Симфония Равновесия: Хаос и Порядок

      408 год н.э.       — Дэниел, стой! Не смей убегать так далеко!       Голос молодой женщины, тревожный и срывающийся от смеха и бега, разрезал ленивый послеполуденный воздух маленькой деревушки. Солнце медленно клонилось к лесу, окрашивая соломенные крыши в медовый цвет, а пыльную улицу — в густую золотую пыль. По ней, поднимая маленькие облачка этой самой пыли, нёсся семилетний мальчик. Его тёмно-русые, вьющиеся, как побеги весеннего хмеля, волосы развевались за ним, цеплялись за ресницы и губы, но он лишь отчаянно мотал головой, не снижая скорости. Его смех был чистым, как звон колокольчика, — звуком абсолютной, бездумной радости, который, казалось, заставлял вибрировать сам воздух.       За ним, едва поспевая, бежала его мать. Калиса. Ей было чуть больше двадцати, но в её ярко-зелёных, точно вырезанных из весенней листвы глазах светилась мудрость, не по годам серьёзная. Сейчас эти глаза были полны любви, досады и того вечного материнского страха, что ребёнок вот-вот споткнётся, упадёт, исчезнет. Её льняное платье мелькало между плетнями и деревянными постройками.       Местные жители — крепкие, загорелые мужчины и женщины в простых одеждах — лишь закатывали глаза, проходя мимо. Они давно привыкли к этим сценам. Жена и сын их альфы, Андреаса, были лёгким бедствием этой тихой общины.       — Не догонишь! — задыхаясь от смеха, выкрикнул Дэнни, оглянувшись и увидев, как мать остановилась, прислонилась к старому, могучему дубу и, тяжело дыша, прикрыла глаза. Победа! Он торжествующе замер, готовый начать новый забег.       И не заметил, как из-за угла ближайшей постройки вышла высокая, широкая в плечах тень.       Сильные, загорелые руки, пахнущие лесом и железом, обхватили его сзади и в мгновение ока взметнули в воздух. Мир перевернулся, превратившись в синее небо, крыши и восторженный визг.       — Кого это я тут поймал? — раздался над его ухом низкий, бархатный голос, знакомый до слёз. — Маленького беглеца, нарушающего покой всей деревни?       Дэнни залился новым смехом, пытаясь разглядеть лицо над собой. И увидел: короткие тёмные волосы, щетину на твёрдых щеках и глубокие, как горное озеро, голубые глаза, в которых искрилось веселье. Отец. Андреас. Вернулся.       — Папа! Ты дома! — закричал Дэнни, и в его голосе был весь мир, вся радость ребёнка, чья вселенная только что вернулась на свою ось после двух долгих месяцев пустоты.       Мужчина подбрасывал его, ловя, и каждый раз сердце Дэнни замирало от восторга. В этот миг не было ничего важнее этих сильных рук, этой знакомой улыбки, этого чувства полной, абсолютной безопасности.       И тут сзади раздался звук — негромкий, но леденящий кровь. Сухой, сдержанный кашель.       Оба, отец и сын, замерли. Андреас медленно опустил Дэнни на землю, но не выпустил из рук, будто пытаясь удержать за собой право на защиту. Они обернулись.       Калиса стояла, скрестив руки на груди. Её поза была грациозна и смертельно опасна. Зелёные глаза, такие же, как у сына, но сейчас холодные, как изумрудный лёд, смотрели на них поверх прищуренных век. Нога отбивала неторопливый, угрожающий ритм о пыльную землю.       — Как я рада тебя видеть, дорогой. — произнесла она голосом, сладким, как мёд, и острым, как шип. — Но сначала мне нужно разобраться с одним маленьким нарушителем спокойствия.       Улыбки с лиц мужчин испарились мгновенно. Андреас сделал робкую попытку:       — Калиса, солнышко, он же просто…       — Играл. — закончила она за него, и её улыбка стала ещё шире, ещё более натянутой. Андреас почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно, с виноватым взглядом на сына, отступил на шаг, оставив мальчика один на один с грозой.       — Дэниел. — голос матери не повысился, но в нём прозвучала сталь. — Подойди ко мне. Сейчас же.       Дэнни бросил отчаянный взгляд на отца. Тот лишь безнадёжно улыбнулся и мотнул головой: Сам виноват, сынок. Плечи мальчика опустились. Он поплёлся к матери, волоча ноги, глаза упёрлись в собственные босые ступени, покрытые дорожной пылью. Подойдя, он замер, спрятав руки за спину и уставившись в землю. Его маленькая фигурка излучала такое сконцентрированное раскаяние, что у любого другого сердце бы растаяло.       — Прости… — прошептал он, и голосок его дрогнул. — Я не хотел…       Калиса вздохнула. Длинный, усталый вздох человека, который видит перед собой не просто шалуна, а будущее, полное опасностей, от которых её материнская любовь не сможет уберечь. Она провела тонкими пальцами по переносице, затем опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.       Их глаза встретились. Зелёные в зелёные. От неё он унаследовал только это — цвет глаз, форму носа, мягкость волос. Всё остальное — этот неугомонный дух, это упрямство, эта безрассудная жажда жизни — было от отца. И, глядя в эти детские, виноватые, но всё ещё искрящиеся озорством глаза, она понимала: он её дитя, но он — его сын. Воин. Будущий вождь. Человек, которому предстоит идти навстречу лезвиям.       Она фыркнула и, не сказав ни слова, легко щёлкнула его по лбу.       — Ай!       — Так тебе и надо. — сказала она, и лёд в её глазах растаял, сменившись бездонной, тёплой нежностью. Она не стала читать нотаций. Вместо этого она распахнула объятия.       Дэнни не заставил себя ждать. Он бросился к ней, вжимаясь в её платье, в её запах — травы, дыма очага и чего-то неуловимого, волшебного, что всегда окружало мать. Её руки сомкнулись вокруг него, крепкие, защищающие, прощающие.       — Не заставляй моё сердце сжиматься так сильно. — прошептала она ему на ухо. — Обещай, что будешь осторожен. Что вернёшься ко мне всегда.       — Обещаю, мама. — выдохнул он в её плечо, и в этот момент он верил в это всем своим маленьким существом.       Калиса знала — это обещание он не сдержит. Не сможет. Мир за стенами их деревни — это мир клинков, голода и жестокости. И её мальчик, её гибрид, её дитя с кровью оборотня и даром ведьмы, однажды уйдёт в этот мир, как уходит его отец на охоту. И ей, жене и матери, останется только ждать и молиться. Молиться тёмному богу хаоса, Хтону, которого чтит их род, о защите для двух самых важных мужчин в её жизни.       Она отпустила его и поднялась, смахнув со льняного платья несуществующую пыль.       — А теперь. — сказала она, и в её голосе снова зазвучали тёплые, живые ноты, — мы идём домой праздновать возвращение твоего отца. А после… после я научу тешь новому заклинанию. Восстановления. Для ран.       Глаза Дэнни вспыхнули, как два изумрудных солнца. Магия! Настоящая магия, а не просто детские фокусы! Его лицо озарила такая восторженная улыбка, что Калиса не могла не улыбнуться в ответ. В нём текла её кровь — сильная, древняя кровь ведьм. И кровь отца — дикая, стойкая кровь оборотней. Гибрид. Существо редкое и могущественное. Она не сомневалась: однажды он превзойдёт её. Однажды он сможет всё.       — Домой! К папе и к магии! — выкрикнул Дэнни и, схватив мать за руку, потащил её к отцу, который ждал их с широкой, счастливой улыбкой.       Андреас обнял обоих — жену и сына — двумя могучими рукой. И маленькая семья, сплетённая из любви, магии и дикой силы, двинулась по улице к своему дому под кронами старых дубов.       Они шли, слушая восторженную болтовню сына, обмениваясь поверх его головы тёплыми, полными понимания взглядами. Они были счастливы. В этот миг, в этом месте, под этим небом, их мир был цельным и совершенным. Они не знали, что этот миг, этот островок безмятежного счастья, будущий Первородный Трибрид будет хранить в самой глубине своей древней души, как самую драгоценную реликвию, как свет в бесконечной, холодной тьме грядущих одиноких веков. Это воспоминание станет и его силой, и его вечной, тихой болью.

***

      Сон был беспокойным, как попытка удержать воду в ладонях. Дэнни вынырнул из его вязких глубин с тихим, недовольным стоном, ощущение хрупкого счастья из прошлого всё ещё жгло изнутри, как призрачный солнечный ожог. Он провёл руками по лицу, растирая усталые, воспалённые веки, пытаясь стереть сонные образы тёплого дома и звонкого детского смеха. Кости его ныли от нескольких часов, проведённых в плену жёсткого, бездушного автомобильного кресла, которое являлось самой изощрённой пыткой для его бессмертного тела.       В такие моменты он с особой остротой тосковал по своей кровати — не просто месту для сна, а по настоящему убежищу, мягкому, тёплому и безмятежному.       Сознание медленно вползало в настоящее. Он огляделся. Машина. Тёмная, пустынная дорога, уходящая в никуда. И… тишина. Гулкая, полная. Он был один.       — Куда, чёрт возьми, подевались Клаус и этот вечно ноющий Стефан?       Прежде чем он успел открыть дверь и попытаться сориентироваться в этом безликом пейзаже, тишину разорвали крики.       Они ворвались в салон, пронзительные и отчаянные, — два женских голоса, сплетённые в один жуткий дуэт боли и ужаса. Они неслись из невзрачного домика, притулившегося в стороне от дороги. По тому, как звуки искажались, превращаясь в нечленораздельные вопли, Дэнни без труда мог представить себе причину. Его внутренний, холодный и усталый голос тут же дал ответ на не заданный вслух вопрос.       — Неужели всегда всё должно сводиться к насилию?       — Да. — безжалостно ответил ему тот же голос, спокойный и окончательный.       В этот момент снаружи послышались шаги — неторопливые, уверенные, с лёгким скрипом гравия под подошвами. Дэнни повернул голову. К тени автомобила приближался Клаус. Его лицо, освещённое тусклым светом звёзд, было отмечено выражением глубокого, почти животного удовлетворения. Он шёл, как охотник, возвращающийся с удачной вылазки.       — Что привело тебя в такое радужное настроение, Клаус? — голос Дэнни был хриплым от недосыпа. Он приоткрыл дверь и, подавившись очередным глубоким зевком, высунулся наружу. Крики из дома всё ещё доносились, но теперь это был уже одинокий, прерывистый стон, словно у жертвы не осталось сил даже на полноценный вопль.       — Я получил ниточку. — произнёс Клаус, и его губы растянулись в довольной, хищной улыбке. — Ниточку, которая приведёт нас прямиком к одному очень ценному для меня оборотню. — Но его радость померкла, когда он заметил, как Дэнни снова зажмурился, пытаясь прогнать остатки сна. — Ты почему не спишь? Последние три часа ты только и делал, что ныл о смертельной усталости.       — Попробуй-ка поспать на этом орудии пыток. — проворчал Дэнни, безуспешно пытаясь втиснуть своё тело в чуть более сносное положение. Пружины кресла впивались ему в спину. — На сырой земле спать комфортнее. С большей вероятностью проснёшься с прострелом в пояснице, чем с ощущением, что тебя переехал каток.       Клаус лишь фыркнул, насмешливо сверкнув глазами. Он обошёл машину, распахнул водительскую дверь и устроился за рулём с видом полновластного хозяина положения. Повернувшись к своему вечно недовольному ведьмаку-оборотню, он произнёс с лёгкой, язвительной нежностью:       — Я всегда считал, что после твоих приторно-сладких клубничных молочных коктейлей, больше всего на свете ты обожаешь именно сладко поспать.       — Даже мне не дано спать вечность. — отмахнулся Дэнни, откидываясь на спинку и закрывая глаза. Но через секунду он приоткрыл один, зелёный и пронзительный, даже сквозь пелену усталости. — Где Стефан?       — Развлекается. — коротко бросил Клаус, и его ухмылка стала шире, откровеннее, жестче.       Дэнни не нужно было объяснять, как именно «развлекается» Сальваторе. Вместо криков теперь доносились лишь тихие, сдавленные всхлипы, больше похожие на предсмертный хрип. У той, что осталась в доме, видимо, кончились силы даже на страх.       Клаус на мгновение отвлёкся от карт, которые изучал при свете плафона, и его взгляд стал пристальным, почти… заботливым, когда он смотрел на Дэнни, наконец-то нашедшего полу удобную позу.       — Тебе стоит подремать. — сказал он, и в его голосе неожиданно прозвучала мягкость. — Впереди долгая дорога. Часов семь, не меньше.       — Что ж, ладно. — пробормотал Дэнни, уже на грани сна. Его веки тяжелели. Но в последний миг он снова приоткрыл тот самый, испытующий глаз и уставился прямо в лицо Клаусу. Взгляд его был мутным от усталости, но неумолимо твёрдым. — Если по пути попадётся приличная кофейня — ты меня будишь. Мне нужен кофе. Большой. Горячий. — Он произнёс это с ворчливой, но не допускающей возражений интонацией, прежде чем окончательно погрузиться в сон, его дыхание почти сразу стало ровным и глубоким.       — Конечно. — тихо ответил Клаус, и на его губах, пока он смотрел на спящего, застыла странная, почти нежная улыбка.       Если по пути попадётся подходящее место, он остановится. Но будить Дэнни сразу не станет. Сначала он закажет для него кофе. Не просто любой, а тот самый, сладкий мокко, который его ведьмак-оборотень поглощал с такой детской, трогательной жадностью. Клаус узнал об этом пристрастии за те дни, что они провели вместе в прошлом, и эта маленькая слабость казалась ему бесконечно милой. Его грозный, древний, вечно ворчливый Дэнни в душе оставался тем самым сластёной, каким, наверное, был всегда. И этот контраст — между силой, способной сокрушить горы, и любовью к приторно-сладкому кофе — Клаус хранил про себя, как самую ценную, сокровенную деталь.       Пусть он никогда не произнесёт этого вслух.

***

      — Опять не вышло…       Шёпот Дэнни, тихий и полный горечи, упал в травянистую тишину поляны за их домом. Он не отрывал взгляда от цветка, лежавшего у него на ладони. Всего час назад мама сорвала его — яркий, жизнерадостный, с каплями утренней росы на бархатных лепестках. А теперь он был лишь тенью самого себя: стебелёк поник, краски потускнели, будто сама жизнь из него медленно вытекла по каплям. И пятая попытка Дэнни вернуть её потерпела крах.       Он должен был научиться чувствовать поток жизни — тонкий, как паутина, и прочный, как корни дуба, — и направлять в увядшее растение свою собственную магическую энергию, подпитывая его, как дождь питает землю. Но каждый раз, когда он закрывал глаза и пытался сосредоточиться, он ощущал лишь пустоту. Его собственная сила, обычно такая живая и отзывчивая, казалась ему сейчас грубой, неуклюжей, способной лишь ломать, а не созидать.       — Ничего, солнышко. Попробуй ещё раз. — голос Калисы прозвучал прямо рядом. Она сидела на корточках чуть поодаль, не вмешиваясь, но и не выпуская его из поля своего внимания. Её зелёные глаза, обычно такие же яркие, как у сына, сейчас были мягкими и терпеливыми.       Но её слова не помогали. С каждой неудачей маленькое сердце Дэнни сжималось всё туже. Он видел, как на лице матери мелькала тень беспокойства, и это было хуже любых упрёков. Он поджимал губы, стараясь не заплакать, но предательская влага уже наворачивалась на ресницы, искажая очертания жалкого, умирающего цветка.       — Не могу… — выдохнул он наконец, и голос его предательски дрогнул. Он отвернулся, уткнувшись взглядом в землю, где копошился муравей, не ведающий о таких сложных вещах, как магия и разочарование. — У меня не получается. Совсем.       — Дэниел. — её голос зазвучал твёрже, но без упрёка. Она переместилась ближе, и её пальцы мягко приподняли его подбородок, заставив встретиться взглядами. — Ты никогда не должен сомневаться в том, что у тебя внутри. Твоя сила — она часть тебя. Как твоё дыхание. Если что-то не выходит сразу, ты не сдаёшься. Ты пробуешь снова. И снова. Пока не почувствуешь, как щёлкнет внутри. Понимаешь?       В её взгляде не было снисхождения. Была уверенность. Та самая, непоколебимая вера, которая заставляла её, юную ведьму, уйти из своего клана ради любви к оборотню и построить жизнь здесь, на окраине мира. Она верила в него. Сильнее, чем он верил в себя.       — Просто… почувствуй его. — прошептала она уже ласково. — Не думай о заклинании. Думай о цветке. О том, каким он был. О солнце, которое его согревало. О земле, что его кормила. Он просто устал. Помоги ему вспомнить.       Дэнни кивнул, сглотнув комок в горле. Он вытер глаза изрядно запачканным рукавом рубашки — той самой нарядной, которую мама надела на него для «важного магического урока». Теперь на ней остались следы травы и слёз. Он снова закрыл глаза, отбросив мысли о том, что он — позор для матери, для её древней ведьмовской линии, для своей уникальной гибридной сущности. Он просто… почувствовал.       Сначала — ничего. Затем — слабое, едва уловимое воспоминание о тепле на своей ладони. Не физическом тепле, а о чём-то ином. О том, как цветок радовался солнцу. Это было странное, мимолётное ощущение, больше похожее на сон. Но он ухватился за него. Мысленно, с трудом, как учат ходить, он начал направлять к этому воспоминанию ту самую внутреннюю энергию, которая всегда бурлила в нём, готовая вырваться пламенем или силой. На этот раз он не толкал её. Он предлагал. Как чашку воды путнику.       Он не заметил, как брови Калисы приподнялись от удивления, а на её губах застыла едва заметная, гордая улыбка. Она видела невидимое: как из ладоней её сына, будто первые лучи весеннего солнца, потянулись тончайшие, почти прозрачные нити света. Они обвили поникший стебелёк, коснулись сморщенных лепестков… и впитались.       Дэнни сидел, полностью погружённый в себя, и не видел чуда. Он лишь чувствовал, как что-то щелкнуло — не громко, а тихо, мягко, как распускается бутон. И в нём самом стало спокойно.       Он открыл глаза, готовый к привычному разочарованию.       И замер.       На его ладони больше не лежал унылый комочек увядшей ткани. Там, словно и не было этих часов отчаяния, красовался цветок. Не просто оживший, а процветающий. Его стебелёк был упругим и прямым, листья — сочными и зелёными. Лепестки красно-оранжевого оттенка, будто поймавшие последние лучи заката, были полны жизни, а в самой их сердцевине дрожала крошечная, идеальная капля влаги.       Он медленно поднял взгляд на мать. На её лице сияла улыбка — широкая, безудержная, сияющая такой чистой, безоговорочной гордостью, что у Дэнни перехватило дыхание. И тогда это чувство переполнило и его. Уголки его собственных губ дрогнули, а потом растянулись в ответной, ещё неуверенной, но уже безмерно счастливой улыбке. Это была не просто победа над заклинанием. Это было открытие: он может не только брать и разрушать. Он может давать. Исцелять. Созидать.       — Молодец, Дэниел. — произнесла Калиса, и её голос прозвучал тепло и немного хрипло от нахлынувших эмоций. — Я так горжусь тобой. Ты сделал это. Сам.       Она не стала говорить, что это был один из самых сложных аспектов магии — работа с самой сутью жизни, требующая не силы, а тонкости и сострадания. Это он поймёт позже. Сейчас же важно было другое: свет в его глазах, сменивший слёзы, и первый, по-настоящему взрослый вкус победы, добытой упорством, а не случайностью. И этот цветок, распустившийся на его ладони, стал не просто растением. Он стал первым, хрупким, но нерушимым доказательством: он — не ошибка природы. Он — её дитя. И его путь к становлению самому могущественному ведьмаку в истории только начинается.

***

      С громким, недовольным вздохом Дэнни сделал глоток из стакана. Кофе был идеальным — горячим, сладким, именно таким, как он любил. И в этом-то и крылось преступление. Его жестоко, цинично обманули. Клаус, вместо того чтобы разбудить его, как было обещано, принёс напиток самостоятельно.       Мало того, что нарушил договорённость, так ещё и подсунул целый обед на вынос — три тарелки, которые стояли перед ним, когда он проснулся. Клаус преподнёс это с видом такого рафинированного невинного ангела, что Дэнни лишь смог беспомощно закатить глаза и сдаться. Теперь, два часа спустя, он всё ещё чувствовал приятную тяжесть в желудке, смешанную с лёгким раздражением.       Машина наконец остановилась. Цель их ночного путешествия — невзрачный, похожий на сарай бар на окраине какого-то забытого богом городка. Дэнни вышел, с наслаждением потянулся, заставив кости похрустеть, и направился к входу, не оглядываясь на своих «спутников». Он намеренно насвистывал какую-то бессмысленную, бодрую мелодию, отгораживаясь от предстоящего спектакля.       Внутри бар встретил его знакомым коктейлем запахов: затхлое пиво, дешёвый виски, пыль и сладковатый аромат человеческого пота. Под потолком висела гирлянда из тусклых лампочек, а из колонок лилась унылая кантри-баллада. Дэнни бегло окинул взглядом зал — полдюжины скучающих мужчин у стойки, парочка в углу — и направился прямиком к барной стойке.       — Виски. Со льдом. — бросил он бармену, безразличным жестом указывая на полку.       Пока тот наливал, Дэнни почувствовал знакомую, почти неосязаемую рябь в воздухе — Стефан принялся за работу. Мягкое, неотразимое внушение окутывало одного за другим посетителей, погружая их в ещё более глубокую апатию, стирая из памяти всё, что не касалось их стаканов. Когда бармен поставил перед Дэнни стакан, Стефан уже стоял рядом. Их взгляды встретились на долю секунды, и Дэнни ощутил лёгкий, холодный щелчок в сознании — как замок, тихо щёлкнувший в его голове. «Не мешай. Не вмешивайся. Просто наблюдай».       Он кивнул, почти незаметно, и сделал первый глоток виски. Огонь покатился по горлу, согревая изнутри. Теперь оставалось ждать главного действующего лица.       И оно не заставило себя ждать. Буквально через пару минут дверь со скрипом распахнулась, и внутрь ввалился парень в клетчатой рубашке и поношенных джинсах. Он пах пылью, потом, бензином и… волком. Чистым, диким, слегка горьковатым запахом оборотня. Дэнни, не отрываясь от стакана, почувствовал, как его собственная волчья сущность встрепенулась, уловив родственный, но чужеродный дух.       Оборотень — Рей, как назвал его позже Клаус — заказал пиво и только собрался сделать первый глоток, как рядом с ним возникла тень. Нет, не тень. Сам Клаус.       — Рей? Рей Саттон? — его голос прозвучал почти дружелюбно, если не считать лёгкой, ледяной нотки под текстом.       Оборотень обернулся, его поза мгновенно стала напряжённой, защитной.       — А кто, чёрт возьми, спрашивает?       — Я тебя повсюду ищу. Начали с Флориды, Пенсаколы… — Клаус завёл свою привычную, отточенную речь, рассказывая о мёртвом пареньке и двух «красотках», которые указали путь сюда. Он искусно опустил детали их кончины, но в его тоне висела невысказанная угроза, тяжёлая, как свинец.       Рей почуял опасность. Он резко развернулся к выходу, но путь ему преградило массивное тело Клауса. Попытка отступить в другую сторону упиралась в холодный, неподвижный взгляд Стефана.       — Не советую. — произнёс Стефан, и в его словах не было ничего, кроме констатации факта.       — Вампиры… — прошептал Рей, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько горькое признание собственной обречённости.       Дэнни, сидя в трёх шагах от этой сцены, спокойно допивал свой виски. Он был нейтральной территорией, зрителем в первом ряду.       — Какой ты догадливый, Рей! — Клаус усмехнулся, взял со стойки забытую бутылку пива Саттона и покачал её в воздухе. — Да, мой друг — вампир. Он внушил всем в этом баре, так что на помощь можешь не рассчитывать. А я… я нечто иное. Не просто монстр. Во мне есть и от вампира, и от волка.       Рей смотрел на него, не понимая.       — Гибрид, Рей. — пояснил Клаус, и в его глазах вспыхнуло пламя гордости и мании. — Я — и то, и другое. И я хочу создать больше таких, как я. Ты — первый оборотень, которого я нашёл за много лун. Ты приведёшь меня к своей стае. Так где же они, Рей?       — Ты… ты не можешь меня загипнотизировать. — попытался возразить оборотень, но в его голосе уже слышалась трещина.       Клаус и Стефан переглянулись. Стефан кивнул бармену, указав на стакан Дэнни. «То же самое». Затем он достал из кармана джинсов маленький, неказистый мешочек из холста. Дэнни, сидевший рядом, почувствовал запах раньше, чем увидел предмет. Резкий, горький, пронзительный — запах волчьего аконита. Его собственная сущность взвыла внутри от чистейшего, животного отвращения и страха. Он инстинктивно отодвинулся на стуле, стараясь увеличить расстояние между собой и этим проклятым порошком.       — Мы сыграем с тобой в игру, Рей. — произнёс Стефан, его голос стал тихим, почти интимным, и от этого ещё более жутким. — Назовём её «Правда или Волчий Аконит».       Клаус наблюдал за реакцией Рея, его губы растянулись в широкой, безрадостной усмешке, в которой не было ни капли веселья.       — И поверь мне. — добавил он, наклоняясь к оборотню так близко, что их лица почти соприкоснулись, — будет очень весело.

***

      — Неужели без этих жестоких театральных представлений не обойтись? — голос Дэнни прозвучал у самого уха Клауса, ленивый и слегка брезгливый. Он облокотился на плечо гибрида, его взгляд, полный усталого безразличия, скользнул по фигуре, прикованной к стене. — Ты же знаешь, я могу просто заглянуть ему в голову и узнать всё, что нужно. Быстро и без этого… беспорядка.       Полчаса. Уже полчаса этот цирк длился, и Дэнни давно пресытился зрелищем. Запах крови, пота и страха смешался с затхлым воздухом бара в густую, тошнотворную смесь.       — Конечно, знаю. — отозвался Клаус, не отрывая восхищённого взгляда от своей «работы». В его голосе звучало сладострастное, почти чувственное удовольствие. — Но это, милый мой, совсем не так увлекательно.       В этот момент Стефан, с лицом каменной маски, вогнал ещё один дротик — тонкий стальной шип, кончик которого был густо обмазан тёмным, маслянистым налётом волчьего аконита. Металл вошёл в плоть с глухим, влажным звуком. Тело Рея вздрогнуло, выгнулось в немой судороге, и из его горла вырвался не крик, а низкое, хриплое рычание, полное такой чистой, животной ненависти, что даже воздух, казалось, сгустился.       Стефан снова наклонился к нему, его шёпот был ледяным и настойчивым. Ответом ему было лишь упрямое, яростное молчание.       И тут в картину вписалась новая фигура. Из полумрака задней комнаты вышла девушка. Чёрные, как смоль, волосы, собранные в строгий пучок, холодные, оценивающие глаза.       — Мистер Клаус. — её голос был ровным, почти механическим. — У меня для вас информация.       Дэнни заметил, как Стефан замер на полуслове, его внимание мгновенно переключилось с жертвы на гостью. Он отступил на шаг, давая ей место.       — Вы просили сообщать, если будут новости. Брат этого человека, Деймон, был замечен. На ферме, в старом доме на окраине.       На лице Клауса промелькнула тень интереса, быстрая, как вспышка молнии.       — Спасибо, Клодин. — кивнул он, его тон был почти благодушным. — Передай своим… ассоциатам, чтобы продолжали наблюдение.       Девушка молча кивнула и растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась. Едва она скрылась, Стефан оказался рядом, его глаза горели тревожным, лихорадочным светом.       — Мой брат… он всё ещё ищет нас?       — Приближается. — констатировал Клаус, поднимаясь со стула. В его движениях появилась целеустремлённая, хищная плавность. — И, похоже, мне придётся с этим разобраться. Лично.       — Нет. — Слово Стефана прозвучало резко, почти как выстрел. Он шагнул вперёд, преграждая Клаусу путь к выходу. — Дай это сделать мне.       Клаус остановился, его голова слегка наклонилась набок, как у волка, учуявшего незнакомый звук.       — И почему я должен тебе доверять? — спросил он, и в его голосе зазвучала опасная, игривая нота.       — Потому что ты знаешь. — Стефан говорил твёрдо, глядя ему прямо в глаза, но Дэнни, наблюдавший за этой сценой, уловил в его тоне лёгкую, почти неосязаемую дрожь. — Ты спас жизнь моему брату. Теперь я в твоём долгу. Я вернусь.       — Ох, как это… шаблонно. — протянул Клаус с преувеличенной скукой. Он махнул рукой в сторону прикованного Рея, с которого медленно капала кровь. — Разве тебе не нравится то, что происходит здесь? Не хочешь остаться, чтобы насладиться кульминацией?       Стефан сжал челюсти. Он бросил быстрый, почти беглый взгляд на Дэнни, словно ища там какого-то одобрения или осуждения, но встретил лишь равнодушную зелёную пустоту.       — Я прослежу, чтобы Деймон не стал проблемой. — повторил он, уже отворачиваясь. — Обещаю.       Он вышел, и дверь за ним тихо захлопнулась, оставив в баре тяжёлую, гнетущую тишину, нарушаемую лишь прерывистым, хриплым дыханием Рея.       Клаус проводил его взглядом, полным холодной, расчётливой задумчивости. Потом этот взгляд медленно, как луч прожектора, переместился на Дэнни. В его глазах заиграли знакомые искорки — смесь дьявольского азарта и почти невинного желания поделиться игрушкой.       — Ну что? — его голос стал низким, соблазняющим. — Не хочешь попробовать? Обещаю, это… освобождает. Особенно когда устал от всего этого мира.       Дэнни откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.       — Ник, я уже отвечал. Не моё амплуа. Играй один.       — Как скучно. — вздохнул Клаус, но в его тоне не было разочарования, лишь азарт охотника, которому достанется вся добыча. — Что ж, тем больше для меня.       Он подошёл к столу, где лежали дротики. Его пальцы, длинные и изящные, с почти ласковым жестом обмакнули один из стальных наконечников в небольшую чашку с тёмным, густым отваром аконита. Яд застыл на металле мерцающей, липкой каплей. Клаус оценил вес дротика, сделал короткий, отточенный замах — и выпустил его.       Шлёп.       Дротик вонзился не в центр мишени, а в запястье Рея, туда, где пульсировала жила, прижимая его к стене. Эффект был мгновенным. Рычание оборотня оборвалось, превратившись в пронзительный, душераздирающий визг, который тут же сменился тихим, жалобным скулением. Его тело обмякло, глаза закатились, оставив лишь белки. Боль от аконита для оборотня — это не просто физическая мука. Это растворение самой сути, химическая атака на душу зверя.       Следующие два часа растянулись в бесконечную, утомительную пытку для Дэнни. Он наблюдал, как Клаус, с хирургической точностью и нескрываемым эстетическим удовольствием, методично разрушает волю и тело Рея. Виски лился рекой, притупляя остроту зрелища, но не стирая его полностью. За это время Дэнни успел изрядно опьянеть — сознание его затянуло сладковатой, тягучей дымкой, но где-то на дне, холодной и ясной, змеилась мысль: Стефан слишком долго. Это не к добру.       Когда, наконец, Клаусу, видимо, наскучила эта игра в палача, он с лёгкостью отстегнул цепи. Измождённое, обездвиженное болью тело Рея с глухим стуком рухнуло на зелёное сукно бильярдного стола.       — Слушай внимательно. — голос Клауса прозвучал как лекция профессора, обращённая к особо тупому студенту. Он медленно обошёл стол, его взгляд скользил по окровавленным контурам Рея с почти научным интересом. — Процесс состоит из трёх фаз. Сейчас ты находишься в первой. Тебе нужно выпить мою кровь.       Рей попытался поднять голову. Его глаза, затуманенные болью, с трудом сфокусировались на лице гибрида.       — Я же сказал тебе, где искать мою стаю. Что ещё тебе от меня нужно? — его голос был хриплым шёпотом, едва вырывающимся из пересохшего горла.       — Ты вообще слушал, что я тебе говорил, Рей? — раздражение, внезапное и острое, прорвалось в тоне Клауса. Он смотрел на оборотня, как на нерадивого ребёнка. — У меня на тебя большие, очень важные планы.       Без лишних церемоний он провёл острым лезвием по своему запястью. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете кровь тут же выступила густыми каплями. Клаус прижал рану ко рту Рея, заставляя его, почти насильно, глотнуть несколько капель.       — Позже он поблагодарит меня за это. — с самодовольной усмешкой бросил Клаус в сторону Дэнни, который сидел, подперев голову рукой, его взгляд был мутным и отрешённым. — Вот так, умница! — одобрил он, отдернув руку, как только убедился, что необходимый минимум попал в цель.       Дэнни в этот момент краем затуманенного зрения заметил фигуру в дверях. Стефан. Наконец-то. Он вернулся, и выражение его лица было каменным, нечитаемым.       — И… что теперь? — выдохнул Рей, и в его голосе прозвучал леденящий ужас предчувствия.       — Пришло время для второй фазы, Рэй. — произнёс Клаус почти ласково. И в следующее мгновение его рука со змеиной быстротой сомкнулась на шее оборотня. Резкий, сухой хруст прозвучал в тишине бара, оглушительно громко. Тело Рея обмякло окончательно.       Клаус поднял взгляд на Стефана.       — Ты вернулся.       — Ты сомневался? — голос Стефана был ровным, но Дэнни, даже в своём подпитом состоянии, почувствовал в нём лёгкую, едва уловимую фальшь.       — Ни на секунду, — солгал Клаус, и Дэнни знал, что это ложь. Все эти два часа от гибрида исходили волны сдержанного раздражения и подозрения. — Я знал, что ты пройдёшь этот тест, ведь тебе всё ещё небезразличен твой брат и твоя старая жизнь.       — Теперь мне всё безразлично. — отрезал Стефан, и это тоже была ложь. Горечь и боль от этой фразы были такими острыми, что Дэнни чуть не моргнул.       — Неплохое представление, Стефан. — Клаус подошёл ближе, его взгляд скользнул по сидящему Сальваторе и на мгновение задержался на Дэнни, который уже почти сползал со стула, его голова медленно клонилась к столу. — Я почти верю тебе. Будем надеяться в интересах твоего брата, что он поверил. Ты ведь никогда не перестанешь беспокоиться за свою семью?       Вопрос висел в воздухе, обращённый больше к самому себе и к бесчувственному Дэнни, чем к Стефану.       — Итак. — Клаус выпрямился, его голос вновь приобрёл командные, не терпящие возражений ноты. — Местоположение стаи установлено. Мы выдвигаемся. Сейчас же. Стефан, будь добр, прихвати нашего нового друга. А я… позабочусь о нашем местном алкоголике.       Стефан молча подошёл к бильярдному столу, грубо перекинул бездыханное тело Рея через плечо и направился к выходу, не оглядываясь.       Клаус же медленно подошёл к Дэнни. Тот мирно спал, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки, его дыхание было ровным и глубоким. Клаус постоял над ним секунду, потом осторожно положил ладонь ему на голову. Его пальцы, неожиданно нежные, впутались в мягкие пряди волос.       — Дэнни. — прошептал он, наклоняясь к его уху. — Просыпайся. Пора в путь.       В ответ раздалось лишь невнятное, сонное бормотание. Дэнни слегка пошевелился, но глаза не открыл. Попытка растолкать его за плечо тоже не увенчалась успехом.       Клаус вздохнул — звук, полный смешанного раздражения и странной нежности. Чёрт с ним, с изяществом.       Он закатал рукава, одной рукой обхватил Дэнни под спиной, другой — под согнутыми коленями, и с лёгким усилием поднял его. Трибрид безвольно обвился вокруг него, его голова упала на плечо Клауса.       Клаус окинул последним взглядом пустой, зловещий бар, прислушиваясь к тихому, ровному биению сердца у своего плеча. Его внутренний волк завыл тихо, но гордо — защитил, уберёг, свой. Забота о своей ведьме-оборотне, о его безопасности и комфорте, вызывала в Клаусе странный, почти первобытный трепет. Вот он, сейчас, полностью в его власти. Беззащитный, доверяющий. Такой, каким Клаус редко его видел.       Дэнни был могуществен, да. Но он был смертен. Хрупок. Одна пуля, одна случайность, одна минута невнимательности — и его можно потерять навсегда. Эта мысль была единственной, что по-настоящему пугало Клауса. Сначала он планировал просто превратить Дэнни в вампира, привязать к себе навеки его душу и силу. Но теперь… теперь он знал правду. Зна́л о волке, спящем под кожей ведьмы.       План изменился. Изменился к лучшему.       Вместо простого вампира Дэнни станет гибридом. Существом уникальным, редким, сильным, как он сам. Его истинным собратом по крови. Клаус уже мысленно рисовал картины будущего: он будет учить Дэнни понимать его новую природу, объяснять оттенки вкуса крови, учить контролировать ярость и жажду. Это будет их общий путь.       Он вышел из бара в прохладную ночь, неся свою драгоценную ношу к машине. Впереди была стая, армия будущих гибридов, долгожданная месть Майклу и, наконец, обретение настоящей, нерушимой семьи. И в самом центре всех этих планов, в самой сердцевине бури, которую он собирался обрушить на мир, будет он — Дэнни. Его ведьма. Его оборотень. Скоро — его гибрид. И больше — ничей.

***

      411 год н.э. Лесная опушка у границ деревни.       — Внимательно следи за целью, сынок. Не за луком, не за стрелой — за ней.       Голос Андреаса был низким и спокойным, как гул земли перед грозой. Дэнни, стоя рядом с отцом, чувствовал эту силу не как угрозу, а как опору. Охотничий лук в его девятилетних руках казался непомерно тяжёлым, тетива врезалась в пальцы, но он стиснул челюсть и не дрогнул. Его взгляд, зелёный и острый, как у молодого хищника, был прикован к кабану, мирно роющемуся в корнях на опушке. Сто ярдов. Дистанция, с которой его отец попадал в глаз белке.       Руки Дэнни дрожали — не от страха, а от дикого, всепоглощающего желания. Желания доказать. Себе. Отцу. Всему лесу. Он ловил ритм дыхания зверя, видел, как шевелятся мышцы под щетинистой шкурой, и ждал. Ждал того самого слова.       Андреас наблюдал. Не за кабаном — за сыном. Видел, как напряжены его плечи, как бьётся жилка на тонкой шее. Видел в нём не ребёнка, а будущего воина, будущего альфу. И свою кровь. Свою гордость.       — Стреляй. — сказал он просто.       Слово сработало как спусковой крючок. Дэнни отпустил тетиву. Выстрел прозвучал резко, звонко. Но юных сил не хватило. Стрела, робко взвизгнув, упала в траву, не долетев и до половины пути. Кабан вздрогнул, поднял голову, его маленькие, умные глаза метнулись в их сторону. Затем, фыркнув, он развернулся и с неожиданной для его грузного тела скоростью ринулся в чащу, оставив после себя лишь шелест листвы и облачко пыли.       Андреас смотрел, как добыча скрывается, а потом перевёл взгляд на сына. На лице Дэнни бушевала буря: стыд, разочарование, досада, которая клокочет где-то в груди и требует выхода. Но не слёз. Никогда слёз.       — Ничего, волчонок. — Андреас положил тяжёлую, мозолистую руку на его плечо. Прикосновение было твёрдым, но тёплым. — Первый выстрел — он всегда мимо цели. Удача охотника — в терпении, а не в одной стреле. Ты почувствовал лук. Почувствовал цель. Остальное — дело времени.       Дэнни молча кивнул, глядя в землю, но его сжатые кулаки постепенно разжимались. Отец был его небосводом — когда он говорил, что всё будет хорошо, в это нельзя было не верить.       Именно в эту хрупкую тишину, пропитанную запахом хвои и детского разочарования, ворвался иной звук. Не шелест зверя, а тяжёлый, нарочитый хруст веток под сапогом. И запах — не лесной, а человеческий: пот, старая кожа и подкравшееся, прогорклое презрение.       Они обернулись синхронно, как одно существо.       Бернард.       Он стоял в десяти шагах, прислонившись к сосне, и его присутствие казалось пятном на чистом полотне дня. Высокий, костистый, с лицом, на котором жизненные тяготы высекли не мудрость, а вечную, ядовитую усмешку. Он был хорошим охотником. Лучшим в деревне после Андреаса. И этот факт отравлял его изнутри, как ржавчина.       — Какой позор. — прошипел Бернард, и его голос был похож на скрип несмазанной телеги. — Пришлось всё увидеть своими глазами. Даже не верится, Андреас, что от твоей сильной крови родилось такое… жалкое щенячье недоразумение. Даже кабана не может подстрелить. И этот полукровка, этот мелкий ведьмак… — он выплюнул слово, как отраву, — будет вести нашу стаю? Твоему отцу в мире духов должно быть стыдно. Стыдно за кровь, что ты разбавил колдовским отродьем.       Для Дэнни слова обрушились не звуком, а физическим ударом. Они впились в него холодными гвоздями, пригвоздив к месту. «Полукровка». «Ведьмак». «Отродье». Мама говорила, что их сила — это дар. Бернард называл это пороком. И в его голосе была такая уверенная, леденящая ненависть, что на мгновение Дэнни ему поверил. По его спине, под тонкой рубашкой, пробежала судорога страха — не того, детского, а глубокого, инстинктивного, перед существом, которое видит в тебе не человека, а ошибку.       — Как ты смеешь игнорировать меня, щенок?! — рёв Бернарда разорвал воздух, когда он заметил, что Дэнни, бледный, отводит взгляд. — Вижу, твоя мамаша так и не научила тебя уважать старших! Что ж, я научу!              Он двинулся вперёд, и его шаги были тяжёлыми, преднамеренными. Дэнни отпрянул, спина его наткнулась на твёрдую, недвижимую стену — отца. И тут он услышал. То, чего не должно было быть слышно человеческому уху. Низкий, подспудный гул, идущий из груди Андреаса. Не рык. Ещё не рык. Это был звук земли перед обвалом.       — Я с тобой разговариваю, отродье! — Бернард был уже в двух шагах. Его кулак, огромный, узловатый, сжался. Движение было не просто угрозой — это была демонстрация власти, намерение причинить боль, унизить. Он занёс руку, чтобы ударить.       И исчез.       Точнее, его рука исчезла в железной хватке, возникшей из ниоткуда. Андреас не шагнул вперёд — он оказался между сыном и опасностью. Его движение было настолько быстрым, что глаз не уловил его, лишь результат: его пальцы, сильные, как корни дуба, впились в запястье Бернарда.       Всё изменилось в одно мгновение. Воздух вокруг Андреаса сгустился, зазвенел от подавленной мощи. Это уже был не отец, не учитель. Это был Альфа. Сущность, которая была старше и страшнее любого лесного хищника. Его осанка, всегда такая прямая и спокойная, теперь излучала чистое, неразбавленное доминирование. Он казался выше, шире в плечах, будто тень его истинной, волчьей формы накладывалась на человеческий облик.       — Ты… — голос Андреаса был тише, чем у Бернарда, но каждый слог падал, как камень в могилу. Он не повышал тона. В нём не было ярости в человеческом понимании. Было нечто более древнее и ужасное: холодная, безраздельная убеждённость в своём праве карать.       Он сжал хватку. Раздался отчётливый, мерзкий хруст — не громкий, но оттого более жуткий. Бернард взвыл. Не от боли — от осознания. Осознания того, что кости в его запястье — ничто перед этой силой. Он встретился с Андреасом взглядом и увидел там смерть. Зрачки Андреаса сузились до вертикальных щелей, в их золотистой глубине плясали отблески первобытной ярости. Над верхней губой обнажились клыки — не просто длинные, а неправильные, кинжально-острые, принадлежащие существу, разрывающему глотки за миг до того, как жертва поймёт, что уже мертва.       — Если ты когда-нибудь, — прошипел Андреас, и в этом шёпоте звучала такая холодная, беспримесная ярость, что у Дэнни похолодела кровь, — если ты когда-нибудь посмотришь на моего сына, поднимешь на него руку или даже подумаешь о нём с тем же презрением, что было в твоём голосе сегодня… — он ещё сильнее сжал запястье, и Бернард завыл, — я найду тебя. И я не буду просто ломать кости. Я разорву тебя на куски так мелко, что вороны не найдут, что клевать. Твоё имя станет предостережением для тех, кто забывает, кто здесь альфа. Ты понял?       Он не ждал ответа. Он знал ответ. Он снова сжал запястье, и на этот раз Бернард, побледневший как смерть, просто забился в немом, животном ужасе. Андреас с отвращением, будто отбрасывая падаль, отпустил его.       Бернард рухнул на колени, хватая ртом воздух, его сломанная рука неестественно болталась. Он не посмотрел на них больше. Он выполз. Буквально. Уполз в чащу, подальше от этого места, от этого взгляда, от этой силы, которая не оставляла места ни для гордости, ни для ненависти — только для инстинктивного, всепоглощающего страха.       Андреас стоял, следя за его бегством, пока последний шорох не затих в глубине леса. Затем он медленно, с видимым усилием, выдохнул. Ярость, дикая и всесокрушающая, отступала, уступая место холодной, расчётливой мысли. Нужно рассказать Калисе. Мысль была почти весёлой. Его жена, с её зелёными глазами и умом, острым как лезвие, найдёт для Бернарда… особое применение. Ей как раз требовался новый объект для испытания одного коварного проклятия, связанного с ростом внутренних волос. Андреасу было жаль крыс. Бернарда — нет.       Он повернулся к сыну. Лицо его уже было спокойным, только тень в глубине глаз выдавала недавнюю бурю. Дэнни стоял, прижавшись спиной к дереву. Он не плакал. Но дрожал. Мелкой, частой дрожью, которая шла из самой глубины, от столкновения с чистой, неспровоцированной жестокостью взрослого мира.       — Пап… — голос Дэнни сорвался на шёпот. — А если… если он прав? Что если я…       — Замолчи. — сказал Андреас мягко, но так, что слова застряли у Дэнни в горле. Он присел на корточки, сравнявшись с ним в росте, и положил руки на его плечи. Его ладони были тёплыми и тяжёлыми, как якоря. — Этот человек — гниль. Его слова — яд. И ты не позволишь этому яду отравить тебя. Ты — мой сын. Кровь Лабонэров течёт в твоих жилах. И кровь твоей матери — сильнейшей ведьмы, которую я знал. Ты не «полукровка». Ты — целое. Ты — больше, чем кто-либо в этой деревне сможет понять. И однажды ты это докажешь. Не ему. Себе. А я всегда буду рядом. Чтобы учить. Чтобы защищать. Чтобы поднять тебя, если ты упадёшь. Понял?       Дэнни смотрел в эти знакомые голубые глаза, в которых сейчас не было ни капли лжи или сомнения. Только абсолютная, безусловная вера. В него. И эта вера была сильнее всех страхов, всех обидных слов. Он кивнул, резко, и бросился в объятия отца, вцепившись в его кожаную куртку так, будто это был единственный спасительный якорь в штормящем море.       Андреас прижал его к себе, чувствуя, как мелкая дрожь в маленьком теле постепенно утихает. Он смотрел поверх головы сына туда, где скрылся Бернард. Гнев всё ещё тлел где-то глубоко внутри, холодный и опасный. Но сейчас важнее было другое. Он утешил сына. Обеспечил его безопасность. А теперь… теперь он отправится домой и с почтительным видом доложит своей грозной жене о новой, очень перспективной возможности для магических экспериментов. И зная Калису, Бернард очень скоро пожалеет, что сегодня вообще родился на свет.

***

      — Ну как, не тяжело? — голос Клауса, прозвучавший в горной тишине, был пропитан лёгкой заботой.       Он смотрел на Стефана, который шагал чуть впереди, неся через плечо безжизненное тело Рея, как мешок с песком. Прошло несколько часов с тех пор, как они вышли из машины и начали подъём в горы Теннесси. Воздух стал холоднее, разрежённее. Дэнни, к тому времени уже полностью протрезвевший благодаря своей вампирской выносливости, молча шагал позади, проклиная в душе этот бесконечный подъём и оборотней, которым обязательно надо было селиться не на уютном пляже с коктейлями, а на какой-то богом забытой вершине.       — Я в порядке. — отрезал Стефан, не оборачиваясь, его голос был плоским, как поверхность камня.       — Уверен? Знаешь, мы уже долго идём. Если захочешь выпить или передохнуть… — не унимался Клаус, прекрасно зная, что ни Стефану, ни ему самому не нужны ни отдых, ни питьё. Но его взгляд, острый и беспокойный, то и дело отскакивал к фигуре Дэнни, отстававшей на несколько шагов. Стефан, возможно, и не замечал, но Клаус намеренно сбавлял темп, приставая к спутнику с пустыми вопросами, лишь бы дать своей ведьме-оборотню передохнуть, не выказывая при этом открытой слабости.       Дэнни же шёл, погружённый в себя. В последнее время сны стали возвращаться — яркие, навязчивые, вытаскивающие на свет обрывки жизни, которой уже не было. Приятно было снова видеть лица родителей, чувствовать эхо их любви. Мать, Калиса, с её терпеливыми руками, пахнущими травами и магией, учившая его читать не только гримуары, но и узоры на крыльях бабочек. Отец, Андреас, чьи сильные руки сначала подбрасывали его к небу, а потом учили держать лук, чувствовать ветер, быть частью стаи. Каждое воспоминание было как глоток чистой, ледяной воды после долгой жажды — и одновременно как удар тупым ножом под рёбра. Он давно смирился, отпустил их. Но иногда, в особенно тихие или особенно трудные ночи, он позволял себе это — погрузиться в прошлое, как в тёплую ванну. Так становилось чуть легче нести груз вечности. Так он напоминал себе, что когда-то был не просто древним существом, а чьим-то сыном.       Настолько глубоко он ушёл в себя, что не заметил, как Клаус и Стефан резко замерли. Он наткнулся на спину Клауса, и тот, не вздрогнув, мгновенно обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, а быстрая, почти инстинктивная оценка: всё ли в порядке? Дэнни лишь молча махнул рукой, отмахиваясь от ненужного внимания. Дело важнее.       Стефан шагнул вперёд, к освещённому кострами лагерю. На поляне собралось около десятка оборотней — мужчины и женщины, их позы напряжённые, готовые к бою. Запах дикости, земли и скрытой угрозы витал в воздухе. Когда Стефан приблизился, они молча, словно по команде, окружили его, образуя живое кольцо. Он без лишних слов сбросил тело Рея на землю. К нему тут же бросилась девушка-оборотень с тёмными, заплетёнными в косы волосами. Она упала на колени, её пальцы трясущимися шарили по шее, лицу, ища признаки жизни, которых уже не было. Её тихий, сдавленный стон был красноречивее любого крика.       Мужчина рядом с ней, рослый и широкоплечий, молча указал подбородком на Стефана, стоящего неподвижно, как изваяние.       — Кто ты? — голос девушки дрогнул, когда она подняла на него глаза. В них бушевала смесь горя, ярости и страха.       — Лучше спроси — кто я? — позади Стефана раздался голос, и Клаус вышел вперёд, на свет костров. Он неспешно, с королевской небрежностью, занял позицию, оттеснив Стефана на второй план. При этом одной рукой он слегка, но неуклонно отодвинул Дэнни за свою спину — молчаливый, не обсуждаемый жест защиты. Дэнни, стоявший сзади, лишь слегка приподнял бровь, но не стал противиться. — Простите за вторжение. Меня зовут Клаус.       Девушка медленно поднялась с колен. Её глаза, залитые слезами и отражением пламени, застыли на фигуре гибрида. Она смотрела не просто на незнакомца, а на миф, воплотившийся в плоти.       — Ты… гибрид. — выдохнула она, и в её голосе прозвучало не столько удивление, сколько признание неминуемой беды.       — Вы обо мне слышали? Замечательно. — лицо Клауса озарила широкая, самодовольная улыбка.       Дэнни, всё ещё скрытый за его спиной, тихо и выразительно закатил глаза. Если уж кого и стоило бояться в этой компании, так это его. Но его слава — точнее, её полное отсутствие — была его осознанным выбором. Пока Клаус стремился к власти, громкому признанию и кровавому наследию, Дэнни предпочитал тень, тишину и покой, который так редко ему удавалось обрести. И потому миру он был известен не больше, чем призрак. Что, в общем-то, его вполне устраивало. По крайней мере, до тех пор, пока его не таскали по горам посреди ночи в компании двух вампиров и мешка с трупом.       Сверху, с массивного валуна, который служил им импровизированным трибуной и наблюдательным пунктом, Клаус, Стефан и Дэнни смотрели на лагерь, как боги на мелких смертных. Правда, богом в этом трио чувствовал себя только Клаус. Стефан был статуей с ледяными глазами, а Дэнни… Дэнни просто сидел, откинувшись назад, его взгляд был устремлён не на людей внизу, а в густую, звёздную мглу над горами. Клаус, однако, снова устроился так, чтобы его тело частично заслоняло Дэнни от любопытных и враждебных взглядов оборотней внизу. Дэнни не возражал; его мысли витали где-то между ароматом хвои и давно забытым вкусом материнской похлёбки.       Оборотни, впрочем, едва ли обращали на него внимание. Их глаза, полные подозрения и животного страха, были прикованы к фигуре Клауса. Некоторые всё же мельком заметили сидящего позади незнакомца с измождённым, почти скорбным выражением лица, но сейчас их волновало не это.       — На самом деле, это удивительно. — голос Клауса, звучный и убедительный, разносился по поляне. — Оборотень, который независим от луны. Вампир, который не сгорает на солнце. Настоящий гибрид. — Он говорил о преимуществах, о силе, о новом порядке, который мог бы наступить. Это была речь завоевателя, предлагающего не мир, но кабалу под сенью своей мощи.       И в этот момент, словно сама вселенная решила подыграть его драматургии, тело Рея на земле вздрогнуло. Резкий, судорожный вдох, похожий на звук разрываемой ткани, разорвал ночную тишину. Его грудь поднялась, и он закашлялся, выплёвывая сгустки старой крови.       Дэнни медленно, с ленивым интересом, повернул голову, чтобы посмотреть.       — Ну конечно. — подумал он с внутренним вздохом. — Именно сейчас. В самый пафосный момент.       — Как раз вовремя, Рей. — улыбнулся Клаус, и в его улыбке было что-то от кота, играющего с ещё живой мышью. — И так драматично.       — Что… что со мной происходит? — голос Рея был хриплым, полным боли и первобытного ужаса перед непонятными изменениями в собственном теле.       Клаус не утруждал себя объяснениями. Он просто бросил имя, как брошенную кость: «Стефан».       Сальваторе бесшумно соскользнул с камня. Он обвёл взглядом сбившуюся в кучу стаю, и его голос, холодный и безэмоциональный, прозвучал как приговор:       — Среди вас есть люди? Вашему другу необходима человеческая кровь, чтобы завершить своё обращение в вампира. Если он её не получит, то умрёт.       — Много не нужно. — добавил Клаус, его глаза, острые как бритвы, выискивали в толпе слабое звено, тот специфический запах чистого человечества, без примеси зверя. — Всего глоток. Кто-нибудь? Чья-то девушка или чей-то парень, решившие присоединиться?       В ответ — гробовая тишина, нарушаемая лишь треском костра и тяжёлым дыханием Рея. Но Клаусу и не нужны были добровольцы. Его ноздри, чуть вздрогнув, уловили нужный запах. Он исходил от молодого парня, стоявшего чуть в стороне, с лицом, искажённым страхом.       — Ты. — произнёс Клаус, и в следующее мгновение он был уже рядом, его движение было смазанной тенью.       Парень даже не успел вскрикнуть. Клаус схватил его за запястье, и его клыки, быстрые и точные как скальпель хирурга, впились в мягкую плоть. Парень застонал, когда Клаус оттолкнул его в сторону Стефана. Тот поймал его и без лишних церемоний бросил на землю рядом с Реем, как подношение.       — Нет! — это был крик девушки-оборотня, той самой, что рыдала над телом Рея. Она бросилась вперёд, но не успела сделать и двух шагов, как перед ней возник Клаус. Его рука сжала её горло, подняв так, чтобы их глаза встретились.       — Это новый порядок, милая. — прошипел он, и в его голосе не было ни капли снисхождения. — Ты присоединяешься к нам или умираешь.       — Я лучше умру, чем стану вампиром! — выплюнула она, её глаза горели ненавистью и отвращением.       — Неправильный выбор. — произнёс Клаус почти с сожалением. И тогда его лицо преобразилось. Из-под кожи выползла сеть чёрных, пульсирующих вен, а глаза зажглись нечеловеческим, холодно-жёлтым светом гибрида в ярости. Он отпустил её, и прежде чем она успела отпрянуть, провёл собственными клыками по своему запястью и прижал рану к её губам, заставляя проглотить несколько капель тёмной, густой крови. —       Убедившись, что она проглотила, он резким, безжалостным движением свернул ей шею. Её тело безвольно рухнуло на землю рядом с бездыханным телом человека.       — Позже она поблагодарит меня. — бросил Клаус через плечо, облизывая окровавленную ладонь. Он обернулся к остальным, его взгляд, теперь уже открыто хищный и оценивающий, скользнул по каждому лицу, застывшему в ужасе. Улыбка, появившаяся на его губах, не имела ничего общего с радостью.       — Так. — произнёс он, и его голос прозвучал в тишине гулко и неоспоримо. — Кто следующий?