Симфония Равновесия: Хаос и Порядок

      «Надежда. Надежда не умирает никогда. Это не конец. Возможно, конец главы и начало чего-то нового, чего-то лучшего.»

      

      Джуно Доусон. Доктор Кто: Великий Доктор

***

      421 год н.э. Спустя неделю после рождения Алого Трибрида.       Воздух в хижине был густым и тяжелым, пах железом, кровью и страхом.       — Мне кажется, я теряю рассудок, Андреас. — голос Калисы сорвался на шепот, в нем плескалась настоящая, животная тоска. Ее лицо, обычно столь прекрасное и гордое, было бледным и осунувшимся, а в широко распахнутых зеленых глазах плясали отсветы настоящей паники. — Я чувствую его взгляд… не глазами, а каждой клеточкой своего тела. Он словно пронизывает меня насквозь, и я ощущаю его всей своей магией, как будто ещё секунда — и он возьмет контроль над телом Дэнни и испепелит меня. Это не прекращается уже неделю. Ни на миг.       Сдавленно вздохнув, она провела ладонью по влажному лбу, оставив на коже легкий розоватый след. Ее движения были резкими, почти судорожными, когда она заправляла выбившиеся пряди волос за спину. Она стояла у грубого деревянного стола, сжимая в руке тяжелый тесак из чистого железа, и с пугающим, механическим хладнокровием разделывала тушу свиньи — добычу мужа, полученную в той самой отчаянной охоте, что Андреас устроил, тщетно пытаясь отвлечь семью от кошмара. Ее изящные, но сильные руки, залитые по локоть темной, почти остывшей кровью, не дрогнули ни разу. Внутренности с глухим шлепком падали в подставленную кадку. Но взгляд ее был пустым и отсутствующим, будто все ее существо было не здесь, а в том темном углу сознания, где затаился Хтон.       — Он следит за каждым моим шагом. — прошептала она, и в ее голосе послышался надлом. — Стоит мне только приблизиться к Дэнни, как я чувствую… его ярость. Она обжигает изнутри.       Андреас стоял рядом, могучие руки скрещены на широкой груди. Его голубые глаза, обычно спокойные и ясные, были полны безмолвной тревоги. Он впивался взглядом в изможденное лицо жены, отмечая землистый оттенок ее кожи и глубокие тени под глазами. Его собственное лицо, обычно суровое, сейчас выдавало целую бурю чувств: внутреннюю борьбу, беспомощность и подавленную боль. Брови были сведены в жесткую складку, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Он видел, как Калиса бессвязно шептала что-то себе под нос, ее движения были отрывистыми, будто куклы-марионетки. А пекущая боль от метки Уробороса на плече, раскалившейся докрасна с тех пор, как их сын стал тем, чем стал, была постоянным, мучительным напоминанием о цене их отчаянного поступка.       — Хтон ещё не объявил о себе? — спросил Андреас, стараясь придать своему низкому голосу твердость, но в нем все равно проскользнула трещина беспокойства. — Он так ничего и не сказал с того момента?       — Нет. — Калиса резко встряхнула головой, и в этом движении была горькая безысходность. Она с глухим хрустом отделила позвоночник свиньи и с силой швырнула его на пол. Лишь затем, выдохнув, продолжила, и ее голос звучал плоским, опустошенным эхом. — Он молчит. Намеренно. Сначала… сначала я даже подумала, что он исчез. Я позволила себе надеяться, Андреас. Я так отчаянно хотела в это верить. Но каждый раз, когда я осмеливаюсь выдохнуть, он словно насмехается надо мной, оставляя после себя едва уловимый, ядовитый след магии хаоса, а затем снова уходит в тень.       На ее губах дрогнула уродливая пародия на улыбку, когда она представила себе холодное, гневное лицо своего прародителя. Пальцы так сильно сжали рукоять тесака, что костяшки побелели. Она провела тыльной стороной окровавленной ладони по щеке, оставив на бледной коже алый мазок, но не придала этому ни малейшего значения. Собравшись с духом, она обернулась и встретилась взглядом с Андреасом. Его молчаливый, полный боли взгляд был красноречивее любых слов.       — Как он, Андреас? — голос Калисы был хриплым, выжженным до пепла. Она чувствовала, как последние силы покидают ее, оставляя лишь хрупкую оболочку.       Когда суровые черты лица ее мужа исказились от неподдельной печали, а затем он медленно, тяжело покачал головой, в ее груди похолодело. Хороших новостей не будет.       — Плохо. — прозвучало тихо, и в этом слове был весь их общий ужас. — Я бы сказал, даже ужасно. Он держится, пытается казаться сильным. Но я чувствую, как жажда пожирает его изнутри. Вчера… вчера я еле удержал его, когда он попытался броситься на соседей. Он стал сильнее, Калиса. Гораздо сильнее. Все животные в округе, даже крупные кабаны… охотники находят их полностью обескровленными. Со следами укусов.       Слова мужа повисли в воздухе, словно приговор. Калиса какое-то время смотрела на него пустым, невидящим взглядом, будто не в силах осознать услышанное. Потом из ее горла вырвался короткий, нервный, почти истерический смешок. Тесак с грохотом упал на пол. Она отшатнулась от стола, обеими руками вцепилась в свои волосы и, тяжело дыша, согнулась пополам. Ее плечи болезненно вздрагивали в беззвучных, выматывающих рыданиях, а все тело раскачивалось в такт шепоту, полному саморазрушения и отчаяния.       — Боже, что я наделала… Я просто… просто хотела спасти нашего мальчика. Я знала, что это не спасет его от судьбы, но я так отчаянно надеялась, что он успеет познать любовь, увидеть солнце, стать счастливым! — ее голос срывался на высоких нотах, задыхался от слез. — Но я совершила ошибку в заклинании. Такую мелочь… такую ничтожную, роковую мелочь! Оно должно было даровать ему вечную жизнь, а не превратить в монстра, одержимого жаждой крови!       Она замолчала, потом добавила почти беззвучно, безнадежно качая головой:       — Я боюсь даже думать, что скажут другие хранители. Демосфен… он меня уничтожит. И его сын… невинный мальчик тоже пострадает из-за меня. Из-за моей слепой материнской любви.       Андреас не стал ничего говорить. Он молча подошел, обнял ее сжавшееся от рыданий тело и прижал к своей широкой, надежной груди, давая ей укрыться от бури. Он чувствовал, как она вся дрожит, и его собственное сердце разрывалось от боли и ярости — ярости на себя, на ситуацию, на несправедливость мира. Но он сжал все это внутри, став для нее скалой, опорой. Они были вместе в этом аду. И только вместе могли найти из него выход.       Спустя несколько долгих минут Калиса медленно подняла голову. Ее заплаканные глаза, красные и опухшие, встретились с его взглядом, полным тревоги и любви. В ее собственном взгляде читалась целая вселенная сомнений, страха и неуверенности. Но под всем этим тлела искра отчаянной, материнской решимости.       — Андреас… — ее голос был тихим, но в нем уже не было истерики, лишь хрупкая, но несгибаемая сталь. — Я не могу позволить Дэнни остаться одному. Раньше я хоть как-то могла сдерживать его состояние, но когда меня не станет… он останется один на один с Ним.       — И что ты предлагаешь, дорогая? — мягко спросил Андреас, его большой палец нежно стер с ее щеки следы слез и каплю засохшей крови.       Вместо ответа Калиса резко, почти порывисто высвободилась из его объятий. В ее движениях сквозила лихорадочная решимость, смешанная с отчаянием. Она поспешила к старому, покрытому резьбой сундуку, что стоял в углу, храня не только травы и зелья, но и самые мрачные ее секреты.       Присев на корточки, она откинула тяжелую крышку и начала без разбора отбрасывать в стороны свертки с травами, пузырьки с зельями и пыльные свитки. Ее движения были резкими, нервными, словно ею двигала неведомая сила. Андреас наблюдал за этим беспорядком с нарастающим недоумением и тревогой, не в силах понять, что могло вызвать такую спешку. Через несколько мгновений ее пальцы наткнулись на что-то твердое и прохладное, скрытое на самом дне под слоем забытых реликвий. С тихим, сдавленным вздохом облегчения она извлекла небольшую, ничем не примечательную деревянную шкатулку.       Поднявшись, Калиса замерла на мгновение, ее взгляд упал на магическую руну, мерцавшую на крышке тусклым, зловещим светом. Она глубоко вздохнула, пытаясь заглушить внутренний голос, кричавший о предостережении. В ее глазах читалась борьба: страх перед тем, что она собиралась сделать, и отчаянная надежда, что это — единственный выход. Легким, но решительным движением она стерла печать, и руна погасла с тихим шипением. Медленно, будто отворяя врата в иной мир, она приоткрыла крышку.       Андреас, подкравшись сзади, заглянул через ее плечо, и его глаза расширились от ужаса и неверия. Дыхание захватило, сердце замерло на мгновение. Он смотрел на жену не как на любящую супругу, а как на незнакомку, хранившую в своем доме саму погибель.       — Калиса… — его голос был хриплым шепотом, полным леденящего душу страха. — Только не говори мне, что ты действительно намерена воспользоваться этим?       Она обернулась к нему, и на ее усталом лице промелькнула слабая, почти призрачная улыбка, в которой читалась и вина, и неизбежность. Затем ее пальцы сомкнулись вокруг маленького круглого предмета, напоминавшего застывшую каплю крови. Он был холодным и пульсировал едва уловимой, зловещей вибрацией, обещая невероятную силу и неся невообразимое разрушение.       — Да… — прошептала она, и в ее голосе звучала тяжесть двадцати лет молчания. — Тот самый Нексус Ворти, рожденный двадцать лет назад вместе с Творцом Конца. Он принес ужасающие разрушения, пробудил каждого мага на земле от этой… магической волны.       Андреас сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели. Воспоминания нахлынули на него темной, кровавой лавиной: небо, окрасившееся в багровые тона, падающие замертво птицы, дикие вопли освобождающихся из многовековых заточений существ. И его собственная, горькая расплата за невнимательность — возвращение демона его рода, унесшего самое дорогое. Его рука сама потянулась к плечу, к шраму-напоминанию в виде Уробороса, который пылал на его коже жгучим стыдом.       — Но зачем? — вырвалось у него, в глазах мелькала искра надежды. — Почему не использовать Нексус, вызванный обращением Дэнни? Он свежее, его сила должна быть…       — Нет! — резко перебила его Калиса, сжимая кровавый шарик так, что тому казалось, вот-вот хрустнут кости. — Уже слишком поздно. Этот Нексус, как и первый, был ценой. Ценой за существование Дэнни. Равновесие было восстановлено… уничтожением. Дриады, гномы, драконы… все, кто был слабее этого катаклизма, стерты. Не просто убиты, Андреас. Их не было. Люди забыли о них, как забывают сон. Остались лишь мы, оборотни, ведьмы и пустые сказки.       Она замолчала, чувствуя, как по телу пробегает нервная дрожь. Несколько дней она наблюдала за Дэнни, и ужасная догадка кристаллизовалась в уверенность: он не помнил. Хтон, словно зловещий паук в паутине реальности, выкорчевал из его памяти целые пласты существования.       — Я намерена применить на себе то же заклинание, что и на Дэнни. — голос Калисы стал твердым, в нем зазвучала стальная решимость. — Но луна не будет полной еще долго, а двойники не дадут свою кровь дважды. Времени у нас нет, Андреас. Его нет у меня.       Волнение и священный трепет сковали ее. Она замерла, прижимая пульсирующий артефакт к груди, словно сердце. Ее зеленые глаза, полные мольбы и страха, встретились с голубыми глазами мужа. В этот миг она чувствовала себя такой же обнаженной и уязвимой, как в тот день, когда открыла ему свою истинную сущность.       — Я понимаю, что прошу невозможного, но… я не могу сделать это одна. — ее голос дрогнул. Она сделала шаг вперед, сократив расстояние между ними, и медленно, с почти ритуальной торжественностью, протянула руку, раскрывая ладонь с кровавой сферой. — Это может стоить нам всего. Нашей сущности, нашей любви, нашего будущего. Я не могу предсказать, во что мы превратимся. Поэтому я спрашиваю тебя, Андреас… Готов ли ты последовать за мной в эту тьму, даже если это означает навсегда отказаться от того, кем ты был?       Ее рука не дрогнула, но в глубине глаз плескался немой ужас перед его возможным отказом. Она доверяла ему самое сокровенное — свою душу, свою тьму и свою надежду.       Секунды тянулись, как века. Каждый удар сердца был громким эхом в тишине комнаты. И тогда уголки губ Андреаса тронула легкая, почти невесомая улыбка. Калиса выдохнула, сама не зная, что сдерживала дыхание.       Он протянул свою большую, мозолистую руку и накрыл ее ладонь своей, их пальцы сплелись в крепком, нерушимом замке. Второй рукой он обвил ее талию, притягивая к себе так крепко, словно хотел защитить от всего мира.       — Почему ты спрашиваешь, дорогая? — его голос прозвучал тихим, хриплым шепотом у самого ее уха. Он нежно гладил ее костяшки пальцев большим пальцем. — Мне казалось, за двадцать лет ты должна была понять. Я последую за тобой и Дэнни хоть в самую губительную бездну. Оставить вас одних — значит обречь мироздание на хаос. И раз уж мы его, судя по всему, уже не раз обрекали… то пусть уж мы будем вместе.       Услышав его слова, Калиса не сдержала счастливой, сияющей улыбки, в которой растворились все ее страхи. Она обвила его шею руками и притянула к себе в поцелуе, полном безмерной благодарности, любви и обещания, которое было сильнее смерти.       Теперь оставалось самое главное — совершить невозможное и обратить их обоих в бессмертных.

***

      2011 год. Мистик Фоллс.       Тишина была самой жуткой из всех, что он когда-либо слышал. Город лежал в оцепенении, усыпанный телами, застывшими в самых обыденных позах — будто сама жизнь была внезапно выключена, как свет. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным зловещей магией, от которой звенело в ушах и сжималось сердце.       Среди этого леденящего душу безмолвия, в самом центре Мистик-Фоллс, алело одно-единственное пятно. Женщина в красном плаще лежала ничком на холодном асфальте, не двигаясь. Спустя несколько секунд по ее телу прошел судорожный вздох, и она с трудом приоткрыла глаза. Зрачки, цвета ядовито-зеленого изумруда, медленно фокусировались, впитывая кошмарную картину вокруг.       С хриплым, прерывистым стоном Калиса оттолкнулась от земли и поднялась на ноги, отряхивая с плаща пыль и мелкие камешки. Ее движения были медленными, будто сквозь воду, а в груди клокотала смесь тошноты и леденящего ужаса. Она была окружена живыми, но безжизненными телами. Их слабые, едва уловимые сердцебиения звучали в ее ушах навязчивым, тревожным шёпотом — ритмом угасающей жизни. Она понимала: чем дольше это демоническое поле будет окутывать город, тем тоньше станет грань, отделяющая эти души от вечного плена у демона хаоса.       Ее взгляд, полный тревоги, скользнул по багровому небу, упираясь в мерцающие руны на невидимой стене барьера. Они пылали запретом, перекрывая доступ к магии для любой ведьмы в городе. Инстинктивно Калиса взглянула на свои дрожащие пальцы — и с облегчением, смешанным со страхом, увидела, как по ним пробежали знакомые искры темной энергии. Хтон, по какой-то своей прихоти, пощадил своих последователей. Пока что.       Как будто сама мысль о нем привлекла его внимание, до нее донесся звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был нечеловеческий, садистский хохот, за которым последовал пронзительный, разрывающий душу женский крик, полный такой невыносимой боли, что Калису передернуло. Грохот рушащихся зданий, лязг и скрежет металла — что-то колоссальное и беспощадное крушило все на своем пути. Из стороны, где должен был быть дом Сальваторе, взметнулись в небо черные, как сама ночь, цепи. Одна из них, словно хлыст, схватила трепещущее тело девушки и с чудовищной силой ударила его о землю. Калиса ясно услышала отвратительный, влажный хруст ломающихся костей.       — Вот дьявол… — вырвался у нее сдавленный шепот. Леденящий страх сковал ее на мгновение, сжав горло. Она, ведьма хаоса, рожденная от его воли, думала, что знает своего создателя. Их встречи в сознании Дэнни были игрой в тени, намеком на истинную мощь. Но это… это было иным. Хтон никогда не являл своего истинного, всесокрушающего лика. Теперь же она видела бога разрушения во всей его ужасающей, безумной красе — демона, для которого мироздание было лишь хрупкой игрушкой, готовой быть разорванной в клочья.       Внезапно ее мысли прервал новый звук — мощный взмах крыльев, наполненный силой и светом. Он был таким чуждым для этого места тьмы. Воздух дрогнул, и рядом, бесшумно коснувшись асфальта, приземлился мужчина. Его огромные крылья, объятые чистым, пылающим пламенем, обратились в золотистый пепел, растворившись в мгновение ока.       Мудрец поднял голову, и его взгляд, полный тревоги и смятения, встретился с ее глазами. В них мелькнуло недоумение и узнавание.       — Калиса Скарлет… — произнес он медленно, осторожно приближаясь. Каждый его шаг был выверен, будто он шел по тонкому льду. — Коллега моего отца по сохранению равновесия.       — Азриэль Нельсон. Коллега моего сына по сохранению равновесия. — парировала Калиса, ее голос был ровным, но в его глубине таилась стальная напряженность. Она скрестила руки на груди, принимая защитную позу. — И что привело тебя в самое пекло, младший мудрец порядка? Я думала, ты благоразумно ретировался в Новый Орлеан.       — Я был на полпути, когда… наша связь с Дэнни оборвалась. Резко. Как будто перерезали нить. — Азриэль с трудом подбирал слова, его взгляд беспокойно скользил по окружающему кошмару. — Он не отвечал. Я почувствовал, что что-то не так. А когда добрался до города… увидел это. Пришлось пробивать барьер, окутав себя всем светом, что у меня был. — Он жестом указал на свое тело, с которого еще не до конца сошло золотистое свечение, а затем его взгляд с ужасом устремился туда, где клубилась тьма и слышались звуки расправы. — Это… это Он? Хтон?       — Тихо! — ее шепот был резким, как удар кинжалом, в нем звенела неподдельная паника. Она сделала предостерегающий жест рукой. — Не произноси Его имя так легкомысленно. Он слышит каждую нашу мысль, каждый вздох. Скажешь что-то лишнее — и Его внимание обратится на нас. — Калиса тяжело вздохнула, почувствовав на себе мимолетный, пронизывающий насквозь взгляд незримого существа. Он скользнул по ней, как ледяной ветер, и снова вернулся к своей жертве. — Хоуп сумела досадить Ему так, как не удавалось никому. И ее страданий Ему мало. Нас Он, возможно, и пощадит, но вот помучить… с наслаждением.       С этими словами она резко развернулась, готовясь уйти в противоположном направлении.       — Ты зря вернулся. Беги, пока можешь.       — Разве мы не должны помочь ей? Он же ее убьет! — в голосе Азриэля слышалась отчаянная жалость. Он невольно ахнул, когда волна чужой боли — острой, разрывающей — накрыла его через эмпатическую связь. Это было настолько невыносимо, что он едва устоял на ногах.       — Вдвоем? Против Бога Хаоса в его истинной форме? — она бросила на него взгляд, полный ледяного презрения и усталой горечи. Ее кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Твой отец, должно быть, учил тебя, что против Конца бессмысленно сражаться. Во всем этом мироздании есть лишь один, кто может хоть как-то повлиять на Хтона. Но проблема в том, что Он охраняет его пуще зеницы ока и доступа к нему нам не даст.       — Творец Конца? — Азриэль прошептал с благоговейным ужасом, в его глазах вспыхнуло понимание, а затем — леденящая душу догадка. Он посмотрел на Калису, и его взгляд наполнился безмерной печалью и состраданием. — Так значит, Дэнни… Ваш сын…       — Заткнись! — ее голос прозвучал как шипение разъяренной змеи. Она обернулась, и ее алые глаза пылали такой первобытной яростью, что Азриэль инстинктивно отступил на шаг. — Произнесешь это вслух — и я вырву твое горло своими клыками, невзирая на то, чей ты сын. Понял? — ее губы искривились в оскале. — У меня нет ни времени, ни желания ворошить это. Я обещала не дать Хоуп умирать в одиночестве и страхе. Я не говорила, что буду спасать ее.       — Что… что ты имеешь в виду? — растерянно спросил Азриэль.       Когда их взгляды встретились снова, он почувствовал, как по спине пробежал холодок. В ее глазах не было ни капли сочувствия, лишь бездонная, леденящая пустота и тяжесть прожитых веков.       — Мир этой девочки мертв. Уничтожен. Стерт в пыль. Все, кого она любила, исчезли. И знаешь почему? — голос Калисы стал низким, металлическим, каждый звук в нем был отточен, как лезвие. — Из-за одной-единственной смерти, что породила Хтона в ее мире. Смерти моего сына. — В этих словах звучала такая глубинная, неизбывная скорбь, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился. — Судя по тому, в каком состоянии я ее застала, тот Дэнни умер нелегкой смертью. А когда это происходит, Хтон вымещает свою ярость на всем мироздании. И Ему плевать, виновны ли эти души. Он уничтожит всех. Без сожалений.       Легкий ветерок шевельнул полы ее алого плаща, и в этот момент Азриэль увидел ее истинную суть — не просто матери, не просто ведьмы, но вестницы хаоса, чье предназначение — нести разрушение.       — Возвращаться ей некуда. Для нее нет надежды. Даже если Хтон вдруг устанет от ее мучений, само Равновесие не простит ей содеянного. Она нарушила главный закон. Ее ждет небытие. Забвение. Точка. — Губы Калисы искривились в горькой, безрадостной усмешке. — Называй меня безжалостной сукой, но поверь, ей было бы легче, если бы Хтон убил ее там, в ее времени. По крайней мере, ей не пришлось бы сейчас расплачиваться за все, что она изменила в нашем.       Азриэль слушал, и, несмотря на свою внутреннюю огненную природу, он почувствовал, как его бросает в леденящий озноб. Он не сдержался и тихо, с горьким сожалением, прошептал:       — У вас поистине ледяное сердце, мисс Скарлет.       — Возможно. — она усмехнулась, и в этом звуке не было ни радости, ни обиды, лишь пустота. Ее даже не задела эта оценка — она приняла ее как данность. Тысяча лет и проклятие вампиризма сделали свое дело. — Но сейчас это не имеет значения. Я собираюсь найти своего мужа, которого Хтон похитил. А затем… Что ж. Можешь помолиться своей создательнице Аглае, чтобы Хоуп Майклсон продержалась до того, как я попытаюсь достучаться до Дэнни. Иди со мной или останься — решай сам, мудрец порядка. Чао!       С этими словами на ее губах промелькнула быстрая, почти безумная ухмылка. Она щелкнула пальцами — и будто растворилась в самом воздухе, исчезнув без следа.       Азриэль остался стоять один, его взгляд застыл на пустом месте. Затем он снова посмотрел в сторону дома Сальваторе, откуда доносились звуки продолжающейся пытки. Его эмпатия снова содрогнулась от волны чужого страдания. На мгновение ему показалось, что сама тьма смотрит на него, выжидающе, с любопытством наблюдая, какой выбор он сделает.       Стиснув зубы и сжав дрожащие кулаки, Азриэль почувствовал всю свою беспомощность перед лицом абсолютного хаоса. Но остаться здесь, в эпицентре этого кошмара, он не мог. С тихим вздохом, в котором смешались отчаяние и решимость, он развернулся. За его спиной вспыхнули и развернулись огненные крылья, и с мощным взмахом он взмыл в воздух, устремляясь по магическому следу, что оставила после себя Алая Ведьма.

***

      В это же самое время демон Хтон, наблюдая, как феникс улетает прочь, сверкая пылающими крыльями на фоне багрового неба, не смог сдержать тихого, похожего на скрежет смешка. Его алые глаза, лишенные всякой теплоты, следили за удаляющейся фигурой с холодным любопытством. Стоило ожидать, что, потеряв связь со своей алой ведьмой, мудрец порядка проявит беспокойство и явится сюда. Его появление было так же предсказуемо, как восход солнца после ночи.       Речь Калисы вызвала у уничтожителя человечества неподдельный, мрачный восторг. Его губы искривились в жестоком оскале, больше напоминавшем оскал голодного хищника. Как и всегда, его дочери хаоса понимали его опасность лучше, чем кто-либо на этой планете. Калиса имела с ним дело годами и прекрасно знала, что переходить ему дорогу — значит обречь себя на участь куда более страшную, чем простая смерть.       Однако сейчас было не время размышлять об этом.       Мысль промелькнула и исчезла, а его пронизывающий, тяжёлый взгляд вновь упал на неподвижную, обессиленную фигуру девушки. Хоуп, чье тело было сковано черными, пульсирующими темной энергией оковами, едва дышала. Цепи впивались в ее плоть с такой невероятной силой, что на бледной коже оставались не просто синяки, а глубокие, кровоточащие борозды. Магия хаоса, исходившая от оков, прожигала ее плодь, оставляя на ней дымящиеся, обугленные отметины, каждая из которых причиняла невыносимую, изощренную боль, словно раскаленные иглы впивались в нервные окончания.       Наблюдая за ней, пытаясь определить, не ускользнула ли ее душа в небытие, Хтон сжал кулак. В ответ цепи с громким, металлическим скрежетом сомкнулись еще туже. Раздался отвратительный, влажный хруст — это не выдержали и сломались едва уцелевшие ребра. От непередаваемой агонии Хоуп издала душераздирающий вопль, в котором смешались физическая боль и надлом духа. Ей казалось, что еще немного — и ее тело просто разорвет на клочки.       — Эй, эй. Жива еще что ли? — раздался голос демона, пропитанный скукой и ледяным равнодушием. — Ты собираешься сдохнуть уже или нет?       Услышав это, Хоуп с нечеловеческим усилием подняла голову. Оковы на ее шее слегка ослабли, позволив ей сделать хриплый, прерывистый вдох. Но воздух был отравлен ядовитой магией хаоса и обжигал легкие изнутри.       — Отвечай на вопрос. — потребовал Хтон, и в его голосе зазвучало нетерпение и раздражение, подобное надвигающейся грозе.       Хоуп молчала, стиснув зубы. Это молчание, эта последняя крупица сопротивления, раздражало Хтона пуще всего. Он небрежно махнул рукой, и оковы, сковывавшие Хоуп, резко дернулись, отшвырнув ее истощенное тело на окраину города. Она летела, как пустая оболочка, с ужасающей силой пробивая на своем пути каменные стены и ломая вековые деревья. Ее душераздирающий крик, полный невыносимой агонии, резал воздух.       Казалось, эти мучения должны были вывести ее из строя, даровать блаженство небытия хотя бы на мгновение. Но Хтон, словно искусный палач, влиял на ее сознание, не давая ему отключиться. Напротив, он до предела обострил ее чувства, превратив каждое мгновение боли в вечность страдания. Она чувствовала каждый перелом, каждый разрыв связок, каждый ожог с такой ясностью, что это сводило с ума.       Едва эта пытка на мгновение прекратилась, Хтон притянул ее израненное тело обратно, подняв высоко в воздух. Цепи вновь впились в ее руки и ноги, а ошейник на шее сдавил горло, острием упираясь в сонную артерию, угрожая в любой миг пронзить ее.       — Жалкое зрелище. — прошипел Хтон, его голос был полон презрения. — Неужели за столько времени ты совсем потеряла дух воина?       Он протянул руку и грубо схватил ее за волосы, намотав пряди на свои пальцы, и с силой притянул ее голову к себе. Их взгляды встретились. Он смотрел на нее с холодной ненавистью, а она чувствовала его зловещее, горячее дыхание на своем лице, и по ее телу пробежала ледяная дрожь первобытного страха.       — Хоуп Андреа Майклсон. Возраст: 10000 лет. Дочь Клауса Майклсона и Андреи Лабонэр. Вид: Трибрид. Происхождение: Прошлая Земля. Статус: уничтожена. — перечислил он с ледяным безразличием, не отрывая от нее своего пронизывающего взгляда. Затем его голос изменился, став громким и грозным, подобно гласу судьи, вершащего приговор. — А также нарушительница равновесия. Ты обвиняешься в нарушении вселенского закона, вмешавшись в священную линию времени. Изменив временной поток и бросив вышек естественному Концу, ты поставила под угрозу само существование мироздания.       — Что… Что ты имеешь в виду? — прохрипела Хоуп, ее голос был слабым и дрожащим. Каждой клеткой своего тела она ощущала, как гнев демона по отношению к ней растет с каждой секундой.       Услышав ее недоуменный вопрос, Хтон на мгновение замолк, а затем раздался его гневный, полный отвращения шипень:       — Ты еще не поняла?       Его голос теперь был пропитан нескрываемым презрением.       — Ты хоть понимаешь, что натворила? Думала, спасешь планету от меня? Одолеешь злого демона, и все станет хорошо? Мир и покой? — он усмехнулся, и в этом звуке не было ничего человеческого. — Вот тут ты знатно просчиталась, девчонка. Независимо от того, как упорно человечество будет пытаться отсрочить неизбежное, Концу все равно наступит.       Цепи, окутывающие тело Хоуп, мгновенно ослабли. Но не успела она даже понять этого, как демон с размаху, тыльной стороной ладони с невероятной силой ударил ее по лицу. Мощь этого удара была такова, что ее отбросило на землю с оглушительным грохотом. Пыль поднялась столбом, а боль, пронзившая ее тело, была столь острой, что в глазах потемнело.       Дрожа от боли, чувствуя, как каждое не сросшееся ребро, каждый перелом отзываются жгучей агонией, Хоуп подняла свой измученный взгляд. Перед ней, паря в воздухе и скрестив ноги, сидел Хтон. Он наблюдал за ней с надменным, торжествующим выражением, с наслаждением впитывая страх и отчаяние, отразившиеся в ее глазах.       — Помнишь Маливора, своего старого друга? Ту жижу грязи, уничтожить которую было твоим предназначением? А может быть, тех, кого он поглотил? Единорога, дриаду, дракона? — перечислил он, и на его бледных губах зазмеилась жестокая ухмылка. — Интересно, что с ними стало?       Не дав ей и возможности вымолвить слово, Хтон продолжил:       — Ах, точно, они же все сдохли. А без сверхъестественных существ нет причин для создания Маливора. Что ведет к тому, что твое предназначение больше не имеет значения. — усмехнулся Бог Хаоса. Его глаза сверкали злорадством. — Интересно, что это будет значить для твоего двойника из этого времени? Как сильно изменится ее жизнь?       Хтон указал пальцем на Хоуп, а затем медленно перевел его на себя, ткнув в собственную грудь, где под его контролем билось сердце Дэнни. Оно билось слабо, почти призрачно, словно сам мальчик балансировал на грани жизни и смерти.       — Само твое появление здесь вызвало перемены. Например, Кассандра никогда не должна была помогать Кетсии создать заклинание бессмертия. Но ее видение, спровоцированное твоим присутствием, запустило первые изменения. Затем последовала Калиса.       При упоминании имени матери Творца, Хтон замедлил речь. Он бросил тяжелый, пристальный взгляд в ту сторону, откуда исходила магическая энергия предпоследней Алой Ведьмы. Он чувствовал, как она пытается сдержать свой страх, и знал, что у нее это не получается. Они оба это понимали.       — Глупая, глупая женщина не желала в очередной раз потерять свое дитя. Она бросила вызов мне, своему создателю, в слепой надежде спасти его. — проговорил Хтон, и на мгновение в его холодных глазах промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее сочувствие. — И ей удалось. Обмануть саму смерть. Не без моей помощи, разумеется. Но подобное нарушение имело свои последствия.       — Ты… Позволил ей обратить Дэнни в бессмертного? Разве это не против правил? — в тихом, надломленном голосе Хоуп прозвучало искреннее удивление. Ее глаза потускнели, тело онемело от боли и безысходности. Она лежала на холодной земле, готовая принять свою участь.       Демон смотрел на нее изучающе, а на его губах играла жестокая улыбка.       — Так и есть. Мальчишка — мой любимец. Несмотря на его судьбу, он единственный, к кому я проявляю снисхождение, — ухмыльнулся бог. — Однако он не должен был стать трибридом. И даже не должен был родиться так рано. В этой реальности Калиса и Андреас должны были появиться на свет только 200 лет спустя. Но из-за тебя и твоего вмешательства временная линия нарушилась, баланс сместился, и важные вехи этого мира изменились.       Хтон на мгновение замолчал, наблюдая за выражением ее лица. Затем язвительно спросил:       — Что, уже не боишься? Где же та ненависть? Где твой дух воина? Неужели он иссяк?       — Я… Я устала. — лишь тихо выдохнула девушка. На ее лице не было и намека на былую храбрость и готовность бороться до конца. Остались лишь смирение, безысходность и всепоглощающее желание, чтобы эта боль наконец прекратилась. — У меня больше нет сил даже надеяться. К тому же… У меня никогда не было и шанса. Я была наивна, раз полагала, что могу предотвратить Конце. Теперь я это поняла…       По ее грязным, исцарапанным щекам потекли безнадежные, горькие слезы. В памяти всплывали размытые образы прошлого: тепло материнских объятий, голоса друзей, звуки битвы, где они один за другим падали, пока она не осталась совсем одна против всего мира.       — Я лишь хочу узнать одну вещь… — прошептала она, ее голос был слабым, как предсмертный вздох. — Как погиб Творец Конца в моем времени? Почему мой мир встретил свое уничтожение так жестоко?       Вопрос Хоуп повис в воздухе, словно ядовитый туман. Хтон замер, его фигура окаменела на мгновение, будто сама реальность затаила дыхание. Затем воспоминания хлынули на него — кровавые, гнилые ошметки того мира, что он стер в ярости. Рождение шестьсот-шестьдесят шестой алой ведьмы, его маленького творца, его ребенка. Вспышка жизни, такая же яркая и хрупкая, как первый крик новорожденного. И затем — резкое, грязное, преждевременное гашение. Жизнь, оборвавшаяся, не успев начаться, растоптанная в грязи самыми низменными созданиями этого мира.

Боль. Смерть. Конец.

      Эти три слова были слишком чисты, слишком абстрактны, чтобы описать ту гнусность, что произошла.       — Так уж и быть. Я поведаю тебе это. — его голос прозвучал неестественно ровно, но в самой его глубине сквозил ледяной скрежет ненависти. — Но лишь потому, что ты станешь последним, кто это услышит. Перед тем, как я сотру тебя в пыль.       Демон Конца резко взмахнул рукой. Из его пальцев вырвались не искры, а сгустки липкой, багровой энергии, пахнущей медью и гнилью. Пространство вокруг них затрещало по швам, видимость Мистик-Фоллса поплыла и рассыпалась, как гнилая ткань. Реальность содрогнулась и перестроилась, подчиняясь ядовитым воспоминаниям Хтона.       Хоуп медленно открыла глаза. Первое, что она ощутила, — это не воздух, а влажную, теплую жижу под босыми ногами. Она посмотрела вниз — и ее дыхание перехватило. Она стояла по щиколотку в крови. Не в луже, а в бесконечном, медленно пульсирующем океане запекшейся и свежей крови, простирающемся до горизонта. Воздух был густым и тяжелым, им было трудно дышать; он был насыщен запахом смерти — железа, разложения и чего-то невыразимо сладкого и тошнотворного. Небо было абсолютно черным, беззвездным, но какое-то внутреннее, больное свечение исходило от самой крови, выхватывая из тьмы фигуру Хтона, стоящего к ней спиной.       — Где мы? — выдохнула она, и ее голос был крошечным, потерянным в этом море ужаса.       — Внутри. В самых гнилых, самых черных уголках того, что осталось от сознания Дэнни. И, по совместительству, в моем личном аду. — ответил Хтон, не оборачиваясь. Его голос был низким и гулким, словно доносящимся из-под земли.       — У тебя… есть душа? — сорвалось у Хоуп, прежде чем она успела подумать.       Он медленно, с противным хрустом позвонков, повернул голову. Его алые глаза светились в полумраке, как раскаленные угли.       — Не нарывайся, червяк. Не забывай, ты здесь лишь зритель. И твой билет — в один конец. — его шепот был полон такой немой угрозы, что по коже Хоуп побежали мурашки. Она сглотнула комок в горле и сжалась, понимая, что перешла невидимую грань.       — То, что под твоими ногами… это не просто кровь. Это боль. Страх. Отчаяние. Все, что они из него вытоптали. Я собрал это здесь, спрятал подальше, чтобы он не видел. Чтобы ему не было так больно вспоминать. — голос Хтона на мгновение потерял свою ядовитость, став почти… человеческим. Но это мгновение тут же прошло. — Хорошие воспоминания я храню в надежном месте. Иногда показываю ему, когда ему плохо. Чтобы помнил, ради чего стоит… терпеть.       — Значит, Демон Конца может быть… заботливым? — снова, против своей воли, прошептала Хоуп.       На этот раз Хтон развернулся к ней полностью. Его взгляд был подобен ледяному лезвию, готовому вспороть ее на части.       — Еще одно слово… и я не просто вырву твой язык. Я накормлю тебя им. Поняла? — каждый его звук был обит сталью и ненавистью.       — П-поняла! — испуганно проскрипела Хоуп, отшатнувшись.       Довольный ее реакцией, Хтон с легкой, садистской усмешкой отвернулся. Он подошел к одному из более густых, почти черных потоков и присел на корточки. Его длинные, костлявые пальцы с неестественно острыми ногтями погрузились в кровавую жижу. Он зачерпнул ее полную горсть.       — ÙšɃ Ǩhā Ṭhë ßpâšṭ. — прошипел он, и слова звучали не как заклинание, а как проклятие, как скрежет разрываемой плоти. Звуки были отвратительны на слух, они резали слух и вызывали тошноту.       — Демонический. — бросил он через плечо, отвечая на ее немой вопрос. — Язык боли. На нем нет слов для любви.       Кровь в его руках забилась, заструилась и начала подниматься в воздух. Капли набухали, превращаясь в пузыри, а затем в мутные, полупрозрачные сферы, внутри которых копошились тени. Хтон провел пальцем по поверхности одной из них. Изображение внутри зашевелилось, замутнилось, и послышался тихий, детский смех, который тут же был заглушен нарастающим гулом голосов.       — Вот он. — прошептал Хтон, и в его голосе зазвучала смесь торжества и нескрываемой, всепоглощающей боли. — Начало конца твоего мира. Готова ли ты увидеть, на что способно человеческое животное, когда ему дают власть?       Хоуп не ответила. Ее взгляд был прикован к сфере. Картина внутри была настолько отвратительна, что ее сознание отказывалось воспринимать это. Это не было похоже на фильм. Это было похоже на вскрытие еще живого тела.       — За сто лет до того, как твой отец впервые оскалился на луну, в грязи и нищете того, что вы называли Новым Орлеаном, жила свора. Стая животных на двух ногах. Среди них был один… ребенок. — голос Хтона стал тихим, почти ласковым, и от этого было еще страшнее.       В сфере проступил образ — маленький мальчик, лет пяти. Его глаза, огромные и ясные, смотрели на мир с доверчивостью, которая разрывала сердце. Позади него стояли Калиса и Андреас, их лица были измождены страхом, который они тщетно пытались скрыть.       — Дэнни? — прошептала Хоуп, чувствуя, как в ее груди все сжимается.       — Он. — подтвердил Хтон. Его собственная рука, та, что не касалась сферы, сжалась в кулак так, что послышался хруст костей. — Шестьсот шестьдесят шестой в роду. Мой избранник. Мой мальчик. Он даже не знал, что его первый смех стал погребальным звоном для вашего мира.       Хтон на мгновение закрыл глаза, и Хоуп увидела, как по его каменной щеке скатилась единственная черная, как смоль, слеза. Она испарилась, не долетев до подбородка, оставив после себя едкий дымок.       — Но другие… другие учуяли. Как стервятники, они почуяли кровь. Они увидели, как трава вянет под его ногами, как птицы падают замертво, когда он плачет. Побочный эффект… неконтролируемой магии хаоса и смерти. Но они увидели в этом демона. Уроды.       Хоуп проследила за его взглядом внутри сферы. За спиной играющего ребенка, в тени деревьев, стояли фигуры. Их глаза горели не страхом, а чем-то гораздо более ужасным — фанатичной жаждой насилия, приправленной самодовольной праведностью.       — Они думали, он как Пустая. Пятно. Грязь, которую нужно стереть. И когда его магия пробудилась… они решили «очистить» его.       Хтон замолчал. Воздух вокруг них сгустился, стал вязким и тяжелым, как сироп. Запах крови усилился, смешавшись с запахом страха и пота.       — Они напали ночью. Оглушили Андреаса ударом по голове. Скрутили Калису, когда она бросалась к сыну. А его… его схватили.       Голос Хтона сорвался на низкий, животный рык.       — Они связали его. Вытащили на площадь, перед всей своей гнилой стаей. И началось…       Он снова замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Впервые Хоуп увидела не всемогущего бога, а раненого зверя, обезумевшего от горя и ярости.       — Сначала это были плевки. Камни. Потом… потом пошли ножи. Они не хотели просто убить. Они хотели осквернить. Унизить. Сломать его дух, прежде чем разорвать тело.       Хоуп почувствовала, как ее собственный желудок сжимается в тугой, болезненный узел.       — Они… — Хтон сглотнул, и это звучало как сухой треск. — Они решили, что раз он источник «скверны», то должны «очистить» его своим… «семенем». Один за другим. Мужчины, женщины… они шли к нему, этому пятилетнему ребенку, и совершали над ним самое отвратительное, самое гнусное насилие, какое только может придумать ублюдочный человеческий разум.       Хоуп застонала, прижав руки к животу. Ее сознание отказывалось принимать это. Это была не просто жестокость. Это был акт такого глубокого, такого первобытного осквернения, что за ним могло последовать только полное уничтожение.       — Я был там! — закричал Хтон, и его голос прорвал пелену молчания, сотрясая само кровавое пространство. — Я чувствовал каждое прикосновение этих грязных рук! Каждый разрыв! Каждый крик, который застревал у него в горле, потому что он не мог больше кричать! Я чувствовал его боль, его страх, его недоумение! Он не понимал, почему эти большие люди делают ему так больно и страшно! Он звал свою мать… а они смеялись!       В этот момент Хтон замолчал, его тело затряслось от безмолвных рыданий ярости. Хоуп, бледная как полотно, с ужасом смотрела на него, а потом ее взгляд снова прилип к сфере. Она увидела… обрывки. Маленькое, изуродованное тельце, залитое кровью и чем-то еще, липким и белым. Пустые, невидящие глаза. И вокруг — морда лица, искаженные не злобой, а каким-то экстатическим, животным удовольствием.       Ее вырвало. Спазматически, беззвучно, прямо в кровавую лужу у ее ног. Ее тело сотрясали конвульсии отвращения. Это было за гранью любого ужаса, который она могла представить. Это была мерзость, воплощенная в реальность.       — Неприятно, да? — прошипел Хтон, и его голос снова стал ледяным и контролируемым. Слезы ярости высохли, оставив после себя только абсолютную, бездонную ненависть. — В живую… запах был другим. Сладковатым. Как испорченное мясо.       — Так вот почему… — хрипло прошептала Хоуп, с трудом поднимая голову. — Вот почему ты уничтожил нас всех. Не просто чтобы положить конец. А чтобы отомстить. Чтобы стереть с лица земли сам вид, способный на такое.       Хтон ухмыльнулся, и эта улыбка была самой ужасной вещью, что она видела в своей долгой жизни.       — Конец всегда зависит от смерти моего творца. Если он умрет тихо, во сне… мир уснет вместе с ним. Но если… — его голос дрогнул, — если его разорвут на куски, если его последние мгновения будут адом из плоти и крови… то и конец будет соответствующим. Адским. Болезненным. Таким, чтобы каждое существо на этой планете почувствовало хотя бы тень той боли, что чувствовал он. Твой мир, Хоуп Майклсон, выбрал второй путь. Вы все были соучастниками. Даже не зная об этом.       Хтон поднес руку к своей груди, к тому месту, где должно было биться сердце. Глубоко внутри, в самом его нутре, он чувствовал, как сжался в комок и задрожал тот, кого он защищал. Тихие, детские всхлипы эхом отдавались в его собственной душе.       — Когда эти твари… насытились, — продолжил он, и слово «насытились» прозвучало как плевок, — они решили довести дело до конца. Они привязали его к столбу. Словно ягненка. И старейшина… этот седой, благочестивый ублюдок… он взял свой тесак. И начал… отрезать. По кусочку. Пальцы. Уши. Он был еще жив. Он все чувствовал. Он смотрел на своих родителей, которые сходили с ума, не в силах помочь… и не мог даже позвать их. Пока, наконец, старик не воткнул лезвие ему в грудь. И его маленькое, измученное сердце… просто… остановилось.       В глазах Хтона вспыхнул такой немой, такой вселенский гнев, что Хоуп показалось, будто само пространство вокруг них закипает. Он сжал кулак — и кровавая сфера с хрустом лопнула, забрызгав их обоих горячей, липкой жижей.       — И в тот миг, когда его сердце замерло… — прошипел Демон Конца, и его фигура начала расти, наполняясь тьмой и мощью, от которой содрогнулась бы сама реальность, — …я родился. По-настоящему. И мое первое дыхание было предсмертным хрипом всего твоего мира.

***

      Прошлая временная линия. Тысяча лет назад до возвращения Конца.       Творец Конца мёртв.       Воздух, пропитанный медным запахом крови и чем-то еще, более отвратительным — запахом испражнений и страха, — казалось, сам кричал от ужаса. Отчаянные, хриплые вопли Калисы, ее голос, разорванный в клочья материнской агонией, тонули в диком, животном ликовании членов клана Полумесяца. Старейшина стаи, его руки по локоть в алом, с глухим стуком бросил окровавленный топор. На его лице застыла не гордость, а самодовольная, тупая праведность палача, уверенного, что он только что спас мир.       Он плюнул в сторону того, что осталось от мальчика. Кусок окровавленного мяса и сломанных костей, на бледном личике которого смешались в ужасающей гримасе слезы, кровь и следы иных, еще более мерзких жидкостей.       Без Творца Конца демон Хтон никогда не пробьется в наш мир. Мы выполнили свой долг. Слуга дьявола получил по заслугам. Пусть горит в аду.       — Дорогие братья и сестры! — проревел старейшина, и его голос, грубый от хмеля насилия, резал воздух. — Сегодня мы омыли этот мир в крови нечисти! Мы доказали нашу верность предкам!       Толпа взревела в ответ — нечеловеческий, первобытный рев стаи, учуявшей кровь. Насладившись этим, старейшина повернулся к скрученным родителям. Его палец, дрожащий от адреналина, ткнул в сторону Калисы.       — Теперь ваша очередь, выродки. Особенно ты, шлюха дьявола.       Калиса не слышала его. Ее мир сузился до маленького, изуродованного тела в центре площади. Дрожь, сотрясавшая ее, была не от страха, а от абсолютного, вселенского ужаса, разрывающего душу на части. Слезы текли по ее лицу ручьями, смешиваясь с грязью, но она не замечала этого. В горле стоял ком, не дающий издать ни звука — лишь беззвучный крик, который рвал ее изнутри. Она видела все. Каждую деталь. Застывшее выражение боли и недоумения на лице ее сына.       Рядом Андреас, пригвожденный к земле тяжестью нескольких тел, метался как раненый зверь. Его могучие мускулы напряглись до предела, сухожилия на шее вздулись. Он не кричал — он рычал, извергая из пересохшего горла проклятия, полные такой ненависти, что воздух вокруг, казалось, закипал.       — Сдохните! Сдохните вы все, твари! — его голос сорвался на визгливый вопль. — Чтоб вас всех Хтон уничтожил! Чтоб он стер вас в порошок!       И в тот миг, когда эти слова сорвались с его губ, Калиса замерла.       Воздух сгустился. Ликование толпы резко оборвалось, сменившись гнетущей, мертвой тишиной. Не нужно было гадать. Она почувствовала это — тяжелую, древнюю, абсолютную мощь, наползающую на реальность, как гангрена. Воздух стал густым и тягучим, им стало невозможно дышать. Запах крови внезапно перебило запахом озона, серы и тления.       Он здесь.       И тогда в сознании каждого живого существа на площади, словно раскаленный гвоздь, вбитый в мозг, прозвучал Голос. Он был тихим, но абсолютно четким, и в его спокойствии таилась бездна такого леденящего душу безумия, что у многих непроизвольно опорожнился кишечник.       — Таково ли твое желание, дитя смерти? — прозвучал он, обращаясь к Андреасу. — Раз так... я с удовольствием исполню его.       Люди закричали — не криком ужаса, а тонким, визгливым воплем, полным предсмертного отчаяния. Их взоры в ужасе обратились к телу ребенка. Отрубленные конечности начали шевелиться, ползти друг к другу, сшиваемые черными, живыми тенями, сочащимися тьмой. Кости вставали на место с противным хрустом, плоть срасталась, затягиваясь багровыми шрамами. И когда тело Дэнни обрело целостность, из-под земли с оглушительным ревом вырвался столп черного пламени. Оно не светило — оно поглощало свет, выедая глаза, на мгновение погрузив все в абсолютную, немую темноту.       Когда пламя угасло, они увидели Его.       Демон Хаоса парил в воздухе, и его сама тень казалась тяжелее целой горы. Двое алых глаз, как раскаленные угли в печи преисподней, медленно скользили по толпе, и в каждом, на кого падал этот взгляд, закипала кровь и плавился разум. Но Калиса и Андреас, сквозь пелену собственного горя, увидели главное: Хтон, с нежностью, немыслимой для такого существа, прижимал к своей груди Дэнни, завернутого в мягкое алое одеяльце. Мальчик казался спящим, его лицо было мирным, очищенным от следов боли. Но в их разбитых сердцах не оставалось иллюзий. Это была лишь красивая оболочка. Душа, ради которой они жили, ушла.       Время остановилось. Ни один человек не мог пошевельнуться, скованный ужасом, более сильным, чем любой физический кандал.       Хтон склонил голову над ребенком. Его рука, способная крушить миры, с невыразимой бережностью коснулась щеки мальчика, отодвинула с его лба слипшиеся волосы. Затем он наклонился и губами, холодными как вечный лед, коснулся его лба. Этот поцелуй был не актом жизни, а печатью вечного покоя.       — Спи спокойно, мой маленький дьяволенок. — его шепот был поломанным, и в нем звучала боль, способная уничтожить звезды. — Твоя боль... будет возмещена. Я сделаю этот мир его надгробным памятником. Я клянусь.       Тело Дэнни озарилось мягким, призрачным светом и растворилось, влилось в грудь демона, став частью его ярости, частью его скорби.       И в тот же миг мир изменился.       Воздух загустел до состояния патоки, насыщенный ядовитой магией, выжигающей легкие. Небо над их головами раскололось, почернело и начало кровоточить — багровые, жирные тучи поползли по нему, как синяки на коже умирающего. Гром ударил не с небес, а из-под земли, и его раскаты были похожи на хохот обезумевшего бога. Почва под ногами заходила ходуном, трескаясь и извергая смрадные газы преисподней.       — Жалкие глупцы! — голос Хтона обрушился на них, уже не тихий, а оглушительный, как апокалипсис. Это был не звук, а сама квинтэссенция ненависти, вывернутая наизнанку. — Своим подлым деянием вы не спасли мир! Вы подписали ему приговор! Ваша тупость и жестокость станут причиной гибели всего сущего!       Люди бросились врассыпную, но это уже не имело значения. Их судьба была предрешена. Даже те, кто держал Калису и Андреаса, в панике отпустили их и побежали, натыкаясь друг на друга.       Хтон, не глядя на них, лишь легким движением руки разорвал ткань реальности. Из трещин в земле, с шипением и воем, вырвались Гончие Апокалипсиса. Это были не псы, а сгустки чистой ненависти, облеченные в формы из тени и лавы. Их глаза пылали ненавистью, а из пастей капала слюна, которая прожигала камень.       — Уничтожьте всех. — приказ прозвучал абсолютно спокойно, с леденящей душу отстраненностью. — Никакой пощады. Ни одной души.       Гончие с ревом бросились в бойню. Это не было сражением. Это был ураган плоти и крови. Крики людей обрывались, едва успев начаться, превращаясь в хрип и бульканье. Кровь брызгала фонтанами, окрашивая стены и землю в густой, липкий алый цвет. Старейшину, пытавшегося бежать, Хтон поднял в воздух одним лишь взглядом. Демон щелкнул пальцами — и тело старика начало сминаться, кости ломались с оглушительной какофонией хруста, его конечности выкручивались в немыслимых направлениях, пока он не превратился в окровавленный, бессмысленно дергающийся шар из плоти.       Калиса и Андреас стояли, держась друг за друга, не в силах оторвать взгляд от бойни. Адские псы пробегали мимо, не обращая на них внимания. И тут они почувствовали ледяное прикосновение. Руки Хтона легли на их плечи, сжимая с силой, не оставляющей сомнений — бежать невозможно.       — Прекрасное зрелище, не правда ли? — его голос прозвучал прямо у их ушей, и в нем слышалось сладострастное, безумное удовлетворение. — Эти ублюдки так боялись моего прихода... что сами вручили мне ключ. Их трусость и жестокость... стали тем топливом, что разожгло мой гнев.       — Что теперь, Господин? — голос Калисы был безжизненным, пустым. В ее сердце не осталось ничего, кроме пепла.       — Теперь? Теперь — финал, Калиса. Сначала они... — он жестом обвел площадь, усеянную кровавыми ошметками. — ...а затем и весь ваш жалкий, гнилой мир. Но не тревожьтесь. Ваш конец будет быстрым и безболезненным. В отличие от каждого другого существа на этой планете.       — И... каждый человек... познает такую же участь? — Андреас с трудом выговорил слова, его взгляд был прикован к тому, что осталось от старейшины.       Хтон тихо рассмеялся, и этот звук был похож на лязг костей на дне массового захоронения.       — О, нет, мой верный цербер. Их участь... будет куда, куда хуже.       Пришло время. Время обратить этот мир в прах, в пепел, в ничто. Время начать Конца.

***

      Наше время. Сознание Дэниела/Хтона.       Воспоминания пронеслись в сознании Хтона не как плавный поток, а как серия болезненных, кричащих образов — вспышки ярости, отчаяния и горькой иронии. Он медленно открыл глаза, и его взгляд, тяжелый от тысячелетней ненависти, упал на Хоуп.       — Скорбь не сломила Калису. — его голос прозвучал низко, с легким шипящим оттенком, словно пепел от сожженных миров. — Вместо того чтобы сгибаться под тяжестью потери, она нашла в себе ярость, чтобы бороться. Представь — пытаться спасти мир, который только что уничтожил твоего ребенка. Какое лицемерие.       В его тоне сквозило не только раздражение, но и тень невольного уважения. Слишком предсказуемые жертвы наводили на него скуку. А Калиса, со своей отчаянной, безумной храбростью, хоть ненадолго, но развеяла эту скуку.       — Вместе с мудрецом порядка они осмелились применить против меня магию Равновесия. И ценой собственного сожжения... им удалось заточить меня. Глубоко под землей. — Он произнес это с ледяной отстраненностью, но в глубине его алых глаз тлела искра незаживающей обиды. — Это место стало могилой для Дэнни. Его последним пристанищем.       Хоуп молчала, впитывая каждое слово. Ее собственное горе казалось теперь мельчайшей песчинкой в пустыне по сравнению с этой вселенской трагедией. Ее пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони.       — Андреас... остался один. — Голос Хтона на мгновение смягчился, став почти задумчивым. — Обезумевший от горя мужчина, превратившийся в статую скорби. Он не сдвигался с места, не ел, не пил. Он просто... ждал. Пока Смерть лично не соизволила прийти за своим «дитя».       Хтон фыркнул, явно презирая саму концепцию.       — Но он отказался. Отказался следовать за ней. Даже став призраком, его душа продолжала цепляться за это проклятое место, его отчаяние и ярость пропитали землю такой концентрацией темной магии, что сама почва стала ядовитой. И так продолжалось... пока много лет спустя самый юный из мудрецов Порядка, Хенрик Майклсон, не погиб от когтей и клыков стаи оборотней.       — Что? — Голос Хоуп сорвался на высокую, сломанную ноту. Ее глаза расширились, в них читалось полное недоумение и растущая тревога. — О чем ты? Какое отношение Хенрик имеет...       Увидев ее замешательство, Хтон внезапно замолкает. На его губах медленно расползается уродливая, злорадная ухмылка. А затем из его груди вырывается громовой, раскатистый хохот — звук, полный такой едкой насмешки и презрения, что он, казалось, раскалывал само пространство вокруг них.       — Так ты не знала?! — он буквально выплеснул эти слова, наслаждаясь каждым мгновением ее неведения. — Хотя, чего удивляться? Ты и твой папаша-вампир даже не настоящие Майклсоны! Как это говорят люди? «В семье не без урода»? Ты — тот самый урод, дитя чужой крови!       — Заткнись! — прошипела Хоуп, ее лицо исказилось от ярости и унижения. — Говори понятно, демон!       — Майкл, — Хтон отрезал резко, его смех мгновенно сменился ледяной холодностью, — был потомком младшего брата Азриэля. Того самого мудреца, что был связан с Дэнни. Род Скарлетов прервался. Но род Нельсонов... нет. Они лишь растеряли свою магию, выродились в обычных людей. Их линия тянулась через века, пока не уперлась в Майкла и его «кровных» отпрысков.       Не давая ей опомниться, он продолжил, его голос стал ровным и безразличным, словно он зачитывал скучный отчет:       — Когда появились вампиры, три сообщества, дрожа от страха, создали Маливора. Им нужна была темная магия невероятной силы. И знаешь, какое место они выбрали? — Он наклонился к ней, и его шепот был полон сладострастной жестокости. — То самое место, где гнил дух Андреаса. Где была похоронена мощь моего маленького творца. Где сама земля стонала от боли.       — Нет... — Хоуп покачала головой, ее глаза наполнились ужасом, по телу пробежала ледяная дрожь. Осознание било, как молотом по наковальне. — Этого не может быть...       — О, еще как может, девчонка! — Он откинулся назад, и его лицо озарилось садистской, торжествующей улыбкой, наблюдая, как крушится ее картина мира. — Эти ничтожные черви использовали могилу моего мальчика как энергетическую батарейку для своего жалкого монстра! И заодно... пошатнули печать, что сдерживала меня. Мне пришлось копить силы внутри этого ублюдка Маливора, пока однажды маленькая девочка-трибрид не вонзила ему в сердце деревяшку и не освободила меня. Спасибо за это, кстати.       — НЕТ! — ее крик был полон отчаяния и отрицания. Она отшатнулась, будто от физического удара. — Ты врешь!       В ответ Хтон лишь залился еще более громким, леденящим душу хохотом. Пространство вокруг них затрещало и поплыло. Не успела она опомниться, как он оказался перед ней, его рука с железной хваткой сомкнулась на ее горле, перекрывая воздух. Он смотрел в ее полные ужаса и слез глаза, смакуя ее отчаяние, прежде чем с силой швырнуть ее прочь.       Реальность снова перекосилась, и Хоуп с глухим стуком приземлилась на холодный асфальт Мистик-Фоллс. Она, задыхаясь, подняла голову и увидела Бога Хаоса, парящего в воздухе. Его взгляд был наполнен таким злорадным торжеством, что ей стало физически плохо.       — Каково это — осознавать, что именно ты стала спусковым крючком для гибели собственного мира? — его голос был сладок, как яд. — Не переживай. Я милосерден. Я положу конец твоим мукам.       Щелчок его пальцев прозвучал как выстрел. В его руке материализовалось копье — длинное, золотое, от которого исходила знакомая, ненавистная ей энергия. Энергия ее возможной смерти.       Копье из пепла красного дуба.       — Сувенир с прошлой временной линии. — небрежно пояснил он, вращая оружие в воздухе, словно это была игрушка. Лезвие медленно, неумолимо повернулось в ее сторону. — Довольно иронично, не находишь? Ты проделала такой долгий путь, чтобы в итоге пасть от оружия, созданного теми, кого ты называла богами. Хотя... нет. Это не ирония. Это просто жалко.       По его воле из земли вырвались черные, жилистые корни. Они с хрустом обвили ее конечности, пригвоздив к земле с такой силой, что кости затрещали. Она была обездвижена, беспомощна. Хтон высоко поднял копье, целясь ей прямо в сердце. В его глазах не было ни гнева, ни ненависть — лишь холодная, безразличная решимость.       — Прощай, Хоуп Майклсон. Было... занятно.       Копье рванулось вперед с оглушительным свистом, неся с собой запах озона и смерти. Хоуп в ужасе зажмурилась, ее тело напряглось в ожидании финального, разрывающего удара.       Но его не последовало.       Тишина.       Она медленно, не веря своим ощущениям, приоткрыла веки. И замерла.       Всего в сантиметре от ее груди висело золотое копье, застывшее в воздухе. Его окутывало багровое сияние — магия, не принадлежавшая Хтону, но столь же древняя и могущественная.       Хтон вздохнул с преувеличенной досадой, словно его отвлекли от интересного спектакля. Он цокнул языком и закатил глаза.              — Серьезно? Сейчас? В самый кульминационный момент? — он с раздражением покачал головой. — Тебе обязательно нужно было вставлять свои пять копеек, Калиса?       При этом имени сердце Хоуп бешено заколотилось. Она повернула голову, следуя за взглядом демона.       И у нее перехватило дыхание.       Там, в стороне, стояла Калиса. Не одна. Рядом с ней высилась мрачная фигура Андреаса, его глаза горели холодным огнем. Чуть поодаль — Азриэль и Керберос. Но это было не все.       За ними стояли они.       Элайджа, с его привычной аристократической осанкой, но со сжатыми кулаками. Кол, с дикой яростью в глазах. Ребекка, с лицом, искаженным смесью страха и решимости. Финн, которого она знала лишь по семейным легенмам, и его возлюбленная Вейл. Все. Все они были живы, невредимы и смотрели на Хтона с вызовом.       Волна невыразимого облегчения, такого острого, что оно было почти болезненным, захлестнула Хоуп. Слезы, наконец, вырвались наружу, покатившись по ее грязным щекам. Они здесь.       — Прошу прощения за дерзость, господин. — голос Калисы был тихим, но стальным. Она щелкнула пальцами, и копье с глухим стуком упало на землю. — Но я требую вернуть мне моего сына.       — Ты... требуешь? — Хтон произнес это слово с леденящей тишиной. Его взгляд медленно скользнул по Калисе, затем по собравшимся за ее спиной. На его лице не было ни капли гнева — лишь нарастающее, безумное веселье. И тогда он рассмеялся. Это был не прежний насмешливый хохот, а громовой, апокалиптический грохот, от которого задрожала земля.       — Ха-ха-ха! Великолепно! — проревел он, и в его глазах плясали искры настоящего, неуемного восторга. — Вот оно! Вот оно — настоящее сопротивление! Настоящий хаос! Как я скучал по этому! Смерть — это слишком просто! А вот эта борьба... эта безнадежная, отчаянная борьба... вот истинная музыка для моих ушей!       Он взмахнул рукой, и копье вернулось в его ладонь. Теперь он держал его как настоящий воин, готовый к битве. Энергия, исходящая от него, возросла в десятки раз, сжимая воздух, заставляя самых стойких из присутствующих непроизвольно отшатнуться.       — Нападайте же, ничтожества! — его голос пророков апокалипсиса, обещающий лишь уничтожение. — Я разорву ваши души и превращу в пыль ваши тела! Покажу вам истинную суть хаоса!