходила об отношениях, уходил без объяснения причины, закрывался в себе. Поэтому он и пристрастился к выпивке. Так проще уйти от проблем, делая вид, что их никогда и не было.       Мирослав усмехнулся, думая о том, каким сильным духом казался ему Тимур раньше и каким слабым и жалким казался он ему сейчас.       «Столько раз уходил, но давал слабину перед своими чувствами и возвращался, как побитая псина».       Теперь то он точно знал, что больше не подпустит этого человека к своему сыну. А Ваня? Он переживет, переболеет и отпустит. Все справляются с этим этапом в своей жизни, и он справится.       На утро Ване стало легче. Хотя бы от осознания того, что все можно исправить. И от сообщения, которое дожидалось его в телефоне.       «Доброе утро, малыш. Еду на работу, не могу перестать думать о тебе. Спасибо за то, что ты у меня есть. Люблю». — Ваня обнял подушку и, уткнувшись в нее носом, улыбнулся.       Все внутри будто ликовало и пело. У него есть молодой человек. Да не просто какой-то, а тот самый, к которому он испытывал самые искренние и светлые чувства, тот самый, который всю жизнь был рядом с ним.       Солнце ласково поприветствовало мальчика, протягивая к нему свои лучи. Тишина, которая вчера сводила Ваню с ума, сейчас лишь добавляла некий уют в это прекрасное летнее утро.       Прохладный душ окончательно вывел Ваню из сонного состояния и настроил его мысли на позитивный лад. Не теряя времени понапрасну, мальчик решил быстро позавтракать и отправиться к пруду, дабы запечатлеть красоту природы.       — Встал?       Мирослав сидел на стуле, подогнув одну ногу под себя, и пил кофе. В интонации его голоса можно было уловить нотки раздражения и обиды. Поэтому Ваня постарался смягчить отца и ответить ему более доброжелательно, чем стоило бы.       — Да, вроде даже выспался.       На кухне повисла неловкая тишина. Мирослав занялся поиском работы в телефоне, а Ваня принялся за приготовление овсяной каши. Каждый из них хотел эту тишину нарушить, но в голову никому из них ничего не приходило.       — Я к пруду поеду, порисовать хочу.       — Никуда ты сегодня не поедешь, дома сиди, — равнодушно сказал Мирослав, не отрывая взгляд от телефона.       — Почему ты снова указываешь мне, что делать? Может еще на цепь меня посадишь и будешь по расписанию на улицу выводить? — возмутился Ваня, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком.       — Если это поможет изгнать всю дурь из твоей головы, то и на цепь посажу, и дома запру, — сказал Мирослав уже на повышенных тонах. — Сегодня ты будешь сидеть дома, потому что мне так будет спокойнее.       Не сумев совладать с бушующими внутри эмоциями, Ваня выхватил у отца телефон и швырнул его на пол.       — Почему ты не можешь или не хочешь понять меня? Я все-таки твой сын! — по тому, как срывался его голос, можно было понять, что его состояние находилось на грани истерики.       Ваня выбежал из кухни, а через пару секунд Мирослав услышал, как за сыном захлопнулась дверь его комнаты, да с такой силой, что кружки, стоящие на кухонном столе, вздрогнули.       — Блять, как же я устал, — взвыл Мирослав, еле сдерживая себя, чтобы не ударить кулаком по столу и не закричать от безысходности.       Мирослав мог бы прямо сейчас пойти в комнату к сыну и всыпать ему по первое число за такое поведение, но головой он понимал, что в происходящем его вины нет. Он ребенок. Шестнадцатилетний влюбленный мальчик. Виноваты только они, взрослые.       С того самого дня, как они стали жить вместе с Тимуром, можно было заметить, насколько отличалась их модель воспитания. Мирослав любил сына всем своим сердцем, но никогда не позволял ему лишнего.       Если сын вел себя плохо, то отец всегда говорил с ним о его поведении, а если и разговоры не помогали, то ругал и наказывал Ваню в воспитательных целях.       Тимур же всегда и во всем Ване потакал, ни в чем ему не отказывал, тем более когда стал зарабатывать достаточно денег на все мыслимые и немыслимые «хотелки» ребенка, и никогда слова против не говорил, еще и попытки Мирослава приструнить плохое поведение сына пристыживал, мол, он ребенок, что ты от него хочешь.       В конце концов эта непреодолимая пропасть между методами воспитания двух парней привела к тому, что Ваня стал сближаться именно с Тимуром, постепенно отдаляясь эмоционально от родного отца.       Мирослав понимал, что сейчас он пожинает плоды воспитания. Только не своего, а Тимура, который своей вседозволенностью разбаловал Ваню, вследствие чего тот не мог выносить никакие отказы.       До недавнего времени Мирослав не замечал такого за сыном по той простой причине, что ему ни в чем и не отказывали, но теперь, когда он хотел одного единственного — быть вместе с Тимуром, это стало ясно, как день божий. Если Ваня что-то хочет, то Тимур сделает все, чтобы это «что-то» ему дать.       Поэтому Мирослав решил, что именно сейчас за сыном нужен глаз да глаз, ведь если он снова проглядит его и позволит другу оказаться рядом с ним, то ничем хорошим это не обернется.

***

      — Привет, ты свободен сейчас? — Ваня стоял на балконе, устремив свой взгляд на детскую площадку, по которой беззаботно бегали маленькие дети.       — Да, у меня как раз перерыв, — ответил Тимур бодрым голосом. — Как у тебя дела? Как отец?       — Мы поссорились. Я так и знал, что он не сможет принять меня полностью.       — Он не принимает меня. Проблема во мне, а не в тебе, — сказал Тимур, искренне надеясь на то, что Ваня все же не будет взваливать груз ответственности на свои плечи.       — Не знаю… Как ты? — Ваня с ужасом вспомнил во что его отец превратил лицо Тимура. Кровавое месиво, по-другому, пожалуй, и не скажешь. В трубке послышался тяжелый вздох и смешок.       — До свадьбы заживет, солнышко, не переживай, — постарался успокоить Тимур мальчишку. — Правда пришлось сегодня утром перед работой зайти в магазин косметики и купить пару баночек тонального крема, но это ничего, пустяки. Куда важнее то, что теперь на душе стало легче, ведь мне, наконец-то, спустя столько лет, не нужно больше скрывать от тебя свои чувства.       Ваня наклонил голову чуть вбок и улыбнулся, зажмурив глаза на солнце.       «Любовь и спокойствие» — подумал он, позволяя свету внутри себя вновь засиять.

***

      Тимур ощущал противоречивые чувства, сидя у себя в кабинете и выбирая холодильник в ординаторскую, после того, как вчера его лучший друг чуть не убил его прямо под окнами собственных соседей.       Сейчас он не мог думать ни о чем, кроме того, что он наконец может быть рядом с любимым человеком. И ни о чем, кроме предстоящего разговора с Мирославом.       Тимур знал, что Мирослав очень вспыльчивый и подвержен внезапным вспышкам агрессии. Но вместе с тем он также был отходчивым и вовремя осознавал свою чрезмерную реакцию на обыденные вещи.       Раньше они с ним часто ругались по мелочам. Мирослава могло вывести из себя все, что угодно: грязная тарелка в раковине или случайно брошенная в ходе разговора фраза.       Тимур сам по себе всегда был спокойным и уравновешенным, но его друг обладал уникальным талантом выводить абсолютно любого человека из равновесия путем манипуляций и провокаций.       На любое слово, сказанное им, Мирослав говорил десять. Любой его аргумент он разносил в пух и прах, благодаря еще одному своему таланту — изворачиваться, как змея, в любой непонятной ситуации.       Самым неприятным в их ссорах являлось то, что Мирослав, всегда подмечающий слабости других людей, умело подмечал слабости Тимура, тем самым подстегивая его на открытый конфликт.       Когда градус этого конфликта повышался и напряжение росло, они плохо контролировали себя и могли оба дать волю рукам. Это с одной стороны происходило редко, но с другой достаточно часто для людей, которые уже были близки к третьему десятку.       Тимур считал подобное поведение друга «коктейлем» инфантильности и скверного характера. Считал, до того дня, пока не произошла ситуация, которая являлась отправной точкой в постановке диагноза.       Зима двадцатого года выдалась суровой. За окном почти каждый день бушевала метель, небо днями напролет было затянуто снежными тучами.       Температура на термометре несколько месяцев не поднималась выше двадцати градусов мороза. И даже в такую погоду Тимур после работы всегда ехал к ребятам.       Тот день был пятницей, поэтому сначала он заехал к себе домой, чтобы взять необходимые для ночевки вещи и только потом отправился к Мирославу и Ване.       Войдя в квартиру, Тимур сразу понял, что сегодня нужно быть «ниже травы, тише воды», потому что по одному только выражению лица друга было понятно — он явно не в духе. Но Мирослав, словно прочитав его мысли, решил прибегнуть к внезапному «нападению», не дожидаясь удобного момента для того, чтобы выплеснуть свое недовольство.       — Сколько можно ездить туда-сюда, купил дом, так езжай домой после работы, почему мне вечно нужно ждать тебя?       «Ну, началось» — подумал Тимур, чувствуя, что вечер будет веселым.       — Я думал ты не против того, чтобы я проводил свободное время с вами. — Лицо Мирослава преобразилось, и теперь вместо раздражения на нем транслировалась усмешка.       — Я не против того, чтобы ты проводил свободное время с нами, я против того, чтобы ты продолжал считать это место домом, учитывая, что ты сам сознательно от него отказался.       — Мир, ты себя слышишь? Что значит сознательно отказался? Мне почти тридцатник, тебе почти тридцатник, и что такого в том, чтобы в таком возрасте немного сепарироваться друг от друга? В конце концов, у нас двоих есть личная жизнь помимо друг друга.       Здесь, конечно, Тимур бессовестно врал. Не нужна ему была сепарация и личной жизни никакой у него не было. Он бы с огромной радостью вернулся в свой настоящий дом, где он каждый день своей жизни был по-своему счастлив. Но вернуться было нельзя, хотя бы потому что чувства к Ване разгорались все сильнее с каждым днем.       До сих пор стоя в прихожей, Тимур вдруг понял, что Ваня не выбежал встречать его, радостно кидаясь к нему в объятия. Значит его сейчас не было дома.       «Слава Богу, что он не станет невольным свидетелем этой перебранки» — подумалось ему, пока его друг готовился нанести ответный словесный удар.       — Значит мы стали тебе не нужны, да? — вопросительно воскликнул Мирослав, активно жестикулируя руками. — Личная жизнь говоришь? У тебя-то? Сам-то помнишь, когда в последний раз трахался, учитывая, что ты дома у себя почти не бываешь?       От количества ядовитых вопросов у Тимура возникло ощущение нереальности происходящего. К горлу стала подступать тошнота, а Мирослав все не унимался.       — Я знал. Знал, что мы станем тебе не нужны. Знал! — истерично закричал он и ушел на кухню. До Тимура донеслись звуки выкатывающегося ящика столешницы.       Мирослав вернулся обратно и выставил перед Тимуром руку, к запястью которой коснулся лезвием ножа.       — Ты же все равно уйдешь, — чуть ли не плача, тихо сказал Мирослав.       «Блять, это все нереально, это сон. Это сон?» - Но нет, Тимур понимал, что все происходящее — реальность.       — Убери нож, — он постарался сказать это спокойно, но вместе с тем уверенно.       — Нет, — друг покачал головой, сильнее прижимая лезвие к коже.       — Я никуда не уйду. Никуда и никогда. Ты знаешь, что я люблю вас больше жизни.       Говоря это, Тимур смотрел другу в глаза. И это было ошибкой, потому что, когда он опустил взгляд на его руку, из нее уже текла кровь, а нож валялся на полу.       Как назло, именно в этот момент домой пришел радостный, готовый как обычно повиснуть на шее у Тимура, Ваня. Увидев отца, он застыл в оцепенении, глядя то на руку отца, то на кухонный нож.       — Ваня, принеси мне аптечку, пожалуйста, — попросил его Тимур, чтобы отвлечь внимание ребенка от происходящего, и чтобы не оставлять Мирослава без присмотра.       Мальчик тут же, не раздеваясь и не разуваясь, побежал в ванную, где достал нужную коробочку со всем необходимым и принес ее Тимуру.       — Снимай с себя все и шагай на кухню. Мир, ты тоже, слышишь?       Мирослав слабо кивнул и, аккуратно держа руку на весу, пошел куда нужно и сел на стул. Тут же подошел Ваня.       — Хорошо, теперь смотри, — сказал Тимур, указывая на разрез, — задеты только кожа и жировая ткань. Причин для беспокойства нет, такие раны обычно заживают достаточно быстро. Мне понадобится твоя помощь. Посиди сначала с отцом.       Тимур отошел к раковине и тщательно помыл руки, чтобы не занести инфекцию. Потом то же сделал и Ваня.       — Теперь мне нужно, чтобы ты достал перекись и обработал рану.       Пока мальчик выполнял поручение, Тимур приготовил бинт:       — Осталось только наложить повязку.       Когда все было сделано, Ваня сел поближе к отцу и, положив голову ему на плечо, обнял его. Мирослав наклонился к сыну и прошептал ему два слова:       «Прости меня».       А через пару месяцев ему диагностировали пограничное расстройство личности.

***

      Ваня встал в дверном проеме отцовской комнаты, не решаясь начать разговор.       Мирослав, заметив сына, отложил ноутбук и посмотрел на него потерянным взглядом.       — Иди сюда, — похлопав по кровати, пригласил он сына. Ваня боязливо зашел в комнату и сел на самый ее край.       — Хочешь поговорить? — спросил Мирослав.       — Я не поговорить хочу, а понять почему ты против.       — Против чего?       — Против наших с Тимуром отношений.       — Ах, значит «наших отношений», — нарочито небрежно протянул Мирослав. — Значит несмотря на то, что я запретил вам как-либо контактировать друг с другом, вы приняли решение быть вместе?       — Я люблю его. А он меня, — сказал Ваня после недолгого молчания. — Разве ты не рад за меня?       — А теперь посмотри на все это со стороны: тридцатиоднолетний мужик начинает встречаться с шестнадцатилетним сыном своего лучшего друга. Здорово, да? Любому человеку прям можно рассказать о таком, ничего предосудительного, неправильного, все так, как и должно быть. Да?       Мальчишка зло посмотрел на отца, чувствуя, что с каждым днем все больше разочаровывается в нем. Все так же, ничего не говоря, он поднялся с кровати и пошел к себе в комнату, чтобы не усугублять обострившийся конфликт.       Он понимал, что сейчас от него не зависит ровным счетом ничего. Тяжело было находиться в состоянии противостояния с отцом, но знание того, что с ним будет говорить именно Тимур, Ваню успокаивало, потому что он умел находить подход к любому человеку.       Его речь всегда отличалась лаконичностью, сдержанностью и невероятной убедительностью, что помогало ему выстраивать необходимые взаимоотношения с другими людьми в разных сферах жизни.       Хоть с Мирославом и не легко вести дипломатичный разговор, но Тимуру до недавнего времени удавалось договориться с ним практически во всем.       Ваня лежал на кровати и смотрел на часы, жалея о том, что нельзя ускорить время. Где-то в районе семи часов должен был приехать Тим и расставить все точки над «i».       Чтобы скоротать время мальчишка достал холст и краски:       «Искусство позволяет нам одновременно находить и терять себя».       И Ваня это прекрасно понимал.

***

      Снова Москва. Чужая, отстраненная, безликая. И такая холодная.       Множество людских историй в бесконечном потоке машин. Жизни, которые в большинстве случаев никогда не переплетаются с нашими. У каждого свои радости, свои печали, свои подъемы и падения. У каждого своя уникальная жизнь, нисколечки не похожая на нашу.       Машина направляла Тимура в полную неизвестность. Мирослав абсолютно непредсказуемый человек, поэтому предугадать исход сегодняшней встречи было почти невозможно.       Что Тимур знал точно, так это то, что там, в маленькой подмосковной квартирке, его ждет мальчишка. Такой родной, такой любимый и нежный. И такой уязвимый в сложившейся ситуации.       Взрослые люди должны решать свои проблемы сами. А дети должны наслаждаться детством, так и норовящим ускользнуть куда-то, откуда нет обратной дороги.       Экран телефона вспыхнул, и Тимур увидел сообщение от Вани:       «Даже если отец не примет нас, ты обещаешь, что не оставишь меня больше?»       Тимуру захотелось ударить себя. Потом еще раз. А потом просто убить.       Ему было больно осознавать, что Ване вообще приходится думать об этом и переживать. Из-за него, взрослого мужчины, бросившего любимого человека из-за своих страхов и неуверенности.       Продолжая вести машину, Тимур записал голосовое сообщение:       «Пока ты сам меня не прогонишь — я никуда не уйду. А если прогонишь, то уйду и все равно буду рядом, где-то на расстоянии».       Спустя два с половиной часа он подъехал к Ваниному дому. Его ноги снова стали ватными, а сердце забивалось от осознания того, что сейчас может произойти.       Каждый шаг давался ему с трудом, будто путь на пятый этаж резко превратился в подъем на Эверест.       И вот он стоит напротив двери, пока рука, которая, казалось, стала весить тонну, застыла у звонка.       «С Богом» — прошептал Тимур, который всю свою сознательную жизнь был атеистом, и стал звонить в дверь, которая уже через пару секунд открылась так резко, что чуть не задела самого Тимура.       — Ты здесь хули забыл? — не без агрессии спросил Мирослав. — Вали, пока я тебя с окна не выкинул.       Мирослав стал закрывать дверь, но Тимур воспрепятствовал этому своей ногой.       — Ты можешь меня выслушать? Я уйду и больше никогда не вернусь сюда, если ты просто дашь мне все объяснить, — голос Тимура снова предательски задрожал.       Мирослав чуть приоткрыл дверь, облокотился на дверной проем и затянулся айкосом.       — Иди нахуй, — с презрением сказал Мирослав, выдыхая дым в лицо другу.       Внезапно Тимур одним ударом в грудь втолкнул Мирослава в прихожую и зашел следом, закрывая дверь.       — Ты грозишься убить меня, выкинуть с окна. Наверняка, ты в шаге от того, чтобы снова избить меня. А теперь слушай. Три ебаных года я каждый чертов день своей жизни ненавидел себя. Ненавидел до такой степени, что напивался до потери сознания. Ненавидел до такой степени, что бил зеркала руками, только бы блять хоть на мгновение заглушить нестерпимую боль в области сердца. Я как ребенок плакал навзрыд в своей комнате, запихивая в рот подушку, только бы не слышать свой скулеж. За эти три года я умирал столько же сколько жил. Ты считаешь, что сможешь проучить меня кулаками, считаешь, что ты для меня главный вершитель правосудия. Что ж, спешу тебя огорчить. Я сам себе собственный судья и палач. Я наказал себя еще три года назад, в тот майский день, когда, чувствуя искреннюю, чистую и светлую любовь к одному единственному человеку, запер ее где-то внутри себя и пытался задушить, пока она отчаянно билась, как птица в клетке, в надежде найти хоть какой-то выход.       В прихожей повисла тишина. Только стрелки часов монотонно отсекали секунду за секундой.       — Я наказал себя сполна, большего наказания я не заслуживаю, — с горечью закончил Тимур.       Мирослав растерянно посмотрел на друга. Неожиданно для себя Тимур увидел в глазах друга…сочувствие?