Симфония Равновесия: Хаос и Порядок

      Элайджа нёсся сквозь ночь, как сама тень, оставляя за собой километры тёмного леса. Его движения были машинальными, подчинёнными единственной цели — оторваться, исчезнуть, раствориться во тьме подальше от места, где пролилась кровь и где горела магия. Только когда лёгкие (хоть они ему и не были нужны для дыхания) наполнились холодным, сосновым воздухом, а сердцебиение брата и ритмичные шаги Дэнни стали единственными звуками в кромешной тишине, он остановился. Резко, как будто врезался в невидимую стену.       Он отпустил их. Клаус рухнул на сырую землю, и в ту же секунду его тело снова затряслось в конвульсиях. Прерванная трансформация, подавленная адской болью и шоком, с новой, удвоенной силой потребовала своего завершения.       — Чёрт! — вырвался у Клауса хриплый, полный чистой агонии рёв. — Как же больно!       Каждая кость, каждый сустав, каждый мускул в его теле ломался и перестраивался с нечеловеческой жестокостью. Даже вампирская выносливость, привыкшая к любым ранам, не могла смягчить это первобытное перерождение.       Дэнни стоял чуть поодаль, его пальцы нервно впились в рукава куртки, сжимая ткань до хруста. Он видел эту боль. Помнил её. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то древнее и тёмное — воспоминание о собственной первой трансформации, одиночной, полной страха и непонимания, без единой живой души рядом, которая могла бы помочь. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Медленно, почти нерешительно, он опустился на корточки рядом с корчащимся телом Клауса.       — Клаус. — его голос прозвучал тихо, но с той странной, проникающей в самое нутро ясностью, что всегда действовала на Клауса. — Посмотри на меня.       Сквозь туман боли Клаус повернул к нему голову. Его глаза, уже отливавшие золотым, встретились с зелёными. И снова, как в детстве, сквозь животный ужас и физическую муку пробежала та самая, непонятная волна спокойствия. Ощущение родственности, которое он всегда чувствовал рядом с Дэнни, теперь билось в его крови, в ломающихся костях, звенело в ушах.       — Сосредоточься. — продолжал Дэнни, его слова были медленными, отмеренными, как капли. — На воздухе, который входит в лёгкие. На земле под тобой. Не борись. Позволь этому случиться. Сопротивление только растянет боль на часы. Сдайся — и через пару минут всё закончится.       Он говорил не как наставник, а как тот, кто сам прошёл через этот ад. Клаус заставил себя слушать, заставил дыхание выровняться, пусть и с хрипом. Он попытался ощутить холодную почву под ладонями, запах мха и гниющей листвы. И боль, хоть и не отступила, обрела границы. Она перестала быть вселенским хаосом и стала просто… процессом.       Элайджа наблюдал за этой сценой с расстояния в несколько шагов. Он видел, как брат превращается, один раз. У него не было знаний, чтобы помочь. Не было понимания этой боли изнутри. Он мог только стоять и смотреть, и его обычная, ледяная уверенность таяла, оставляя после себя беспомощное недоумение.       И вот, наконец, судороги стихли. На земле, тяжело дыша, лежал волк. Не обычный. Крупнее, мощнее, с угольно-чёрной, отливающей синевой шерстью и глазами, полными дикого, разумного золотого огня. Он медленно, неуверенно поднялся на лапы, пошатываясь, как новорождённый оленёнок. Его взгляд, острый и вопрошающий, устремился на Дэнни.       Клаус чувствовал себя… потрясающе. Сила, текущая в каждой жилке, острота чувств, мощь в мышцах — это было опьяняюще. Но под всем этим клокотало что-то ещё. Инстинкт. Тот самый, что шептал ему о родстве с самого детства. Он сделал шаг к Дэнни, потом ещё один, двигаясь с непривычной, но уже грациозной осторожностью. Потом он опустил морду и уткнулся холодным, влажным носом в колено Дэнни, глубоко, жадно вдыхая его запах.       Элайджа, забыв на миг о своём достоинстве, пристально наблюдал за этим странным, почти ритуальным поведением.       — Всё в порядке, Элайджа. — голос Дэнни прозвучал спокойно, хотя в нём слышалось лёгкое напряжение. — Я понимаю, чего он хочет.       Он протянул руку и положил ладонь на массивную голову волка, его пальцы утонули в густой шерсти за ухом. Клаус издал низкое, глубокое урчание, почти мурлыканье, и прижался к его ладони. Ему это нравилось. Это было… правильно. Но инстинкт требовал большего. Требовал подтверждения.       Дэнни вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором сдавалось какое-то давнее сопротивление. Он отстранился и поднялся на ноги, глядя то на чёрного волка, который тут же жалобно заскулил от потери контакта, то на Элайджу с его вопросительным, напряжённым взглядом.       — Есть кое-что… что я не рассказывал о себе. — начал Дэнни, и на его губах появилась кривая, почти виноватая ухмылка. — Думал, может, пронесёт. Смогу избежать… этого. Но теперь, когда Клаус это чувствует… скрывать бессмысленно.       Элайджа нахмурился, его ум лихорадочно пытался осмыслить эти слова. Чего «чувствует» Клаус? Что скрывает Дэнни?       Ответ пришёл не в словах.       Сначала изменились глаза Дэнни. Зелёная глубина в них погасла, вытесненная ярким, горячим золотом. Потом по его телу пробежала судорога — не мучительная, как у Клауса, а быстрая, почти изящная. Кости сдвинулись с приглушённым, влажным хрустом, ткань куртки натянулась, а потом и вовсе стала бессмысленной, когда форма под ней радикально изменилась. Процесс занял считанные секунды — пять, не больше.       И там, где только что стоял человек, теперь стоял волк. Но не такой, как Клаус. Белый. Ослепительно белый, как первый зимний снег, с длинной, пушистой шерстью, которая, казалось, светилась в лунном свете. И глаза — те же золотые, разумные, горящие, но с древней, невыразимой глубиной, которой не было во взгляде Клауса. Он был чуть меньше, изящнее, но в его тихой, уверенной позе читалась сила, не уступающая мощи чёрного волка.       Элайджа замер. Его обычно бесстрастное лицо на миг исказила чистая, немедленная растерянность. Он смотрел, не веря глазам, на двух сверхъестественных существ, стоящих перед ним в волчьем облике.       Клаус не удивился. Он знал. Сразу же он подбежал к белому волку, снова уткнулся носом в его шерсть на боку, глубоко вдыхая знакомый, родной запах, теперь усиленный в тысячу раз. Так. Так гораздо лучше. — пронеслось в его зверином сознании, наполненном удовлетворением.       Дэнни-волк, казалось, фыркнул — звук, полный терпения и лёгкого раздражения. Он потянулся, размяв мощные лапы с чёрными подушечками, и сделал несколько шагов в сторону чащи. Остановился. Обернулся. Его золотой взгляд упал на Клауса, который, казалось, был огорчён тем, что его сородич-оборотень собрался уходить. Дэнни раздражённо прорычал — негромко, но властно. Затем вернулся и аккуратно, но настойчиво подтолкнул носом чёрного волка в бок, направляя его.       Клаус, наконец поняв, издал короткий, согласный рык и рванулся вперёд. Дэнни последовал за ним. Два волка — чёрная тень и белое привидение — слились с темнотой леса, их лапы бесшумно скользили по опавшей листве, оставляя Элайджу одного на лесной тропинке.       Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Элайджа стоял неподвижно, его взгляд был прикован к тому месту, где они исчезли.       — Он… оборотень. — прошептал он наконец в пустоту, и слова звучали не как констатация, а как открытие целого нового мира. — Не просто оборотень. Гибрид. Оборотень и ведьма.       Последнее слово повисло в холодном ночном воздухе, тяжёлое, как камень, и полное бесконечных, пугающих возможностей. Вся его картина мира, выстроенная за тысячу лет, только что треснула по швам. И сквозь эти трещины вливался новый, непонятный, опасный свет.

***

      Два дня. Сорок восемь часов, прожитых под другим солнцем, дыша другим воздухом. Время для Дэнни и Клауса сжалось до простого, первобытного цикла: охота ночью, сон днём, снова охота. Они двигались по лесу как два теневых хищника, их движения синхронизировались без слов, по звериному чутью. Те, кто был достаточно глуп, чтобы забрести в их владения под покровом темноты, становились добычей. Это давало Дэнни бесценную возможность — утолить жажду, накопившуюся за дни заточения, не раскрывая свою последнюю, самую тщательно оберегаемую тайну. Волчью сущность он показал по необходимости, чтобы помочь. Вампирскую же предпочитал держать за семью печатями. Пока.       Он также не счёл нужным сообщать Клаусу, что в эти самые два дня тихо прошла ещё одна дата — его день рождения. Он давно перестал их отмечать, но факт оставался фактом: ему только что исполнилось 1610 лет. Старичок-трибрид. — с едва уловимой иронией подумал он про себя. Звание обязывало к определённой мудрости, которой, как он чувствовал, ему сейчас катастрофически не хватало.       На следующее утро Дэнни проснулся первым. Он всё ещё был в волчьем обличье — белым призраком на фоне серого предрассветного леса. Рядом, на голой земле, лежал полностью обнажённый Клаус, его тело, покрытое ссадинами и грязью, дышало ровно и глубоко. Пора возвращаться. Дэнни тихо заворчал, не столько Клаусу, сколько самому себе, и начал трансформацию. Кости сдвигались без привычной боли, шерсть таяла, как утренний туман. Через несколько мгновений на коленях в сырой траве сидел уже человек.       Он щёлкнул пальцами, и магия, тёплая и послушная, обволокла его, материализовав из ничего чистую, тёмную одежду — простые джинсы и футболку. Убедившись, что всё прикрыто, он обернулся, собираясь сотворить нечто подобное для спящего Клауса.       Позади него раздался тихий, но отчётливый кашель.       Дэнни обернулся. Из-за ствола старого дуба вышел Элайджа. Он был безупречен, как всегда, в своём строгом костюме, который казался здесь, в диком лесу, полным абсурдом. В руке он держал простую спортивную сумку.       — Доброе утро, Дэнни. — произнёс Элайджа, его взгляд скользнул от Дэнни к спящему брату. — Вижу, волчье время Никлауса подошло к концу.       В этот момент Клаус заворчал во сне и потянулся. Его глаза открылись, сразу ясные и настороженные. Элайджа без лишних слов бросил ему свёрток одежды из сумки. Дэнни мельком заметил внутри ещё один комплект — очевидно, для него.       — Это было… потрясающе. — Клаус сел, не обращая внимания на грязь, покрывавшую его тело, и стал натягивать брюки с почти легкой непосредственностью. — Сколько прошло?       — Почти два дня. — сухо ответил Элайджа, прислонившись к дереву. Его глаза наблюдали за Дэнни, который вставал и разминал затёкшие мышцы. — Полнолуние миновало. Но ты остался волком.       Клаус застегнул ширинку, и на его лице расцвела широкая, самодовольная ухмылка.       — Значит, я могу меняться, когда захочу. Приятное знание.       — Было бы здорово иметь компанию для ночных пробежек. — невзначай бросил Дэнни, потягиваясь.       Эффект был мгновенным. Оба брата, как по команде, повернули к нему головы. Их взгляды — один холодно-аналитический, другой горящий от обиды и любопытства — впились в него.       — Кстати, об этом… — начал Клаус, застёгивая чёрную водолазку. — Ты никогда не упоминал, что помимо ведьмы, ты ещё и оборотень. То есть ты… гибрид. Как и я.       В его голосе звучала не просто констатация. Звучала ранка — мелкая, но чувствительная. Для Клауса, всю жизнь считавшего себя уникальным уродцем, эта информация была не просто фактом. Это было признание родства, которое он инстинктивно чувствовал, но которое Дэнни скрывал. Это значило слишком много.              Дэнни лишь пожал плечами, его лицо оставалось спокойным.       — Вы никогда не спрашивали. Не видел смысла афишировать.       — Когда-нибудь, — подумал он, — они узнают и о третьей части. Когда заметят, что время обходит меня стороной. Но это… вопрос времени. А времени у них было предостаточно.       — Ты повеселился, Никлаус. — голос Элайджи прозвучал резко, как удар хлыста, возвращая их к суровой реальности. — Но мы заключили сделку.       Конечно, и его задело это умолчание. Но сейчас на кону стояло нечто большее, чем гордость или доверие. Речь шла о его семье. О Ребекке, Коле, Финне… тех, кого он считал навеки утраченными.       Наблюдая за ними — за самоуверенным, сияющим от новой силы Клаусом и напряжённым, целеустремлённым Элайджей, — Дэнни вдруг вспомнил слова отца, сказанные ему ещё в ту эпоху, когда мир был моложе: «Считать себя непобедимым — первый шаг к могиле, сынок». Клаус теперь был полноценным гибридом. Вершиной пищевой цепи в своих глазах. Он не подозревал, что на этой же планете, в этом же лесу, стоит первородный трибрид. И что этот трибрид — тот самый человек, что сейчас смотрит на него со смесью усталости и отстранённого анализа.       Не желая погружаться в этот разговор глубже, Дэнни отряхнул ладонью остатки хвои с джинсов.       — Я, конечно, не хочу прерывать вашу беседу, — начал он, и в его голосе зазвучала плохо скрываемая нетерпеливая усталость, — но я провёл два дня в шкуре волка и сейчас умер бы за горячий душ, чтобы смыть с себя весь этот лесной… налёт. Поэтому я, пожалуй, удалюсь. Ждать не буду.       Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, в сторону, где, как он знал, лежала дорога к цивилизации и его ванной. За его спиной на миг воцарилось ошеломлённое молчание. Потом раздался возмущённый вздох Клауса и шуршание листвы. Братья Майклсоны, обменявшись красноречивым взглядом, бросились за ним. Клаус на ходу пытался зашнуровать свои дорогие ботинки, спотыкаясь на корнях. Картина была одновременно нелепой и символичной: древние, могущественные существа, поспешно следовали за тем, кто, даже уходя, оставался для них самой большой загадкой.

***

      Первой и единственной необходимой остановкой был дом Дэнни. Им с Клаусом отчаянно требовался душ — не просто гигиеническая процедура, а ритуал очищения от двух дней, проведённых в шкурах, в пыли и крови леса. Однако, существовала небольшая, но существенная проблема: дом Дэнни располагался прямо напротив дома Гилбертов. Того самого, где теперь наверняка царила гробовая тишина, нарушаемая только отчаянием Джереми, последнего выжившего, который вряд ли обрадуется, увидев на пороге соседа в компании двух виновников его горя. Поэтому Дэнни, не раздумывая, наложил на себя и Майклсонов простое, но эффективное заклинание невидимости. Они прошли по улице как три бесшумных призрака, не оставив ни следа, ни взгляда.       У самой двери Дэнни остановился и обернулся. Его взгляд, обычно такой отстранённый, стал твёрдым и пронзительным, когда он уставился на Клауса.       — Этот дом — моё убежище. — произнёс он, и в его голосе не было места для компромиссов. — Если я приглашаю тебя через этот порог, я ожидаю, что ты будешь уважать его. Правила здесь устанавливаю я.       В это время Элайджа, как будто ничего не слыша, спокойно вошёл внутрь, снял безупречно чистые туфли и направился прямиком на кухню — явно в поисках того, что могло утолить его собственную, более привычную жажду.       — Конечно, дорогой. — ответил Клаус, и его улыбка на этот раз была лишена обычной язвительности. В его глазах читалась искренняя готовность. — Я буду следовать любым правилам, которые ты назовёшь.       Дэнни почувствовал исходящую от него волну честности. По крайней мере, он на это надеялся. Покачав головой — жест, больше выражающий усталое принятие, чем несогласие, — он переступил порог и произнёс тихие слова. Это было не просто приглашение. Это было заклинание, снимающее древнее проклятие с этого конкретного порога для этого конкретного гостя. Воздух дрогнул. Клаус сделал шаг вперёд и вошёл без единого намёка на сопротивление, впервые за тысячу лет переступив чужой порог по доброй воле хозяина.       Едва оказавшись внутри, Дэнни двинулся к лестнице, но задержался, бросив взгляд на Элайджу.       — Надеюсь, в мое отсутствие дом был в порядке? — спросил он, и в его тоне сквозило скорее практичное любопытство, чем реальное беспокойство.       — Безусловно. — отозвался Элайджа, уже доставая из холодильника аккуратный медицинский пакет с тёмно-красной жидкостью.       Довольный кивком, Дэнни поднялся наверх. Дверь ванной захлопнулась за ним. Он не стал запирать её на ключ — вместо этого провёл рукой по дереву, нашептывая руны тишины и неприкосновенности. Затем, одним движением, стряхнул с себя наколдованную одежду — та растворилась в воздухе, как дым. Он включил воду, отрегулировал температуру до почти обжигающей и встал под мощные струи, позволяя им смыть с кожи не только грязь, но и остаточное ощущение звериной свободы, липкий запах леса и крови.       Он вышел, вытершись большим мягким полотенцем, и снова обратился к магии. Из ничего материализовалась новая одежда — чёрные джинсы, простая белая футболка, сверху — тёмный кардиган. Он щёлкнул пальцами, и влажные волосы мгновенно высохли, уложившись в привычный небрежный порядок. Бросив быстрый взгляд в зеркало — да, приемлемо, — он вышел.       Спускаясь по лестнице, он почувствовал напряжение ещё до того, как увидел его источник. Воздух в гостиной был густым и неподвижным. За обеденным столом, словно два полюса одного магнита, сидели Элайджа и Клаус. Они не говорили. Они просто смотрели друг на друга через полированную деревянную поверхность, и в этом молчаливом взгляде бушевала целая буря из обвинений, угроз и невысказанной ярости.       — Давайте обойдёмся без ссор. — голос Дэнни прозвучал ровно, разрезая тягостную тишину. Он сошёл с последней ступеньки и медленно подошёл к столу, занимая позицию, с которой мог бы физически вмешаться, если понадобится. — И уж точно без драк. В моём доме. У вас будет ещё предостаточно времени и мест, чтобы высказать друг другу всё, что накопилось.       Он подчеркнул «моём». Этот дом, за который он заплатил вполне реальными, честно заработанными деньгами, не станет ареной для их тысячелетних разборок.       — Конечно. — холодно отозвался Элайджа, не отрывая взгляда от брата. — Я выскажу тебе всё, Никлаус, когда увижу наших братьев собственными глазами. И только тогда.       Клаус лишь усмехнулся в ответ — жесткий, беззвучный смешок. Он отодвинул стул и направился к Дэнни. Но, едва сделав пару шагов, Дэнни инстинктивно отпрянул, его нос сморщился от резкого, звериного запаха, который всё ещё витал вокруг гибрида.       — Эй. — сказал Дэнни, и в его голосе зазвучала откровенная брезгливость, граничащая с сарказмом. — Прежде чем приближаться, Клаус, убедись, пожалуйста, что от тебя не несёт… псиной. Спасибо за понимание.       На лице Клауса мгновенно отразилось оскорблённое негодование, смешанное с детской обидой. Элайджа же, сидевший за столом, с трудом подавил хриплый, непроизвольный смешок, прикрыв рот рукой.       — Поднимись наверх. — продолжил Дэнни, уже не скрывая лёгкой улыбки. — Поверни направо в коридоре, последняя дверь. Приведи себя в порядок. Я тем временем найду тебе что-нибудь… менее пахучее.       Элайджа на этот раз сдержаться не смог — короткий, сдавленный смех вырвался у него. Клаус же посмотрел на Дэнни взглядом, полным немого возмущения и предательства. Он открыл было рот для язвительной реплики, но, видимо, почувствовал тот же запах, что и Дэнни, и сдался. Глубоко оскорблённый в самых лучших чувствах, он с гордым, театральным взмахом головы развернулся и зашагал к лестнице, оставив позади Элайджу, который уже не пытался скрывать свою усмешку, и Дэнни, который наконец позволил себе тихий, откровенный смех. Дом, хоть и наполненный древними опасностями, на мгновение огласился почти человеческим звуком.

***

      Приближаясь к квартире Аларика, Дэнни почувствовал это ещё до того, как увидел дверь. Его чувства уловили знакомые запахи, застывшие в неподвижном воздухе коридора: духи Кэтрин с горьковатой нотой страха и холодный, почти металлический след Стефана. Запах Петровой был объясним — она всё ещё оставалась пленницей. Но Стефан? Это настораживало.       Он обменялся быстрым взглядом с Клаусом — гибрид тоже почуял их, его нос чуть заметно дрогнул. Без стука Дэнни открыл дверь и впустил их внутрь. Картина была предсказуема: Кэтрин, сидящая на диване в напряжённой позе, и Стефан, стоящий посреди комнаты, как приговорённый, ожидающий палача.       — Мне нужна твоя помощь. — Стефан выпалил сразу, без предисловий, его голос был сдавленным. — Для моего брата.       Дэнни раздражённо сжал губы. Его брови сдвинулись, образуя тёмную линию на переносице. Он прекрасно понимал, о чём речь. Лекарство от укуса оборотня для Деймона. Очередная головная боль, упавшая ему на плечи.       — Что бы это ни было, это может подождать. — спокойно парировал Клаус, уже направляясь в сторону спальни Аларика. — Видишь ли, у меня есть обязательства перед моим братом. Они требуют немедленного внимания.       И он скрылся в глубине квартиры, оставив тяжёлую, наэлектризованную тишину.       Дэнни в это время наблюдал не за Стефаном, а за Элайджей. Он уловил в его обычно непроницаемом взгляде нечто редкое — слабую, едва уловимую искру надежды. Это было опасно.       — Ты понимаешь важность семьи, иначе тебя бы здесь не было. — тихо произнёс Элайджа, обращаясь скорее к самому себе или к воздуху, чем к кому-то конкретному. — Мой брат дал слово воссоединить меня с моей собственной.       Шестое чувство Дэнни забило тревогу. Всё пройдёт не так гладко. Оно никогда не ошибается.       И оно не ошиблось. Клаус вернулся. В его руке поблёскивал серебряный клинок — не оружие, а инструмент. Без предупреждения, с хирургической точностью, он вонзил его Элайдже в грудь. Прямо в сердце.       Глухой, хриплый крик вырвался из горла Элайджи. Его руки впились в плечи Клауса, пальцы сжались с силой, способной раздавить камень. Но сила утекала из него, как вода из пробитого сосуда. Серебро и древняя магия, вложенная в клинок, делали своё дело — высасывали жизнь, высушивали его изнутри. Клаус наклонился к брату, его губы шевельнулись у самого уха, произнося что-то тихое, почти утешительное. Он слегка похлопал Элайджу по плечу — жест странный, почти нежный, на фоне совершаемого предательства.       Потом он отпустил. Элайджа пошатнулся. Дэнни был рядом в мгновение ока, подхватив его тело прежде, чем оно рухнуло на пол. Он почувствовал, как могучие мышцы под дорогой тканью костюма ослабевают, превращаясь в тряпичную куклу. Что-то острое и чёрное сжалось у него в груди при виде этой немой агонии на лице Элайджи.       — Я держу тебя. — прошептал Дэнни, опуская тело на пол с противоестественной для вампира бережностью. Потом он поднял голову и уставился на Клауса. В его зелёных глазах, обычно таких спокойных, вспыхнул холодный, яростный огонь. Золотистые искры пробежали по радужке. — Обещай мне, что мы разбудим его, Клаус. — его голос был низким, почти звериным рыком, в котором не было места для сомнений. — Обещай.       — Конечно, дорогой. — легко, почти небрежно пообещал Клаус, кивнув.       И в следующее мгновение он уже был перед Стефаном, прижав его к стене. Его пальцы сомкнулись на горле вампира.       — Так… а с тобой что мне делать?       — Ведьмы… — Стефан хрипел, пытаясь говорить. — Они сказали… у тебя есть лекарство. Сделка. Дай мне его… и я сделаю всё, что захочешь.       Дэнни едва сдержал громкий, раздражённый вздох. Удивительно. Мёртвые болтуньи на Той Стороне, видимо, решили опустить ключевую деталь. Они не сказали Стефану, что лекарством является не какой-то артефакт, а *кровь*. Кровь гибрида. Или трибрида. То, что теперь есть и у Клауса. То, что есть и у него самого. Это было либо умышленное упущение, либо признак того, что в рядах духов появились новички, не знающие древних тайн. Оба варианта были одинаково неприятны.       Клаус ухмыльнулся — той леденящей, хищной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Он отпустил Стефана, оттолкнув его, и направился к кухонной стойке, жестом подзывая Дэнни следовать за собой. Тот с неохотой оторвался от Элайджи и занял место на барном стуле, наблюдая, как Клаус наливает себе стакан крови. Его взгляд был пристальным, ожидающим.       — Знаешь, я слышал об одном парне. — заговорил Клаус, делая глоток. — Десятилетиями он то и дело срывался с места. В худшем случае… уничтожал целые деревни. Пока его друг не помог ему восстановить контроль. Настоящий потрошитель. Звучит знакомо?       Дэнни сдержал тяжёлый стон. Да, он слышал. Конечно, слышал. Ему повезло никогда не пересекаться с этим вампиром, но легенды ходили мрачные. И, судя по побелевшему, напряжённому лицу Стефана, «этот парень» стоял прямо перед ними.       — Какое восхитительное стечение обстоятельств. — язвительно подумал он.       — Я не был таким уже очень давно. — прошептал Стефан, опустив глаза.       — Поверь, приятель, я знаю. — Клаус отставил стакан. — Но этот вампир… тот, с кем я могу иметь дело. Вот кого я хочу видеть рядом, когда покину этот город сегодня вечером. Ну, и Дэнни, разумеется.       — Не прошло и полугода, а меня уже снова выгоняют. — с горьким сарказмом прокомментировал Дэнни.       — Катерина, подойди сюда. — позвал Клаус.       Девушка, всё это время молча наблюдавшая из угла, нехотя приблизилась. Она не успела спросить, чего он хочет. Зубы Клауса изменились — не обычные вампирские клыки, а острые, ядовитые, предназначенные для иной добычи. Он вонзил их ей в руку.       Кэтрин вскрикнула, отпрянув, судорожно потирая место укуса, как будто это могло помочь. Клаус же, не моргнув глазом, провёл клыками по своему собственному запястью и силой поднёс его к её губам. — Пей.       Она сопротивлялась секунду, потом сдалась, делая несколько глотков тёмной, густой крови. Клаус отстранился, наблюдая, как рана на её руке затягивается с невероятной скоростью. Он вытер подбородок.       — Ты хочешь лекарство? — он повернулся к Стефану. — Вот оно.       — Твоя кровь… — прошептал Стефан, глаза его расширились от понимания.       — Люблю мать-природу. — с фальшивым умилением произнёс Клаус, пожимая плечами.       Дэнни едва не фыркнул. «Природа — та ещё сука, а её фавориты вроде нас — её верные палачи». — промелькнула у него в голове горькая мысль. Но зато теперь он видел воочию: кровь гибрида работала. Возникал другой вопрос: мог ли теперь Клаус, как и он сам, создавать гибридов? Наполнять кровью оборотней?       «Ты способен на большее, чем просто создавать гибридов. Но ты, как щенок, боишься своей собственной тени». — язвительно прошипел внутренний голос, отзвук его внутренней сущности.       — Теперь давай поговорим, ты и я. — Клаус снова обратился к Стефану. Он взял кухонный нож, без колебаний провёл лезвием по ладони и начал наполнять своей кровью пустую стеклянную бутылку. Движения были отточенными, будто он делал это тысячу раз. — Ты хочешь спасти брата? Вот лекарство. Всё, что нужно для сделки.       — Чего ты хочешь? — голос Стефана был хриплым.       — У меня на тебя большие планы. — уклончиво ответил Клаус, и в его глазах сверкнула опасная искра. — Когда покинем город.       — Я давно изменился. — мрачно сказал Стефан, но что-то в его позе, в дрожании рук, выдавало обратное. Дэнни видел это, но не его дело было судить.       — Очень жаль. Мог бы заполучить хорошего друга. — с притворной грустью произнёс Клаус. Затем, под пристальным взглядом Стефана, он медленно, демонстративно начал наклонять бутылку над раковиной. Драгоценная кровь закапала в слив.       — Подожди! — Стефан не выдержал.       Клаус тут же остановился, с усмешкой глядя на него.       — Выпей со мной. Пожалуйста. — это был не вопрос, а приказ. Он выкатил через стол пакет с донорской кровью.       С интересом, с почти научным любопытством, Клаус наблюдал, как Стефан, с отвращением на лице, делает крошечный, жалкий глоток. Сам же гибрид одним махом осушил свой стакан.       Кэтрин, притихшая позади них, с тревогой следила за Стефаном. Она знала его борьбу, его запреты.       — Допивай. — голос Клауса потерял всю игривость, стал стальным. — До дна. Ты делаешь всё, что я скажу, и я спасаю твоего брата. Таковы условия.       Стефан замер. Потом, с трудом, как будто глотая яд, он поднёс пакет ко рту и начал пить. Сначала медленно, потом быстрее, сдавленное рычание вырывалось у него из груди. Дэнни наблюдал со смесью скуки и отвращения. Клаус катил ему пакет за пакетом.       К пятому пакету Стефан перестал притворяться. Он пил жадно, по-звериному, кровь стекала по его подбородку, пачкала одежду. К восьмому он уже сидел на полу, его глаза, налитые кровью, дико блестели, а дыхание было тяжёлым, хрипящим. Он смотрел на Клауса не как на человека, а как на источник… чего-то. Голода. Освобождения. Клаус был в восторге.       — А ты очень послушный. Тебе, кажется, это нравится. — прошипел Клаус, перешагнув через тело Элайджи и подходя ближе. Он бросил Стефану девятый пакет.       — Хватит! — рык Стефана был низким, полным животной ярости. Улыбка мгновенно сошла с лица Клауса. — Сначала дай мне лекарство.       — Сначала — сделка. — парировал Клаус. Его голос стал тихим, убедительным, ядовитым. — Выбор за тобой, Стефан. Останься здесь. Живи своей маленькой, чистой жизнью в Мистик-Фоллс. Или… стань тем, кем ты рождён быть. Уйди со мной. И спаси жизнь брата.       Он протянул очередной пакет. Стефан не взял его. Прошла секунда. Другая. Потом его рука рванулась вперёд, он выхватил пакет и снова впился в него зубами, с жадностью, граничащей с безумием. Клаус смотрел на это с безмолвным, торжествующим восхищением.       Дэнни же чувствовал лишь холодное отвращение. В этом рычащем, окровавленном существе на полу не осталось и следа от того замкнутого, страдающего идеалиста. Был только зверь.       Насытившись зрелищем, Клаус выпрямился. Он взял бутылку со своей кровью со стойки и подошёл к Кэтрин.       — Милая. — сказал он, и его зрачки на миг сузились, в них промелькнул гипнотический блеск внушения. — Передай это Деймону. И возвращайся сразу же.       Кэтрин медленно взяла бутылку, её пальцы сжались вокруг холодного стекла.       — Ты… хочешь, чтобы я ушла? — её голос звучал неуверенно.       — Нет! — отчаянный крик Стефана прозвучал как выстрел.       — Да. — спокойно подтвердил Клаус. — И если бы я был на твоём месте…       Он не успел договорить. Кэтрин, будто спасаясь от пожара, метнулась к двери и исчезла, зажав бутылку в руке.       — …я бы поторопился, — закончил Клаус, обращаясь к пустому месту, где она только что стояла. На его губе играла лёгкая усмешка.       — Она никогда не отнесёт это ему. — глухо пробормотал Стефан, опустив голову. Он выглядел разбитым.       Клаус лишь пожал плечами, как будто судьба Деймона его больше не интересовала. Но Дэнни чувствовал иначе. Он чувствовал решимость, короткую, но острую, что пронеслась в Кэтрин перед тем, как она рванула прочь. Она отдаст лекарство. Не из доброты. А потому что в этом хаосе даже ей нужны были хоть какие-то определённые правила выживания. А спасение Деймона, возможно, было одним из них.

***

      После того как сделка со Стефаном была заключена и Кэтрин исчезла в ночи с бутылкой, Дэнни направился к себе, чтобы собрать самое необходимое. Он всегда путешествовал налегке, но некоторые вещи были не просто имуществом — они были частью его. Запасная одежда, пара книг, которые не надоедали веками, и самое главное — гримуары матери. Потрёпанные кожаные переплёты, испещрённые её изящным почерком, пахли не просто пылью и старой бумагой, а её магией, её присутствием. Полторы тысячи лет они были его талисманами, слабой, но упрямой нитью, связывавшей его с тем, что он когда-то называл домом. Было наивно верить, что она наблюдает за ним с Другой Стороны. Но он хотел верить.       «Но в глубине души ты знаешь. Она наблюдает. И он тоже. Они никогда не уходили по-настоящему, маленький дьяволёнок. Не смей думать, что они забыли». — прозвучал в его сознании голос. Холодный, отстранённый, но с подспудной, едва уловимой нотой чего-то, что могло бы сойти за заботу. За тысячелетия Дэнни научился не только слышать это альтер-эго, эту тёмную, склонную к насилию часть своей души, но и различать в нём оттенки.       Он складывал последнюю рубашку в чемодан, когда по спине пробежал знакомый холодок — ощущение пристального взгляда. Устало вздохнув, он обернулся.       В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Клаус. Он молчал, просто наблюдая, его глаза скользили по разбросанным вещам с тихим, ненасытным интересом. Взгляд его зацепился за что-то, и он неслышно подошёл, опустился на корточки рядом. Его пальцы, осторожные, почти благоговейные, коснулись лежавшего рядом скетчбука — того самого, с плотной бумагой и потёртой обложкой.       — Ты сохранил его… — это было не вопрос, а тихое, полное изумления признание. Клаус открыл блокнот. Первые несколько страниц — лёгкие, уверенные наброски Дэнни: силуэты деревьев, профиль незнакомки, чашка кофе. А затем — детские, неуверенные линии. Кривые яблоки, схематичные солнышки, попытки изобразить собак и птиц. Десять страниц, заполненных робкой рукой тысячелетней давности.       — Конечно, сохранил. — тихо сказал Дэнни, наблюдая, как по лицу Клауса, обычно так хорошо защищённому маской цинизма, пробегает тень той самой, давно забытой улыбки.       Клаус аккуратно, будто имея дело с хрупким артефактом, положил скетчбук обратно в чемодан, поправив его так, чтобы ничего не помялось. Потом поднял глаза. И в его взгляде, обычно таком уверенном и властном, Дэнни увидел что-то редкое — открытую, почти уязвимую тревогу.       — Тебя что-то беспокоит. — констатировал Дэнни, откладывая в сторону пару носков.       Клаус кивнул, не пытаясь отрицать. Словно прорвало давно сдерживаемую плотину.       — Просто… это первый раз за тысячу лет, что мы с тобой наедине. По-настоящему. Без них. — он махнул рукой в сторону, где остался Элайджа. — Всю свою… вторую жизнь, я думал о том, как это будет. Как ты отреагируешь. Испугаешься ли, увидев, во что мы превратились. Возненавидишь ли…       Дэнни удивлённо приподнял бровь. Он не ожидал такой исповеди. Не сейчас.       — Нет, дай договорить. — Клаус перехватил его взгляд, его голос стал твёрже, но в нём всё ещё дрожала та же тревога. — Потому что потом, может, не хватит духа. Я… мы все… мы не переставали думать о тебе. Всю жизнь. А жизнь, особенно моя, после того как ты исчез, стала… хуже. Из-за отчима. Майкла. Элайджа, наверное, уже рассказал.       Дэнни молча кивнул, давая ему говорить. Его лицо стало сосредоточенным, внимательным.       — С каждым годом он становился… изобретательнее. — голос Клауса стал тише, надломленным, будто слова резали ему горло изнутри. — Иногда я был уверен, что на этот раз он меня добьёт. Мать… она никогда не останавливала его. Только лечила раны после. И только Элайджа, Кол и Ребекка… они вставали между нами. Хотя и им доставалось.       Дэнни слушал, затаив дыхание. Его собственное детство, наполненное любовью и защитой, внезапно показалось ему роскошью, почти преступной на фоне этой жестокости. В его глазах, обычно таких спокойных, вспыхнуло холодное, безмолвное возмущение.       — Мы поняли одно: только вместе мы могли выстоять. «Всегда и навечно» — это была не просто детская клятва. Это был договор о выживании. — продолжил Клаус, и в его тоне снова зазвучала сталь. — А потом… когда мы выросли… однажды я взял с собой нашего младшего, Хенрика, посмотреть на трансформацию волков. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Он погиб у меня на глазах. И мне пришлось нести его тело домой. В руках. Оно было ещё тёплым.       Тишина в комнате стала густой, как смоль. Дэнни почувствовал, как что-то острое и тяжёлое сжалось у него в груди. Он представил эту картину: юного Клауса, подавленного горем и виной, с окровавленным грузом на руках. Жалость, острая и бесполезная, кольнула его.       Он заметил, как плечи Клауса слегка задрожали. Не раздумывая, Дэнни медленно, почти неуверенно, положил руку ему на плечо, а потом обвил его. Это был жест поддержки, чуждый его обычной сдержанности.       Клаус вздрогнул от прикосновения — инстинктивная реакция существа, которого били, а не обнимали. Он почти отпрянул, но, осознав, кто это, замер. Напряжение медленно покинуло его тело, и он позволил голове слегка склониться, оперевшись на Дэнни. Это было мимолётное, хрупкое принятие утешения.       — В тот день мы потеряли часть себя. И наши родители решили, что мы никогда больше не будем уязвимы. Когда мы стали вампирами… и поняли, что время для нас остановилось… я вспомнил твои слова. О встрече в будущем. Ты уже тогда знал, кем мы станем. — в голосе Клауса звучала не просто благодарность, а почти благоговение перед этим знанием.       — Да. — тихо подтвердил Дэнни. — Я знал.       — У каждого из нас остались свои воспоминания. Кол всё твердит, что хочет снова изучать с тобой магию, несмотря на то, что теперь он вампир. Ребекка мечтает обсудить моду за последние десять веков. Элайджа… у него, наверное, целая библиотека книг, которые он отложил, чтобы обсудить с тобой.       Дэнни слушал, и в его сердце, древнем и осторожном, что-то теплое и хрупкое начало прорастать сквозь толщу векового одиночества.       — А ты? — спросил он, заметив, что Клаус умолчал о себе.       Клаус запнулся. Его взгляд на мгновение убежал в сторону, выдав смущение.       — Я… хотел бы просто порисовать вместе. Или сходить на выставку. Я мог бы показать тебе свои работы. Они… тебе понравятся, обещаю.       Он говорил это, не глядя на Дэнни, но краем глаза заметил, как на губах трибрида дрогнула лёгкая, тёплая улыбка. И сам не смог сдержать ответной усмешки.       — Я понимаю, как это, наверное, выглядит со стороны. — продолжал Клаус, собравшись с духом. — Для тебя мы были чужими детьми, заброшенными в твой дом временным вихрем. Но для нас… ты стал тем, кто дал нам то, чего не могли дать собственные родители. Безопасность. Принятие. Ты стал… самым важным человеком. И тысяча лет ничего в этом не изменила.       Дэнни слушал, и слова эти падали в тишину комнаты, как камни в спокойную воду, создавая круги, которые расходились куда-то глубоко внутри, затрагивая что-то давно забытое.       — Надеюсь, за тысячу лет вы всё-таки переросли эту шутку про то, чтобы называть меня «папой». — попытался пошутить Дэнни, чтобы разрядить нахлынувшие эмоции. — С текущей разницей в возрасте я, пожалуй, должен называть вас дедушками.       Клаус фыркнул, и в его смехе звучало воспоминание о тех днях, когда это прозвище было не шуткой, а тайным, сладким признанием.       — И вообще… Я удивлён, что вы меня вообще помните. — добавил Дэнни, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую он тут же пожалел. — При вашем-то… жизненном опыте.       Он мысленно укусил себя за язык. Их жизненный опыт. Жалкая капля по сравнению с его морем.       — Ты чудовищно ошибаешься. — голос Клауса внезапно потерял всякую мягкость, стал низким, вибрирующим. В его глазах вспыхнуло жёлтое пламя свободного оборотня. — Никто из нас тебя никогда не забывал. И не смей даже в шутку говорить такое, Дэнни. Я серьёзно.       Это была не просто обида. Это была ярость волка, чувствующего угрозу для своей стаи.       — Ты с самого начала стал частью нашей семьи. Ты — тот, кто заставлял нас чувствовать, что мы любимы. Мы чувствовали это только рядом с тобой.       Слова вырывались у Клауса почти с рычанием. И прежде чем Дэнни успел что-то сказать или отреагировать, Клаус оказался рядом. Сильные, неумолимые руки обвились вокруг его талии, притягивая в объятие, которое было не просьбой, а утверждением. Заявлением прав.       Дэнни вздрогнул, застыв на мгновение, но не стал сопротивляться. Лишь неуверенно похлопал Клауса по спине.       Клаус прижался лицом к его плечу, глубоко, почти жадно вдохнул его запах — смесь магии, старой бумаги и чего-то сладкого, неуловимого, что его волчья сущность узнала и приняла как своё ещё при первой трансформации. Теперь, зная, что Дэнни такой же, как он, это знание успокаивало что-то глубокое, дикое и одинокое в нём самом.       Тысяча лет. Столько он ждал, искал, строил планы, убегал. И вся его семья, все они, хранили в себе воспоминание об небольшой квартире, об этом человеке, как о самом светлом, что у них было в той, человеческой жизни.       Теперь, когда они нашли его снова, никакая сила в мире не заставит их отпустить. Они были эгоистичны. Собственники. Они были Майклсоны. И они поклялись защищать своё.       — Для меня, для Элайджи, Кола, Ребекки… ты всегда будешь своим. — прошептал Клаус прямо у его уха, голос его снова стал тихим, но в нём не было и тени сомнения. Потом он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с Дэнни взглядом. Его глаза, ещё отливающие золотом, были полны непоколебимой решимости. — Семья — это не только кровь, дорогой. Для нас ты — Майклсон. А значит, ты часть нашего «Всегда и Навечно». Без вариантов..

***

      Тем временем. Внутренний мир Дэниела.       Вселенная человеческого сознания не знает границ. Каждый разум — это замкнутый космос, тёмная материя и пульсирующие звёзды потаённых мыслей, чёрные дыры вытесненных воспоминаний, туманности невысказанных желаний. Это пространство неуловимо, непознаваемо и уникально для каждой души, скреплённое с ней невидимыми, неразрушимыми нитями самой сущности.       Но в мире, где правят не законы физики, а законы магии, в душе может жить не просто другая ипостась. Может жить гость.       Сознание Первородного Трибрида — это не светлый дворец разума. Это карманное измерение, погружённое в вечную, непроглядную тьму, запрятанное так глубоко, что сам Дэнни лишь изредка, как сквозь толщу вод, ощущал его холодное эхо. Здесь не было света. Совсем. Не было звука, кроме тишины, настолько абсолютной, что она сама по себе становилась гулом, давящим на виски. Эта тишина не была покоем. Она была пустотой, предшествующей Большому Взрыву, безысходностью первозданного хаоса до рождения слова.       И посреди этой черноты — пол. Но не твёрдый, не стабильный. Это была безбрежная, зловонная гладь застывшей крови. Не воды, не энергии — именно крови. Густой, тёмно-багровой, местами чёрной, как деготь. Это озеро было соткано из воспоминаний Дэнни. Не из светлых моментов, а из боли, страха, гнева и бесчисленных смертей, которые он видел, причинял или миновал за полторы тысячи лет. Каждая капля в этой луже — эхо чьего-то последнего вздоха, чьей-то несправедливости, чьего-то падения.       В центре этого кровавого моря, будто остров-некрополь, вздымался трон. Он не имел ни начала, ни конца, уходя вверх, в непроглядную тьму, и вниз, в багровую пучину. Он был сплетён не из камня или металла, а из костей. Из черепов, рёбер, берцовых костей, фаланг — всех видов, всех размеров, слившихся в единую, ужасающую архитектуру страдания. Это были останки не просто жертв. Это были трофеи. Доказательства абсолютного господства.       На этом троне из костей и скорби восседал Владыка этого царства.       Хтон.       Демон. Не метафора, не аллегория. Сущность, воплощение хаоса, отец разрушения и конец всех надежд. Его массивная фигура, закованная в мускулатуру, которая казалась высеченной из самой ночи, заполняла собой всё пространство вокруг трона. Он сидел, широко расставив ноги, мощные плечи расправлены, и даже в неподвижности от него исходила такая концентрация чистой, неумолимой силы, что сама тьма вокруг казалась лишь его тенью.       Его лицо было вырезано из гранита жестокости: тяжёлый подбородок, скулы, способные разрезать сталь, и губы, вечно искривлённые в хищной, лишённой всякой человечности усмешке. Когда он приоткрывал рот, обнажались клыки — не острые, а массивные, кинжаловидные, созданные не для укуса, а для разрывания миров. Но самое страшное — его глаза. Два уголька ада, пылающие изнутри алым, неземным огнём. В них не было ни мысли, ни эмоции в человеческом понимании. Был только бесконечный, холодный голод и насмешка над самой концепцией существования.       Одним движением своей лапы — это была не рука, а именно лапа, покрытая шрамами, оставленными эпохами и битвами с богами, с пальцами, заканчивающимися когтями длиной с меч, — он мог стереть с лица реальности целые цивилизации. И часто так и делал. Сейчас же его пылающий взгляд был устремлён вниз, на нечто маленькое и хрупкое, покоящееся у него на коленях.       Это был Дэнни. Вернее, его психический образ, его душа в этом внутреннем аду. Юноша спал, его лицо было безмятежным, лишённым той древней усталости, что лежала на его реальном лице. Он крепко прижимался щекой к груди Хтона — к груди, которая была горячей не как живое тело, а как поверхность далёкой, умирающей звезды, излучающей не тепло, а испепеляющую пустоту. Невидимые, но прочнейшие нити, похожие на тёмную паутину, связывали его с демоном, сшивая их души воедино в этом проклятом симбиозе.       Хтон окинул взглядом спящую форму, и на его губах, обычно растянутых в оскале, дрогнуло нечто, что у иного существа можно было бы принять за умиление. У него — это выглядело как предвкушение новой, изощрённой пытки. Он поднял свою чудовищную правую руку — ту самую, что в начале времён разбивала континенты и тушила солнца. И… опустил её на голову Дэнни. Не для того, чтобы раздавить. А чтобы нежно, почти с отцовской (если бы у отца были когти, способные вспороть небо) заботой, отодвинуть непослушную прядь волос со лба юноши, заправив её за ухо. Контраст был чудовищным, сюрреалистичным. Это было как если бы ураган приласкал травинку, которую через миг сорвёт с корнем.       В другой своей лапе, не касаясь, силой одной лишь воли, Хтон удерживал парящий в воздухе шар. Но не хрустальный. Кровавый. Он сформировал его из субстанции озера под собой. Внутри шара, как в магическом кристалле, клубились и переливались образы — видения из внешнего мира, увиденные глазами Дэнни. Демон наблюдал. Всегда наблюдал.       Сейчас в шаре отражалась сцена в доме Дэнни. Признание Клауса. Слова о семье, о «Всегда и Навечно».       — Как трогательно. — голос Хтона прокатился по кровавому озеру, низкий, как подземный гул, сочащийся таким концентрированным сарказмом, что он мог бы отравить целые миры. — Я сейчас расплачусь.       Он сжал ладонь. Кровавый шар лопнул с тихим, влажным хлюпом, брызги густой, тёмной жидкости закапали на его раскалённую кожу и медленно, лениво стекали вниз, обратно в озеро. Хтон небрежно вытер ладонь о ткань своих простых, чёрных штанов и тяжело, будто от скуки, вздохнул. Он упёрся подбородком в согнутый локоть, его пылающие глаза задумчиво сузились. Он обдумывал последние события, периодически возвращаясь к тому, чтобы провести когтями по волосам своего спящего пленника.       — Надо же… Сюжет начинает ветвиться. Похоже, девчонка таки смогла вставить в историю свою строку. — прошипел он, и в его тоне звучало не раздражение, а живой, почти академический интерес. Мысль о той, что осмелилась бросить ему вызов, а затем сбежала во времени, чтобы переписать саму основу его появления, заставила его губы растянуться в широкой, истинно дьявольской ухмылке. В его массивных ладонях вспыхнули и заплясали сгустки багровой, искрящейся магии, от света которой кровь в озере внизу казалась ещё чернее.       — Что ж… Всё становится куда занятнее. Чем же ты ещё успеешь меня удивить, Хоуп Майклсон, прежде чем нити судьбы затянут петлю на твоей шейке и приведут обратно… ко мне? Свою семейку ты уже преподнесла мне, что называется, на блюдечке. Что дальше? — он представил это на мгновение: хрупкие черепа Элайджи, Клауса, других… хруст костей в его исполинской хватке, сладкий звук лопающихся надежд.       Из его глотки вырвался смех. Не человеческий смех. Это был звук ломающихся миров, треск фундамента реальности, леденящий вой пустоты, которая находит нечто до смешного жалкое. Этот смех был самим ужасом, обретшим голос.       Отсмеявшись, Хтон слегка кашлянул и снова перевёл свой адский взор на Дэнни. Юноша спал, беззащитный и доверчивый в объятиях самого Апокалипсиса.       — Отдыхай, малыш. — прошептал демон, и его голос на этот раз звучал почти… мягко. Если печь для кремации может быть мягкой. — Впереди у нас много работы. В конце концов, ты, мой маленький творец, должен будешь написать финальную главу. Главу под названием «Творец и Разрушитель».       Он наклонился. Его чудовищная голова, увенчанная невидимыми в темноте рогами, склонилась над безмятежным лицом Дэнни. Хтон прикоснулся своими полными, обжигающими губами ко лбу спящего. Жест был странным, заимствованным, пародийным — человеческий ритуал утешения, исполненный тем, для кого сама концепция утешения была смешна. Это была печать. Обетование. Проклятие.       Затем Хтон откинулся на спинку своего трона из костей, закрыл свои пылающие глаза, позволив тьме сомкнуться вокруг. Но даже в этой мнимой паузе, в этом отдыхе, от него исходило напряжение хищника, притаившегося у водопоя истории. Ему было невероятно интересно. Сколько ещё событий уклонится от изначального сценария? Сколько ещё неожиданных поворотов приготовила для него эта амбициозная девочка, пытающаяся переиграть самого дьявола? Игра только начиналась.       И Хтон, бог хаоса, с нетерпением ждал следующего хода.