Глава 5: Кэтрин
27 сентября 2024 г., 12:42
Тишина в доме на окраине Мистик-Фоллса была плотной, натянутой, как струна перед резким аккордом. Свет вечернего солнца, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на полу длинные полосы, похожие на тюремную решётку.
— Ты уверен, что тебе стоит туда идти? — Голос Элайджи был негромким, но в нём вибрировала сталь настоящей тревоги. Он стоял у окна, спиной к комнате, но Дэнни чувствовал на себе тяжесть его взгляда, полного невысказанных предостережений. — Там будет Никлаус. И ты знаешь, как он сейчас… Он не остановится ни перед чем, чтобы добраться до тебя.
За тысячу лет ожидание внутри Клауса не уснуло — оно сгнило, перебродило, превратилось в навязчивую идею, отравляющую его уже и без того тёмную душу. Годы под гнётом Майкла, проклятие матери, забравшее сущность оборотня от него, бесконечные бега от отца и жажда мести — всё это сделало его монстром, в котором от того мальчика с мольбертом осталась лишь смутная, болезненная ностальгия. Но именно эта ностальгия была самой опасной его частью. Если помимо разрушения проклятия у Клауса и осталась какая-то неистовая, неудовлетворённая страсть, так это найти того, кто дал ему когда-то глоток чистой, безусловной любви. И вернуть его. Или уничтожить за то, что покинул.
— Ох, с удовольствием бы остался. — Дэнни усмехнулся, но в звуке не было веселья. Он стоял перед зеркалом в ванной, с упорством, достойным лучшего применения, укладывая свои непослушные каштановые волосы в подобие небрежной, но модной причёски. — Посмотрели бы с тобой какой-нибудь ужастик, поспорили об исторических неточностях… Но, как говорится, долг зовёт. А долг, в данном случае, — это школьный бал-сюрприз, куда я почему-то согласился пойти.
Он вышел из ванной, и Элайджа обернулся. Вид Дэнни в полном «боевом» облачении эпохи хипстеров — узкие джинсы, клетчатая рубашка с закатанными рукавами, кеды и налобная повязка, скрывающая слишком острые уши, — на мгновение вытеснил тревогу с лица вампира, сменив её на откровенное изумление.
— Ничего не говори. — предупредил Дэнни, поймав его взгляд. — Я знаю. Я выгляжу потрясающе нелепо. Но такова цена анонимности.
— Я даже не собирался спорить. — Элайджа позволил себе лёгкую, почти неуловимую улыбку. — Просто отмечу, что зелёный… он тебе идёт. Подчёркивает цвет глаз.
— Вот видишь, есть и плюсы. — Дэнни фыркнул, проверяя карманы: связка ключей, телефон, несколько защитных амулетов, притушенных под одеждой. — Не скучай тут в одиночестве. Я вернусь через пару часов, максимум. Всё закончится до полуночи, как в хорошей сказке.
Он направился к двери, уже протягивая руку к ручке, но через мгновение перед ним, бесшумно как тень, возник Элайджа, преграждая путь. Его движение было столь стремительным, что воздух дрогнул.
— Дэнни. — его голос стал тише, но в нём зазвучала непреклонность, от которой стыла кровь. — Если что-то пойдёт не так, если ты хотя бы заподозришь, что он рядом — звони. Мгновенно. Я буду там раньше, чем ты успеешь повесить трубку. Ты не должен сталкиваться с ним один на один. Не сейчас.
В его глазах, обычно таких сдержанных, горел огонь старой, почти братской ответственности и чего-то большего — страха потерять то немногое, что ещё оставалось от хрупкого мира в этом проклятом городе.
Дэнни задержал взгляд на нём. Он видел не просто благородного первородного вампира, а того самого мальчика, который когда-то с благоговением разглядывал витрины с костюмами. Мальчика, который теперь пытался защитить его от своего же брата.
— Всё будет хорошо, Элайджа. — произнёс Дэнни, и на этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни бравады. Была твёрдая, тихая уверенность, обещание, данное самому себе и ему. — Я не пойду на рожон. Это всего лишь разведка. Я обещаю.
Они смотрели друг другу в глаза несколько долгих секунд. Наконец, Элайджа медленно, почти нехотя, кивнул. Он отступил в сторону, освобождая путь.
Дэнни открыл дверь. Вечерний воздух Мистик-Фоллса, пахнущий сосной, сыростью и тревогой, ворвался в прихожую.
— Береги себя. — донёсся сзади тихий голос.
Дэнни лишь поднял руку в прощальном жесте, не оборачиваясь, и шагнул в сгущающиеся сумерки. Его силуэт растворился в тени деревьев, направляясь в сторону центра города, где в средней школе Мистик-Фоллса уже зажигались огни и звучала громкая музыка школьного бала. Туда, где среди толпы танцующих подростков могла притаиться самая древняя и самая личная из всех опасностей.
***
— Ты была права. Этой ведьме определенно не терпится кого-нибудь убить. — констатировал Клаус, голос Аларика звучал непривычно для его собственных ушей. Он методично перебирал вещи в шкафу, его взгляд скользил по полкам в поисках хоть чего-то, что можно было бы надеть на школьные танцы без риска вызвать насмешки или, что хуже, подозрения. Кэтрин, пригвождённая к стулу невидимыми оковами его внушения, могла лишь наблюдать. В её руке, будто живущей своей собственной волей, был зажат окровавленный нож. Острые уколы боли в ноги уже стали монотонным, изматывающим ритмом — наказание за её дерзость, исполняемое её же собственной рукой по его приказу. — Нам придётся убить её. У этого Аларика есть что-нибудь… винтажное? — спросил гибрид, открывая комод. Внутри царил хаос из мятых рубашек и безликих кардиганов. Он поморщился. Но его внимание привлекла едва заметная неровность на дне ящика. Лёгкий нажим — и потайная панель отъехала, обнажив не склад одежды, а арсенал. Деревянные колы, серебряные клинки, компактный арбалет… Оружие охотника. Поинтересовавшись у Кэтрин, кем является его временное тело, девушка ответила, что он охотник на вампиров. — Это объясняет его одежду. — только и прокомментировал Майклсон, с лёгким презрением отодвигая арбалет в сторону. Ведьмак, стоявший в тени комнаты, молча протянул ему стакан бурбона. Клаус принял его, сделал глоток, и на его лице (лице Аларика) мелькнуло что-то вроде уважения. — По крайней мере, во вкусе алкоголя мы сходимся. — Сегодня школьные танцы. — вернулся Клаус к делу, поставив стакан. — И мне нужно, чтобы ты взял на себя ведьму. Пока я займусь… кое-кем другим. — Если она настолько сильна, как ты говоришь, то почувствует меня за километр. Я не смогу подойти к ней незамеченным. Это должен сделать ты. — отозвался Меддокс, его голос был плоским, лишённым эмоций. — В этом теле? — Клаус с отвращением оглядел себя. — Я хилый учитель истории! Она сильнее меня в данный момент. Не меня, Никлауса. Но вы поняли, о чём я. — Ни одна ведьма не справится с таким прямым выбросом энергии. Это убьёт её. Меня бы убило. — продолжал ведьмак. — Тебе нужно лишь спровоцировать её. Заставить её использовать силу до предела. — Спровоцировать её? На смерть? — в голосе Клауса зазвучало сомнение. — Ни одна ведьма не справится с такой энергией. Это убьет её. Меня бы убило. Ты должен лишь спровоцировать ее Клаус задумался, его пальцы барабанили по краю комода. План был рискованным, но изящным в своей жестокости. Однако оставалось одно существенное препятствие. — А как быть с Дэниелом? — спросил он, и в его тоне, обычно таком самоуверенном, прозвучала странная, почти неуловимая осторожность. — Он намерен защищать эту ведьму. И я… не хочу причинять ему вред. Этот вопрос заставил Меддокса нахмуриться. Кэтрин же, несмотря на боль, затаила дыхание. Она видела, как Элайджа относился к тому странному молодому человеку с почти братской заботой. Но Клаус? Клаус, для которого все вокруг были пешками или препятствиями? Услышать от него такие слова было… сюрреалистично. Что связывает этого ничем не примечательного, на первый взгляд, парня с самой первородной семьёй? Почему он — единственный, кого Клаус хочет не убрать с дороги, а обезопасить? Меддокс, наконец, пошевелился. Он достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшой, туго завязанный мешочек из грубой ткани. — Приблизься к нему настолько близко, насколько сможешь. — инструктаж ведьмака был точен, как движения хирурга. — И распахни содержимое прямо перед его лицом. Это сильнейший усыпляющий газ. Он вырубит его при первом же вдохе. Главное — самому не вдохнуть. Клаус принял мешочек. Его пальцы сжали его, оценивая вес и текстуру. На его губах, под чужими чертами, расцвела широкая, лишённая всякой теплоты улыбка. — Превосходно. — прошептал он, и в этом слове звучало предвкушение. Кэтрин, наблюдая за этой сценой, почувствовала холодный комок страха не за себя, а за того, чьё имя только что произнесли. Она едва знала Дэниела. Видела его лишь однажды, мельком. Но сейчас, глядя на эту улыбку и держа в руке окровавленный нож, она не могла не проникнуться к нему странным, острым сочувствием. Попасть в поле зрения Клауса, даже как объект для защиты, — это была участь, от которой кровь стыла в жилах.***
Громкая, нарочито весёлая музыка эпохи шестидесятых оглушала зал. Дэнни, затаившись в самом дальнем, затемнённом углу, с трудом сдерживал гримасу. Эти гитарные риффы, наивные тексты о любви — он предпочитал сырую энергетику восьмидесятых, их синтезаторы и цинизм. Но он был здесь не ради музыкальных предпочтений. Его обязанность, пусть и добровольно взятая на себя, заключалась в том, чтобы быть тёмным ангелом-хранителем, невидимой плотиной между этими беззаботными подростками и сверхъестественным штормом, что бушевал прямо за стенами их школы. Сначала были зажигательные танцы — мельтешение тел, искренний смех, потоки пота и духов. Затем свет притушили, и зазвучала медленная, томная мелодия. Уголки губ Дэнни дрогнули в лёгкой, почти невесомой улыбке. Он наблюдал, как пары прижимались друг к другу, закрывая глаза, погружаясь в этот миг с доверчивостью, доступной только тем, кто верит, что будущее бесконечно и светло. У них были мечты, планы на колледж, первая любовь. Они понятия не имели о древних проклятиях, кровных врагах и вечной охоте, что вершилась в тени их мирка. Их жизнь была мимолётной вспышкой по сравнению с его веками, но в этой вспышке было столько жизни, столько нерастраченной, чистой радости, что ему становилось и тепло, и бесконечно одиноко. Когда песня закончилась, на сцену вышла Дана, её голос, усиленный микрофоном, прозвучал неестественно громко. Благодарности, улыбки, и затем: «А следующую песню заказали для одного особенного человека. От Клауса. Для Елены». Воздух в углу, где стоял Дэнни, словно сгустился. Он заметил, как друзья Елены — Стефан, Деймон, Бонни — разом повернули головы к ней, их лица исказились маской тревоги. Их взгляды, острые как скальпели, начали метаться по залу, выискивая угрозу в толпе беззаботных танцующих фигур. А толпа, ничего не ведая, уже подхватила новую мелодию. Дэнни прислушался. Его вампирский слух, острый и безжалостный, выхватил из гула голосов обрывки разговора у сцены. Деймон с раздражением выдохнул что-то про «дешёвый трюк». Стефан, более сдержанный, предположил, что Клаус может и не быть в здании. Старший Сальваторе, мастер отвлекающих манёвров, попытался перевести всё в шутку, позвав Бонни и неохотного Джереми на танец. Стефан же предложил руку самой Елене. Деймон, тем временем, направился к Аларику Зальцману — второму взрослому в зале, чья обязанность, как и у Дэнни, заключалась в наблюдении. Разговор между ними был коротким. Аларик что-то пробормотал о том, что Клауса нельзя недооценивать. Деймон отмахнулся, заявив, что не впечатлён. Но взгляд, которым Зальцман проводил уходящего на танцпол вампира, был не взглядом учителя истории. В нём читалось холодное, расчётливое оценивание. И в этот миг у Дэнни в голове щёлкнуло. Логика событий, поведение «Аларика» — всё складывалось в одну тревожную картину. Музыка сменяла одну песню за другой, пары кружились в бесконечном карусельном движении. Дэнни следил, как Елена перешла от Стефана к Деймону. Как Стефан, танцуя с Кэролайн, наклонился к её уху и, судя по её побледневшему лицу, сообщил ей, что Клаус в школе. Как Деймон теперь вальсировал с Бонни, чьё лицо выражало крайнюю степень неудовольствия. И тогда Дэнни осмотрел зал ещё раз. Джереми исчез. Стефана тоже не было видно. Аларик пропал с горизонта. Спустя несколько минут Стефан вернулся один, без младшего Гилберта. Затем с танцпола исчезли Елена и Бонни. Все ниточки потянулись в один узел. План пришёл в движение. С тихим, усталым вздохом Дэнни допил свой сладкий, безвкусный пунш и отставил стакан. Пора было вмешиваться. Найти Бонни оказалось несложно — её магическая аура пылала в его сверхъестественном восприятии как маяк. Где Бонни, там, с высокой вероятностью, должна была быть и Елена. Но по мере того как он продвигался по пустынным школьным коридорам, вдали от грохота музыки, его тревога росла. Сигнал Бонни не приближался. Наоборот, он, казалось, *удалялся*, двигаясь с неестественной, пугающей скоростью. Это не предвещало ничего хорошего. Он ускорил шаг, превратив неспешную прогулку в быструю, почти бесшумную пробежку. Из дальнего конца длинного коридора донеслись приглушённые голоса — испуганный голос Елены и твёрдый, знакомый тембр Бонни. Дэнни, рыча от досады под нос, бросился вперёд. Голоса становились чётче. Елена говорила что-то о том, что чувствует неладное. Бонни спрашивала про Джереми. И тогда раздался голос Аларика. Спокойный, даже слегка насмешливый. — Мне просто нужно было уйти с этих танцев. — говорил он, и в его интонации было что-то чужеродное, натянутое. — Шестидесятые… всегда казались мне такими вычурными. Я предпочитаю двадцатые. Вот оно. Последнее подтверждение. В теле Аларика говорил не он. Дэнни был уже в нескольких десятках метров, но воспользоваться вампирской скоростью он не мог — риск быть замеченным кем-то из заплутавших учеников был слишком велик. Елена, всё ещё не понимая, спросила, принимает ли их учитель вербену. Бонни потребовала объяснений, и «Аларик» сдался с театральной лёгкостью. — Я не Аларик. — прозвучал голос, и в нём зазвучала знакомая Дэнни, опасная игривость. Елене потребовалось несколько секунд, чтобы мозг обработал информацию, и когда это случилось, её лицо исказилось ужасом. — Клаус… — Сюрприз! — воскликнул Клаус, и даже сквозь стены Дэнни уловил в его тоне ту самую детскую, почти шаловливую ноту, которая так контрастировала с происходящим. Осталось всего два поворота. Дэнни мчался, игнорируя уже всякую осторожность. — Нет… Нет, это невозможно. — бормотала Елена, отступая, отрицая реальность. — Расслабься, дорогая, — голос Клауса стал сладким, как сироп, и оттого вдесятеро страшнее. — Сегодня в планах не ты. Послышался шорох ткани, шаг. Его внимание переключилось. — А ты… И тело Аларика, движимое нечеловеческой скоростью гибрида, рванулось вперёд — не к Елене, а прямо на ведьму. Но прежде чем тело Аларика с воплощённой в нём волей Клауса могло дотянуться до ведьмы, из темноты коридора вырвалась тень — стремительная, яростная. Дэнни врезался между ними, и резкий взмах его руки, подкреплённый невидимым импульсом магии, отшвырнул «Аларика» к ближайшей стене с таким сильным ударом, что гибрид издал глухой, нечеловеческий стон, смешанный с хрустом чужих костей. — Я же говорил — не ставьте себя под удар. — прорычал Дэнни, голос его звучал не с холодным спокойствием, а с огненным, почти отцовским раздражением. Клаус, придавленный к стене, медленно сполз вниз, но не застыл. Его взгляд, брошенный через плечо, был лишён боли — лишь холодная, расчётливая ярость и… странное оживление. Игнорируя Дэнни, он снова рванулся к Бонни. Но ведьма уже собралась с силами. Её рука взметнулась — и невидимый удар швырнул тело Аларика через весь коридор, прямо в стеклянный стенд с побрякушками-трофеями. Хруст, звон разбитого стекла, глухой стук о пол. «Аларик» замер, обсыпанный осколками, из-под тела тут же расползлось алое пятно. Но через мгновение это тело снова зашевелилось. Оно поднялось, неуклюже, с хрустом встающих на место костей (спасибо Мэддоксу и его колдовским подпоркам), игнорируя десятки порезов и вероятные переломы. Клаус отряхнулся, и на его лице — на лице школьного учителя — расцвела широкая, безумная улыбка. — Ха-ха! Пожалуйста! Убей это тело — я возьму другое! Может, тело Джереми? Что скажешь, ведьма? — его голос, выходящий из чужих губ, звучал как ледяная насмешка. Бонни побледнела, её глаза вспыхнули чистой ненавистью. — Уходите! Сейчас же! — рявкнул Дэнни, не обращаясь ни к кому конкретно. Его ладонь сжалась в кулак, и Клаус — настоящий Клаус, где бы он ни прятался, — почувствовал это. В его сознание вонзилась острая, выворачивающая наизнанку боль. Гибрид громко зарычал, схватившись за голову и рухнув на колени. Девушки, Елена и Бонни, обменялись одним взглядом. Доверие к Дэнни пересилило страх. Они рванули прочь, их шаги затихли в дальнем конце коридора. Как только они скрылись, рычание Клауса сменилось… смехом. Глухим, нарастающим, почти истерическим. Он поднялся, пошатываясь, и повернулся к Дэнни. На его лице не было ни злобы, ни боли — только чистая, необузданная, детская радость. — Я так рад тебя видеть, Дэнни. — выдохнул он, и в его голосе прозвучала подлинная, неуклюжая нежность. — Столько веков… И я наконец здесь. Правда, я рассчитывал на более… тёплый приём, должен признаться. — Если бы ты не пытался разорвать моих учеников на части, я бы встретил тебя чаем и печеньем. — парировал Дэнни, но усмешка не дотянулась до его глаз. Его рука была поднята в защитной стойке, каждая мышца напряжена, готовясь к любому исходу — магическому или физическому. — Но, увы, печенья нет. Клаус рассмеялся снова, поднял руки в шутливом жесте капитуляции и начал медленно, почти небрежно приближаться. — Расслабься, дорогой. Я не собираюсь причинять тебе вред. — его голос стал мягким, убедительным. — Я просто хочу убить одну ведьму. Всё. Совсем небольшая просьба, согласись? Он сделал ещё шаг, и его глаза, смотрящие из чужих орбит, вдруг вспыхнули озорным огоньком. — Кстати, судя по словам Катерины… ты уже встретил Элайджу. Я угадал? Он уже нашептал тебе свои праведные сказки? — Только то, что тебе нужен двойник, чтобы снять проклятие, и армия гибридов для забавы. Остальное — детали. — отрезал Дэнни, но в его тоне была не просто досада. Было что-то ещё. — Хотя кое-что он всё-таки упомянул. Он сделал паузу, и его взгляд стал острым, как скальпель. — Он сказал, что ты утопил Ребекку. Кола. И Финна. Это правда, Клаус? Имя, произнесённое так, заставило Клауса замереть. Вся игривость слетела с его лица, как маска. Черты Аларика исказились странной, почти болезненной гримасой. Он подошёл ещё ближе, так близко, что Дэнни почувствовал запах крови и пыли, исходящий от этого избитого тела. Наклонился, и его шёпот был лишён всякой театральности, голым и страшным в своей простоте: — Нет. Это было не оправдание. Это была констатация. Правда, вырванная из самого ядра его существа. И в этот миг честности, в эту долю секунды, когда защита Дэнни дрогнула от неожиданности прямого ответа, Клаус действовал. Рука «Аларика» метнулась во внутренний карман пиджака и выхватила небольшой мешочек. Одно движение — и облако мелкого, серебристого порошка вырвалось прямо в лицо Дэнни. Клаус успел задержать дыхание, прикрыв нос и рот рукавом. Дэнни отпрянул, но было поздно. Он вдохнул. Его глаза, широко раскрытые от шока, встретились с глазами Клауса — и в них, сквозь нарастающий туман, он увидел не торжество, а странную, почти печальную решимость. Тьма нахлынула мгновенно, тяжёлая и беззвучная. Последним, что он почувствовал, было не падение на холодный линолеум, а крепкие, осторожные руки, которые подхватили его, не давая удариться, и прижали к чужой, но на мгновение знакомо-надёжной груди. Клаус стоял, держа на руках безвольное тело Дэнни, и смотрел на его обмякшее лицо. Оживление, радость встречи — всё куда-то испарилось, оставив после себя лишь тяжёлую, холодную пустоту и сомнения, которых он не ожидал. Он представлял этот момент иначе. Ярость, сопротивление, возможно, даже битву — но не этот обман, не этот бесшумный коллапс. «Когда всё будет кончено… когда я стану собой… мы поговорим». — мысленно пообещал он беспомощной фигуре в своих руках. Это была слабая, хлипкая надежда, но другой у него не было. Шаги, быстрые и лёгкие, отозвались в конце коридора. Мэддокс. — Полагаю, всё прошло по плану. — констатировал ведьмак, его взгляд скользнул по бесчувственному Дэнни с профессиональным интересом. Клаус не ответил сразу. Он тяжело поднялся, крепче прижимая к себе тело Дэнни, и его взгляд, поднятый на Мэддокса, был лишён всякой игривости. В нём читалась чистая угроза. — Забери его. Сейчас же. И чтобы ни одна живая душа вас не увидела. — его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — У меня ещё есть незаконченное дело. Одна ведьма ждёт своего конца.***
Исчезновение Дэнни, который, несмотря на свою загадочность, был единственным, кого они могли с натяжкой назвать сильным союзником, оставило после себя вакуум. Вакуум, который Елена, после ложной смерти Бонни и безумной импровизации Деймона, решила заполнить сама. Отчаянные времена требовали отчаянных, а возможно, и глупых решений. После короткого, нервного разговора с Деймоном она спустилась в подвал. Холодный, сырой воздух ударил ей в лицо. Дверь в импровизированную камеру скрипнула. И там, в центре комнаты, под тусклым светом единственной лампочки, лежал он. Элайджа. Неподвижный, величественный даже в своём поражении, с серебряным клинком, торчащим из груди, как странный, ужасный трофей. Сердце Елены колотилось так громко, что, казалось, эхом отдавалось от каменных стен. Она подошла ближе, её пальцы обхватили холодную рукоятку кинжала. «Ради друзей, — твердила она про себя, — ради всех. Это единственный путь». Сосредоточив весь остаток воли, она потянула. Металл скользил внутри с тихим, мерзким скрежетом. И тогда случилось нечто, чего она не ожидала даже в самых страшных кошмарах. Тело под её руками не вздрогнуло, не задышало. Оно… рассыпалось. Буквально. Превратилось в поток мелкого, сухого песка, который с шелестом хлынул на пол, оставив у неё в руке лишь бесполезный клинок и горсть праха. Ужас, холодный и парализующий, сковал её. Её главная карта, её отчаянная ставка — просто рассыпалась в пыль. Паника уже подступала к горлу, когда в её сознании мелькнула спасительная, хотя и безумная мысль: подмена. Кто-то мог подменить тело. Мартины? Но пронести сюда другого первородного незаметно… Невозможно. Оставалась магия. Телепортация. Бонни как-то обмолвилась, что перемещать целые живые тела — удел невероятно могущественных колдунов. Таких, как она сама… или Дэниел Аллен. Имя ударило её, как молния. Дэнни. Кто ещё мог быть настолько рядом с Элайджей? Кто ещё обладал такой силой и таким мотивом, чтобы выкрасть его прямо из-под носа у всех? Если это был он, то только он знал, где сейчас скрывается первородный. Но Дэнни был в руках Клауса. Этот факт выбивал почву из-под ног. Без него она была слепа. Оставался один, жалкий, отчаянный шанс: его дом. Они жили напротив. Может, там остались следы, намёки, что-то. Через час она стояла на его пороге. Сердце бешено колотилось. Она постучала — автоматически, глупо, ведь хозяина не было. И тут же за дверью раздался громкий, ясный звук — шаги? Падение чего-то? Прежде чем она успела сообразить что-либо, дверь резко распахнулась. — Дэнни! Я уже начал волноваться, почему ты не отвечаешь… — голос был полон такого искреннего, облегчённого беспокойства, что на миг Елена забыла, где находится. В дверях стоял Элайджа. Настоящий, живой, не рассыпающийся в пыль. В его руке была кружка с дымящимся кофе. Но его взгляд, опустившись, встретился не с зелёными глазами ведьмака, а с её испуганным лицом. И всё изменилось. Мгновенно. Воздух вокруг него словно сгустился и похолодел. Его выражение, тёплое от беспокойства, сменилось на маску из чистого, немого льда. — Ты… — это было не слово, а выдох, полный такого презрения и холодной ярости, что Елена невольно отшатнулась. Хватка Элайджи на ручке кружки сжалась так сильно, что тонкий фарфор с треском лопнул. Обжигающе горячий кофе обдал его руку и рукав пиджака, но он даже не моргнул. Казалось, он вообще ничего не чувствовал, кроме жгучего желания, читавшегося в его глазах, — желания, чтобы она исчезла. Она понимала, что ничего другого и не заслужила после двойного предательства. Но понимание не делало менее страшным этот взгляд, который словно пронзал её насквозь, взвешивая и находя слишком лёгкой для мгновенной смерти. Вдоволь насладившись её испугом, Элайджа с раздражением провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, и задал вопрос, каждое слово в котором было отточено как лезвие: — Почему ты здесь, Елена? И где Дэнни? В его голосе звучало не просто любопытство. Звучала требовательность хозяина положения, который терпит присутствие незваного гостя лишь ради одной информации. Елена собрала всё своё мужество, какое осталось. — Я знаю, что с ним случилось. Но сначала… мне нужно знать. Тебе можно доверять? Тишина, последовавшая за её вопросом, была оглушительной. Потом Элайджа тихо, почти вежливо рассмеялся. Звук был хуже любого крика. — Ты… смеешь… спрашивать меня о доверии? — он произнёс это медленно, растягивая слова, и в каждом слоге слышалось нарастающее бешенство. — После того как ты вонзила мне в сердце клинок в тот день? После того как солгала мне в лицо? В его голове всплыли слова Дэнни, сказанные с пророческой уверенностью: «Как только Клаус объявится, они впадут в отчаяние. И кто-то обязательно попытается вытащить этот клинок. Будь готов». И этим «кем-то» оказалась она. Эта хрупкая, глупая девочка, которая сейчас дрожала у его порога. Елена видела, как мышцы на его скулах напряглись, как пальцы сжались в белые от напряжения кулаки. Она ждала удара, рывка, чего угодно. Но он лишь стоял, сдерживая бурю внутри, и холодным тоном констатировал: — Полагаю, мой братец нанёс свой визит. — Да. — выдохнула она, цепляясь за эту тему как за спасательный круг. — И он… он взял с собой Дэнни. Она надеялась, что это смягчит его, переключит гнев с неё на Клауса. Эффект оказался обратным. Глаза Элайджи вспыхнули алым на долю секунды. Ярость, которую он сдерживал, вырвалась наружу в тихом, шипящем вопросе: — И каким, чёрт возьми, образом вы это допустили? — он говорил сквозь стиснутые зубы, и каждый звук казался высеченным из гранита. — Где были вы все? Где были твои верные вампиры-защитники? Где была твоя могущественная подруга-ведьма? Елена подавила ком в горле. Она знала, что её следующая фраза может быть последней, но отступать было некуда. — Я готова рассказать тебе всё. Но нам нужно работать вместе, Элайджа. Дай мне слово, что выслушаешь. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме леденящего презрения. — Ты потеряла право что-либо требовать. — отрезал он. — Никаких требований. — поспешно сказала она, её голос дрожал, но в нём зазвучала странная решимость. — Я предлагаю помощь. Взамен мне нужна твоя. Элайджа с презрением закатил глаза, жестом, слишком человеческим для такого древнего существа. — С чего ты взяла, что мне вообще нужна твоя помощь? — Потому что она тебе нужна. — настаивала Елена, внезапно обретая твёрдость. — Иначе ты бы уже убил меня. Тебе нужна я, чтобы остановить Клауса. А мне нужен ты. Он молчал, его взгляд бурил её, оценивая, взвешивая. Внутри него боролись ярость, гордость и… что-то ещё. Но слова Дэнни, что попросил его помочь этим подросткам и которые постоянно крутились у него в голове. Дэнни. Парень, который сейчас где-то там, в руках у его брата, из-за их некомпетентности. Раздражённый, почти физически ощущающий тяжесть этой просьбы, Элайджа громко, устало вздохнул. Звук казался несовместимым с его безупречной внешностью. — Надеюсь, я не пожалею об этом. — пробормотал он больше для себя, чем для неё. Затем, с безупречными, автоматическими манерами истинного джентльмена, от века знавшего правила приличия, он отступил от двери, открывая ей путь внутрь. — Проходи. — сказал он, и его голос снова стал ровным, холодным, контролируемым. — И расскажи мне всё, что произошло. Без утайки.***
Быть трибридом — значит существовать на грани трёх сущностей, и у этой уникальной природы были свои законы. Один из них заключался в метаболизме, который работал со скоростью, недоступной ни людям, ни вампирам, ни даже чистокровным оборотням. Яды, токсины, снотворные — всё это сгорало в его системе, как бумага в пламени, оставляя после себя лишь горький осадок и сокращённый, но мучительный период дезориентации. Сознание возвращалось к Дэнни не плавно, а рывками, будто кто-то рвал с места изъеденную временем ткань. Первым пришло осознание собственной глупости. Он клюнул. На детскую, почти примитивную уловку, на мгновение честности в глазах того, кто давно забыл, что это такое. Он позволил Клаусу обмануть себя, как новичка. Горечь от этого была острее любого яда. Затем пришла тревога. Бонни. Послушала ли она? Или её яростное, благородное сердце пересилило разум? Зная её характер — упрямый, жертвенный, — он с ужасом понимал, что шансы на худший исход были слишком высоки. Мысль о том, что её свет мог погаснуть из-за его провала, вызывала в нём немую ярость. — Я чувствую непреодолимое желание… разорвать всё в клочья. Нам нужно найти этого выскочку и показать ему, что значит гневаться на нас. — прошипел голос в самой глубине его сознания, низкий, звериный, отдающий эхом его собственного гнева. Дэнни проигнорировал его, списав на остаточный бред и собственное раздражение. Он медленно открыл глаза, и мир предстал перед ним расплывчатым, но знакомым. Не роскошные апартаменты Клауса, а простая, даже убогая съёмная квартира. И в этом скучном интерьере, словно яркое, ядовитое пятно, сидела она. — Наконец-то спящая красавица решила присоединиться к миру живых. — голос Кэтрин был сладким, как сироп, и таким же липким. В нём слышалась не просто насмешка, а почти родственное злорадство — она была не единственной дурой, попавшей в сети гибрида. — А то я уже начинала скучать в этом изысканном обществе. Она крутилась на барном стуле, и её насмешливый взгляд скользил по его лицу, выискивая признаки слабости. Увидев, как он моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, она не сдержала ухмылки. — Думала, проспишь до следующего полудня. Похоже, ты крепкий орешек, малыш Дэн. — Ты… что ты здесь делаешь? — голос Дэнни был хриплым, рваным, горло горело, словно его натёрли наждачной бумагой. Он почувствовал знакомую, изнуряющую жажду — не по воде, а по тому, что её утоляло по-настоящему. Кровь. В таком месте наверняка должны быть запасы. Но пока рядом Кэтрин, этот вариант был исключён. Кэтрин улыбнулась, услышав его хрипоту, и соскользнула со стула. Её движения были плавными, опасными. Дэнни инстинктивно поднял руку, ладонью вперёд — безмолвный, но недвусмысленный приказ: стоп. — Только дай сигнал, и мы разорвём её глотку. — в его сознании снова зарычал тот голос, на этот раз более чёткий, более настоящий. — Успокойся, дорогой, — Кэтрин закатила глаза с преувеличенным театральным жестом. — Я не собираюсь тебя кусать. Я не самоубийца. — Она подняла руки в шутливой капитуляции, и Дэнни заметил, что в одной из них она сжимала бутылку воды так, будто это был трофей или, наоборот, улика. Осторожно, не спуская с него глаз, она опустилась на противоположный конец дивана и протянула бутылку. Дэнни взял её, его движения были медленными, контролируемыми. Первый глоток был похож на нектар. Пока он пил, Кэтрин заговорила, её тон стал деловитым, почти отстранённым. — Тебя приволок сюда пару часов назад один из подручных Клауса. Выглядел как типичный наёмный громила. Потом появился сам Никлаус. Он… проинструктировал меня. Сказал, чтобы я следила, чтобы ты не сбежал. Любой ценой. — Значит, ты мой надзиратель? — спросил Дэнни, поставив пустую бутылку на пол. Голос его звучал ровнее, но в нём появилась лёгкая, язвительная нота. — Бинго. — Полагаю, и сама ты отсюда никуда не денешься, иначе тебя здесь уже не было бы. Кэтрин устало вздохнула, и на её лице на миг промелькнуло неподдельное раздражение на саму себя. — Он вбил это мне в голову. «Оставайся. Смотри за ним». Но затем её хмурое выражение сменилось. На губах снова играла та хитрая, любопытная улыбка, которая делала её одновременно привлекательной и совершенно невыносимой. — Однако, раз уж ты на ногах и, кажется, вменяем, думаю, мы можем немного… пообщаться. У меня к тебе накопилось немало вопросов. С этими словами она встала и направилась к кухне. Её походка была грациозной, почти кошачьей. Она открыла несколько шкафчиков, покопала в них и вернулась с бутылкой дешёвого бурбона и двумя не слишком чистыми стаканами. Поставив их на низкий столик, она смотрела на него, и в её глазах горел неподдельный, жадный интерес. — Если ты рассчитываешь, что под хорошим виски я развяжу язык и начну изливать душу, ты заблуждаешься. — голос Дэнни прозвучал хрипловато, но твёрдо. Он демонстративно скрестил руки на груди, отгородившись от неё не только физически, но и эмоционально. Его взгляд, однако, не отрывался от её движений — осторожный, аналитический, как у зверя, оценивающего нового хищника в своей территории. — О, да ладно тебе. — Кэтрин отмахнулась лёгким движением руки, но в её глазах вспыхнул азарт охотницы, почуявшей интересную дичь. Она облизнула нижнюю губу — медленно, нарочито. — Выпить в одиночестве — удел неудачников. А ты… ты кажешься человеком с историей. И мне очень интересно эту историю услышать. Она откупорила бутылку с театральным щелчком, налила себе пару пальцев янтарной жидкости и сделала глоток. Её глаза закрылись на мгновение, когда тепло бурбона разлилось по телу, а на губах появилось удовлетворённое, почти чувственное выражение. — Первый раз я заметила тебя на том бале-маскараде. Мимоходом. Потом — в склепе, когда ты разбирался с той заварушкой. А теперь… вот мы тут, наедине, с целой бутылкой. — Она закинула ногу на ногу, и её взгляд, томный и нагруженный намёками, скользнул по нему. — Не знаю как ты, но мне кажется, это больше, чем просто совпадение. — Удивлён, что ты вообще меня запомнила. — парировал Дэнни, и в его голосе прозвучала лёгкая, но явная колкость. Он всё же принял стакан, который она протянула. Пальцы их едва коснулись. — Казалось, всё твоё внимание поглощали Елена и её рыцарские ордена в лице братьев Сальваторе. Он сделал глоток. Напиток обжёг горло знакомым, грубым теплом. И он увидел, как при упоминании этих имён на лице Кэтрин мгновенно исказилась гримаса неподдельного, почти физического отвращения. — Фу, не порти вкус хорошего виски этими именами. — она скривилась, будто глотнула чего-то кислого. — Елена и братья Сальваторе... Сейчас мне до лампочки всё, что с ними связано. — Похоже, ты не питаешь к своей «тени» особо тёплых чувств. — констатировал Дэнни, наблюдая за ней поверх края стакана. Противоречие между двойниками было очевидно, но масштаб этой мгновенной, ядовитой неприязни интересовал его. Они были первыми двойниками, встретившимися в мире живых, а не на том свете. Какой могла бы быть их встреча в иных обстоятельствах? Чисто академический интерес, не более. — Так заметно? — Кэтрин фыркнула, и в этом звуке слышалось раздражение, вывернутое наизнанку. — Я ничего не могу с собой поделать. Она… невыносима. Эгоистичная, изнеженная принцесса, которую все носят на руках. Будь она вампиром, без своей личной охраны она бы не протянула и дня. Она отпила ещё, больше, глоток был резким, почти злым. Потом шумно выдохнула, будто выдворяя из себя сам образ Елены. — Ты ненавидишь её, потому что завидуешь. — произнёс Дэнни спокойно, без осуждения, просто констатируя факт, который читался в каждом её жесте, в каждой интонации. — Завидуешь тому, что у неё есть люди, готовые умереть за неё. И что она готова умереть за них. Кэтрин замерла, стакан застыл на полпути к губам. Её брови поползли вверх не в гневе, а в изумлении. — А разве это… плохо? Заботиться в первую очередь о себе? — её вопрос прозвучал тише, почти неуверенно. Она смотрела на него, и в её глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение. Разговор неожиданно свернул на территорию, которую она никогда ни с кем не обсуждала. С этим парнем было… легко. Слишком легко. Его глаза, цвета спокойного моря, казалось, не осуждали, а просто видели. Видели сквозь века её собственной маскировки, её цинизма, её страха. Он слушал не как собеседник, а как… свидетель. Как будто за его плечами стояли не годы, а целые эпохи молчаливого наблюдения. Это было странное, почти мистическое ощущение — будто она говорит не с человеком, а с самой Историей, вдруг принявшей облик уставшего молодого мужчины. — Нет. — ответил Дэнни, и в его голосе не было ни поучения, ни снисхождения. Была лишь глубокая, усталая понимаемость. — Заботиться о себе — это нормально. Не каждый пойдёт на верную смерть. Ты поступила так, как поступило бы большинство. Ты сбежала, чтобы выжить. Я не оправдываю все твои выборы, но… я могу понять, что к ним вело. Он говорил это, зная цену каждому слову. Прожить больше тысячи лет, полагаясь только на себя, — это школа, от которой не остаётся иллюзий. «Лучше они, чем я» — этот принцип он знал не понаслышке. Ему тоже приходилось делать этот выбор в темноте, под грузом страха и необходимости. Горечь от этих решений всё ещё жила где-то глубоко внутри, приглушённая, но не забытая. Он не гордился этим. Но и не осуждал её. Выживание редко бывает чистым. — У тебя есть я. И я не дам тебе в обиду. — в его сознании прозвучал голос. Низкий, тёплый, почти ласковый. И на миг ему показалось, будто по его волосам провели рукой — тяжёлой, успокаивающей, знакомой. Тем временем Кэтрин просто смотрела на него. Шок, тихий и всепоглощающий, медленно отступал, уступая место чему-то более сложному. Этот человек… понял. Не оправдал, не осудил, а именно понял. Не стал бросать в неё камни, не назвал эгоистичной стервой, хотя она знала, что заслужила и не такие эпитеты. Её руки не были чистыми, и смыть эту кровь было невозможно. Но всё, чего она хотела — просто жить. И он, казалось, видел эту жажду жизни под всеми её слоями цинизма и жестокости. Теперь ей стало ясно, чем он привлёк Майклсонов. Эта способность — не читать мысли, а читать сердца, видеть мотивы, скрытые даже от самого человека. Это был опаснейший дар, редкий и пугающий. Он делал его не просто сильным, а непредсказуемым, потому что он видел те слабости, о которых другие даже не догадывались. Она медленно кивнула, и на её губах, обычно растянутых в вызывающей ухмылке, дрогнула тень настоящей, неуверенной улыбки. Она быстро скрыла её, поднеся бутылку к губам, но её взгляд, когда он снова встретился с глазами Дэнни, был уже другим. Любопытство в нём сменилось уважением, острым и настороженным. — Тебе, знаешь ли, стоило бросить учительствовать и открыть кабинет психолога, — сказала она, и в её голосе снова зазвучала привычная лёгкость, но теперь она была прикрытием, а не сутью. — Собрал бы целое состояние на этих несчастных жителях Мистик-Фоллс. Кажется, у каждого здесь в голове полно тараканов, готовых поплакать в жилетку. Громкая, отрывистая усмешка сорвалась с губ Дэнни, но застыла на полпути, когда его сверхъестественный слух уловил звуки за дверью. Голоса. Один из них — тот самый бархатный, язвительный тембр, который принадлежал Деймону Сальваторе. Кэтрин тоже услышала. Её глаза метнулись к двери, а пальцы разжались, выпуская бутылку бурбона на диван с глухим стуком. Она рванула к выходу, но в двух шагах от цели застыла как вкопанная. Её руки, готовые схватить ручку, повисли в воздухе, дрожа от неподдельных усилий. Внушение Клауса, вбитое в её подсознание, сработало как физический барьер: её тело отказывалось подчиняться, когда дело касалось его прямого приказа — не покидать квартиру. Она стиснула зубы, и на её лице отразилась ярость бессилия. В этот момент в дверь постучали — настойчиво, нетерпеливо. Женский голос, незнакомый Дэнни, позвал Аларика. Ответом было лишь гробовое молчание изнутри. Последовал поток тихих, но отчётливых проклятий, адресованных, судя по всему, Клаусу. Затем голос смолк, и, казалось, взгляд незваной гостьи через дверь упал прямо на Дэнни. Он почувствовал это — немой, вопросительный нажим. С лёгким хмыканьем он кивнул Кэтрин, молча предлагая взять инициативу на себя. Он направился к двери, его рука потянулась к замку. Но в последний момент её запястье было перехвачено. Хватка Кэтрин была неожиданно сильной, почти болезненной. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались изумление и тот же животный запрет, что не давал ей действовать самой. — Прости. — выдохнула она, отпуская его руку, будто та была раскалённым железом. Как только контакт прервался, её собственные мышцы расслабились. Они обменялись понимающим взглядом — ловушка была хитрее, чем казалось. Просто открыть дверь не выйдет. Клаус предусмотрел и это. Они уже собирались отступить, вернуться к своему странному алкогольному перемирию, как снаружи раздался оглушительный треск ломающегося дерева. Дверь дрогнула, затем с скрипом приоткрылась на несколько сантиметров, и, наконец, её распахнули с силой. В проёме, озарённые светом из коридора, стояли Деймон и незнакомая молодая женщина. — Слава богу. — вырвалось у Кэтрин, и в её голосе прозвучало неподдельное, почти искреннее облегчение при виде старшего Сальваторе. — Ух ты! — воскликнула незнакомка, её взгляд с жадным любопытством скользнул по Кэтрин. — Ты была права, она — вылитая Елена! Кэтрин скривилась, на её лице мелькнула тень раздражения от сравнения, но она сдержала привычную колкость, лишь плотнее сжала губы. Деймон попытался шагнуть вперёд, но наткнулся на невидимую стену прямо в дверном проёме. Он отпрянул с легким недоумённым фырканьем. — Я думал, хозяин мёртв. — только и произнёс он, а его пронзительный синий взгляд тут же нашёл Дэнни, стоящего чуть поодаль в тени. — Ого. И ты тут. А я уж думал, Клаус наконец-то прикончил тебя за ненадобностью. — К сожалению, нет. — одновременно ответили Дэнни и Кэтрин. Они обернулись друг к другу, их взгляды встретились, и на миг в глазах обоих мелькнуло одинаковое удивление от этой нелепой синхронности. Уголок губ Дэнни дрогнул. — Что ты здесь делаешь? — уже привычно раздражённо спросила Кэтрин, нацеливаясь на Деймона. — Мы пришли спасти тебя. — ответила за него девушка, её голос звучал искренне, почти наивно. — Нет, дорогая. — поправил её Деймон с той самой язвительной полуулыбкой. — Мы пришли посмотреть, заслуживает ли она спасения. А вот его… — он кивнул в сторону Дэнни, — мы, пожалуй, заберём. Если он не против. — Не выйдет. — вмешался Дэнни, его голос был спокоен, но твёрд. — Клаус внушил ей в голову — не выпускать меня. Если я попытаюсь уйти, её подсознание заставит её действовать. Вплоть до того, чтобы сломать мне что-нибудь. Деймон цыкнул, выражая досаду. Кэтрин же, напротив, позволила себе торжествующую, злобную ухмылку в его сторону. — Что ж. — сказал Деймон, обращаясь уже к ней, и в его тоне зазвучала опасная игривость. — Тогда, надеюсь, ты готова немного побороться. Кэтрин нахмурилась, но в её глазах вспыхнул интерес. — Сопротивляться Алари-Клаусу не сложно. — Деймон замер, его рука скользнула во внутренний карман кожаной куртки и извлекла оттуда маленький стеклянный флакончик с прозрачной жидкостью. Он помахал им перед самым носом Кэтрин, как конфеткой перед ребёнком. — Тем более что ты тренировалась. — Это… — начала Кэтрин, её взгляд прилип к флакону. — Вербена. — закончил за неё Деймон. — Твоё спасение. Кэтрин импульсивно шагнула вперёд, чтобы схватить его, но Деймон ловко отдернул руку за пределы дверного проёма, в зону, куда она не могла ступить. — Эй, отдай! — потребовала она, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не игривая злость, а настоящее, жадное нетерпение. — Сначала ответь на вопрос. — его голос стал тише, но твёрже. — Вы с Изабель обманули нас. Зачем? — Я сомневалась, что вы сможете выстоять против Клауса, так что я позаботилась о себе. — выпалила она, пожимая плечами с показным безразличием. Дэнни лишь слегка кивнул про себя. Он и не ожидал от неё иного. Но в её ответе была какая-то… недоговорённость. — И куда это тебя привело? — мягко спросил Деймон, и его улыбка стала шире, когда он увидел, как её лицо искажает гримаса от осознания полного провала её «гениального» плана. Удовлетворённый реакцией, Деймон наконец протянул флакончик. Кэтрин тут же выхватила его. — Если Клаус узнает, что это было у тебя… — он не закончил, но мысль повисла в воздухе тяжёлым намёком. Кэтрин даже не стала его слушать. Она откупорила флакон и залпом выпила содержимое. Почти сразу же её скривило от резкого, жгучего вкуса, и она закашлялась, хватая ртом воздух. — Ты теперь моя должница. — процедил Деймон, бросая на Кэтрин взгляд, полный обещания будущих неприятностей. — И я тебе это припомню. В наступившей тяжёлой паузе Дэнни почувствовал, как напряжение в комнате снова нарастает, когда Деймон и его подруга покинули квартиру. Он ловко перехватил инициативу. — Знаешь. — начал он, его голос зазвучал нарочито лёгко, почти беззаботно. — Кажется, наша совместная выпивка была прервана несколько преждевременно. И я готов поклясться, что бурбон, — он кивнул на почти пустую бутылку, — далеко не единственное сокровище в баре уважаемого мистера Зальцмана. Так что, возможно… Его предложение, висящее в воздухе, было встречено. Кэтрин, уже приходя в себя от вербены, усмехнулась — на этот раз по-настоящему, с тем самым озорным, предвкушающим блеском в глазах, который видели немногие. И в унисон их взгляды — лукавый и спокойно-заинтересованный — медленно, как по команде, переместились на массивный шкаф в углу комнаты. Тот самый шкаф, где, как они оба подозревали, скрывалось неизвестное количество алкогольных трофеев Аларика Зальцмана. Количество, которое им теперь предстояло с достоинством и тщательностью исследовать. Воздух в комнате внезапно потеплел, сменив тревогу на странное, соучастническое оживление.***
Понимая, что его наряд в стиле хипстер-ретро, покрытый пылью школьного спортзала, больше не годится ни для чего, кроме маскарада неудачника, Дэнни решился на перемены. Он рылся в шкафу Аларика, пока не нашёл что-то простое и незаметное — футболку и джинсы, которые сидели на нём мешковато, подчёркивая его более хрупкое телосложение. Он снял налобную повязку, и его каштановые волосы, освободившись, упали на плечи волнистыми, беспорядочными прядями, смягчая резкие черты лица. Потом началось странное, катарсическое безумие. Под грохочущий рок, несущийся из колонок, они с Кэтрин кружили по гостиной, смеясь так, будто завтра не наступит. В его руке болталась наполовину пустая бутылка виски, в её — такая же. На мгновение он забыл. Забыл о пропавшей Бонни, о хитром Клаусе, о древней тяжести своей сущности. Был только ритм, отдающийся в костях, тепло алкоголя в крови и дикая, освобождающая глупость танца, вышибающая стресс через каждое неловкое движение. Он поймал взгляд Кэтрин — в её глазах тоже горел тот же освобождающий огонь, смешанный с вызовом и странной благодарностью за эту передышку. В углу кухни тем временем росла груда пустых бутылок — немое свидетельство их импровизированного восстания против обстоятельств. Дэнни мысленно пообещал когда-нибудь возместить Аларику все испитой выдержанное виски, если, конечно, учитель истории вообще переживёт этот день. Веселье, хрупкое и громкое, длилось ровно до того момента, когда щелчок ключа в замке прозвучал громче любого музыкального залпа. Дэнни и Кэтрин замерли, как дети, пойманные на месте преступления. Кэтрин первой пришла в себя — её рука, холодная и цепкая, впилась в запястье Дэнни и потащила его к дивану. Они рухнули на него почти одновременно, пытаясь придать своим позам вид невинной, скучающей непринуждённости. Выключить музыку они забыли — да и какой в этом был смысл? Клаус наверняка слышал её, ещё поднимаясь по лестнице. Дверь распахнулась с такой силой, что задрожала стена. На пороге стоял «Аларик», но это был уже не просто охотник в чужом теле. Это был сосуд, переполненный холодной, кипящей яростью. Его лицо было искажено гримасой глубочайшего раздражения, а движения — резкими, неестественными для обычно сдержанного Зальцмана. Он швырнул связку ключей на обеденный стол с таким звоном, что Кэтрин вздрогнула. — Выключите это! — его голос, голос Клауса, прозвучал не как приказ, а как ледяное шипение, перекрывающее музыку. Кэтрин нащупала пульт и нажала кнопку. Грохот сменился оглушительной, звенящей тишиной. Она украдкой посмотрела на лицо «Аларика». — Чего такой хмурый? — спросила она, и в её голосе была смесь наглости и искреннего любопытства. Тот же вопрос витал и в голове Дэнни. Что-то пошло не так. Очень не так. — Это тело уже изжило себя. — проскрипел Клаус, и в его тоне слышалось редкое для него отвращение — не к людям, а к несовершенству инструмента. Он смотрел на свои — чужие — руки, как будто они его предали. Потом его взгляд, тяжёлый и оценивающий, переметнулся на Дэнни. — Привет, дорогой. Не ожидал, что ты очнёшься так скоро. Но это… к лучшему. Мне есть что тебе сказать. Позже. Он говорил с ним почти нежно, но в этой нежности была опасная, собственническая нота. И в этот момент за его спиной послышались шаги. В дверном проёме появился Мэддокс с тяжёлой сумкой в руках, его лицо было бесстрастным, как камень. — Что так долго? — бросил ему Клаус, не оборачиваясь. — У тебя… много багажа. — сухо ответил ведьмак. Вслед за ним в квартиру вошли двое крепких мужчин с массивными чемоданами. И за ними — девушка. Темнокожая, с пронзительным взглядом и улыбкой, которая не касалась её глаз. Она смотрела на Клауса с фамильярностью, граничащей с подобострастием. Дэнни несколько секунд пытался понять, откуда он её знает, и вдруг осенило: Грета. Дочь Джонаса Мартина. Они с Клаусом обменялись несколькими короткими, отрывистыми фразами. Затем в комнату внесли длинный, громоздкий ящик, похожий на гроб, но более современный. Дэнни и Кэтрин переглянулись. Вопрос о содержимом даже не возникал. Они оба знали. Знать — и видеть, как его вносят в комнату, — были разными вещами. У Кэтрин перехватило дыхание. Пока Мэддокс и Грета с холодной эффективностью готовили ритуальное пространство — раскладывали свечи, чертили мелом символы на полу, — два вампира-слуги поставили ящик вертикально. Клаус встал рядом с ним, и на его лице (все ещё лице Аларика) появилось выражение почти религиозного ожидания. Когда всё было готово, ведьмы уселись в центре нарисованного круга. Зажглись свечи. Началось бормотание на латинице — звуки, от которых заходились мурашки по коже даже у Дэнни. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя своей ведьмовской стороне почувствовать процесс. Это было похоже на наблюдение за хирургической операцией в мире духов: он ощутил, как сгусток невероятно древней, тёмной энергии — сама душа Клауса — отделился от изношенной оболочки Аларика и устремился назад, в свою истинную, мощную обитель. В воздухе пахнуло озоном и старыми костями. Пламя свечей на секунду вспыхнуло ослепительно ярко, а затем вернулось к норме. Знак. Успех. Аларик Зальцман, внезапно освобождённый от тысячелетнего паразита в своём сознании, пошатнулся. Его глаза, теперь снова его собственные, с тупым ужасом и растерянностью метались по комнате, выхватывая знакомые лица. — Елена?.. Дэнни?.. — его голос был хриплым, сломанным. Он не успел сказать больше. Его глаза закатились, и тело, истощённое до предела нечеловеческим стрессом, рухнуло на пол с глухим стуком. Никто даже не взглянул в его сторону. Он стал мгновенно неинтересен, как пустая оболочка. Мэддокс подошёл к ящику, повернул его фасадом к комнате и отщёлкнул замки. Дверца отворилась. И он вышел. Не Аларик. Он. Никлаус Майклсон. В своём собственном теле. Высокий, собранный, одетый с небрежной, дорогой элегантностью. Воздух в комнате словно сгустился, стал тяжелее, заряженным чистой, неразбавленной силой и угрозой. Кэтрин замерла, её рука непроизвольно сжала подлокотник дивана. Пятьсот лет бегства, и вот он — воплощённый кошмар, на расстоянии вытянутой руки. Дэнни же, на секунду оторвавшись от зрелища воскресшего первородного, бросил взгляд на тело Аларика. Стойкость духа, необходимая, чтобы пережить такое… Это внушало невольное уважение. — Вот так-то лучше. — произнёс Клаус. Его голос был теперь его собственным — низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой, полным безграничной самоуверенности. Он бросил беглый, равнодушный взгляд на тело у своих ног, а затем его внимание, тяжёлое и притягивающее, как магнит, полностью сосредоточилось на Дэнни. Трибрид не шевелился, не говорил. Он просто смотрел. Молчание было его щитом и его вопросом. Клаус медленно, почти лениво сделал несколько шагов вперёд, пока не оказался прямо перед диваном. Он наклонился, его глаза, теперь такие знакомые и такие чужие, смотрели прямо в зелёные глаза Дэнни. На его губах играла та самая улыбка — озорная, опасная, полная обещаний и угроз. — Только не говори, что не рад меня видеть, любимый. — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, почти мальчишеская радость, странно сочетавшаяся с ледяным блеском в глазах. — Потому что я… очень рад.***
— Гибрид — намного страшнее, чем любой оборотень или вампир. — голос Элайджи был ровным, но в нём звучала древняя, отточенная веками тяжесть. — Природа не вынесла бы такого нарушения баланса, и поэтому ведьмы, которые являются слугами природы, приняли меры, чтобы волчья сторона моего брата стала пассивной, Он закончил свой краткий экскурс в семейную историю, опустив горы кровавых подробностей, бесчисленных жертв и веков безумия, которые стояли за этой сухой констатацией. Елене он рассказал ровно столько, сколько считал необходимым для её понимания угрозы, но не более. Их разговор тонул в тягостных паузах, прерывался её нервными взглядами на телефон. В конце концов, важное дело — или отчаянная попытка передышки — заставило её извиниться и выбежать из дома с обещанием вернуться. Элайджа лишь кивнул, его выражение лица говорило: «Это не имеет значения, пока ты выполняешь свою часть». Оставшись один в тишине дома Дэнни, который пах кофе, старыми книгами и чуждым ему спокойствием, Элайджа погрузился в размышления. Новости, принесённые Еленой, складывались в тревожную мозаику. Клаус, вселившийся в тело заурядного учителя истории, проник в сердце их иллюзорной безопасности — школу. Спланировал и почти осуществил самоубийственную провокацию против ведьмы Беннет. И похитил Дэнни. Последний факт вызывал в нём не панику, а холодную, уверенную ярость. Он знал Клауса. Знал его извращённое, болезненное чувство собственности, которое тот называл любовью. Клаус не причинит Дэнни физического вреда — по крайней мере, не смертельного. Однако эта «любовь» никогда не мешала ему веками держать в гробах собственных братьев и сестру, но Дэнни… Дэнни был другим. Он был хрупким. Смертным. Его могла забрать не только насильственная смерть, но и тихое, неотвратимое шествие времени — старость. Мысль о ней, о возможности потерять Дэнни просто потому, что тот осмелится постареть, вызывала в Элайдже волну тёмного, иррационального страха. Он вспомнил разговор два века назад. Четверо из них — без отчуждённого Финна — сидели в полутьме одного из своих временных убежищ и обсуждали невозможное: что делать, когда они найдут Дэнни? Главным камнем преткновения была его смертность. Голосование было быстрым и безоговорочным. Три голоса — Клаус, Кол, Ребекка — были за обращение. Немедленное, неоспоримое, даже если придётся действовать против его воли. «Мы не можем позволить ему просто уйти». — говорила Ребекка, и в её глазах светилась почти детская паника. «Он наш». — вторил ей Кол. Клаус молчал, но его молчание было красноречивее любых слов — в нём читалось согласие, подкреплённое железной волей. Лишь один голос — его собственный — был против. «Мы не имеем права, — говорил он тогда, и его слова повисли в тяжёлом воздухе. — Это будет величайшим предательством из всех возможных». Он видел недовольство в глазах родных, почти чувствовал жар их возмущения. Но в глубине, в самой потаённой, тёмной части его существа, которую он тысячу лет держал в железных оковах дисциплины и чести, что-то шевелилось. Тихое, эгоистичное, чудовищное желание, шептавшее: «Забери его. Сделай его своим. Навсегда». Он заглушал этот голос каждый раз, когда он возникал, но полностью избавиться от него так и не смог. Прошёл час. Елена, к его удивлению, вернулась, как и обещала. Она вошла, и её первый вопрос, заданный без предисловий, был прямым и точным: в чём суть проклятия Клауса? И Элайджа, отбросив последние сантименты, рассказал ей жестокую правду: об измене их матери, оборотне-любовнике, и о тайне, которая века отравляла их семью, пока не вырвалась наружу вместе с первым превращением Клауса. — Так кто же он? Вампир? Или оборотень? — спросила Елена, её ум пытался ухватиться за чёткие категории в мире, где их не существовало. — Он — гибрид. И то, и другое. — пояснил Элайджа. — Это проклятие хочет снять Клаус? — Он хочет активировать свою волчью сущность. Если получится, Клаус породит свой собственный вид. Создаст свою расу. Тем самым подвергая опасности как вампиров, так и оборотней. — Но ты… ты помогал ему. — тихо напомнила Елена, и в её голосе прозвучало не столько обвинение, сколько попытка понять. — Помогал. — подтвердил Элайджа, и его голос стал тише, холоднее. — Потому что любил его. Но всё изменилось. Теперь он должен умереть. Он сказал это с ледяной окончательностью, стараясь не замечать, как что-то болезненно сжимается у него внутри при этих словах. — Мы все хотим одного. Смерти Клауса. — согласилась Елена, её голос был твёрд. — Оборотень, раненый серебром, излечивается. Первородного нельзя убить ничем, кроме пепла белого дуба на серебряном клинке. Но клинок не подействует. — объяснил Элайджа, рисуя перед ней картину почти невозможной задачи. — Значит, его нельзя убить? — в голосе Елены прозвучало отчаяние. — Есть только один способ убить сверхъестественное существо. Только руками служителей природы. — Ведьмы. — догадалась Елена. — Если накопит достаточно энергии. Но это убьет их. — Проклятье должно быть снято в полнолуние, когда Клаус перевоплощается. В это время он наиболее уязвим. Достаточно сильная ведьма может убить Клауса. — подтвердил Элайджа. Елена задумалась, её лицо отражало внутреннюю борьбу. Наконец, она выдохнула: — Что, если я скажу… что знаю ведьму, у которой достаточно силы? Элайджа посмотрел на неё оценивающе. Затем, словно делая последнюю, огромную уступку, он произнёс: — Тогда я скажу, что ты должна знать ещё кое-что. Есть способ спасти жизнь двойника после жертвоприношения. В его памяти всплыли события 1492 года — отчаянная хитрость, побег Катерины. Урок, оплаченный кровью. — Ты нашёл способ? — спросила Елена, и в её глазах вспыхнула слабая искра надежды. — Да, Елена. Нашёл. — его голос звучал почти с сожалением. — Но, к сожалению, Катерина попыталась сделать всё сама. Ты уже знаешь, чем все закончилось Он подошёл к вешалке, снял с неё куртку Елены и протянул ей. Девушка взяла её, не отрывая от него взгляда. — Ты был влюблён в неё? — спросила она внезапно, и вопрос прозвучал скорее как утверждение. Элайджа на мгновение задержал взгляд на её лице — на этом роковом, знакомом до боли лице. — Это была распространённая ошибка. — сказал он ровно, отводя глаза. — И я не намерен повторять её. Он взял свой собственный пиджак, безупречный и тёмный, как его настроение. Без лишних слов они вышли из дома Дэнни в прохладный вечерний воздух Мистик-Фоллс. Сесть в машину Елены было ещё одним шагом через порог, который он давно поклялся не переступать. Дорога к пансионату Сальваторе лежала впереди. Там его ждали не только обсуждения планов и обмен информацией. Там его ждали извинения — те самые, что он намерен был потребовать за предательство, оплаченное серебром в груди.
