Брат лучшего друга | Best Friend's Brother

Джеймс, явно веселясь, наблюдает, как Сириус проскальзывает обратно в квартиру, останавливаясь, чтобы прислониться с тихим вздохом к двери. Он выглядит совершенно одурманенным. Когда он поднимает глаза и видит Джеймса, его лицо становится красным. — Ты вернулся, — говорит Сириус, — я думал, ты задержишься. — Нет, я быстро справился. Один из сотрудников задержался, поэтому мне было неудобно оставаться там, — Джеймс идет за чайником, когда тот начал свистеть, — кроме того, у меня планы позже. — Что ты? — Мм, у меня свидание. Сириус вскидывает брови: — Ты назначил свидание, да? С тем вредным бариста, о котором ты так долго трещишь? — Да, — Джеймс улыбнулся ему, — а ты? Я слышал тебя прошлой ночью, знаешь ли. Было шумновато, приятель. — Извини. Не мог контролировать это, если честно, — Сириус на мгновение выглядит восхищенным, вновь мечтательно вздохнув. Джеймс смеется, наливая им по чашке чая: — Ох, тебе он приглянулся. — Я дал ему имя, — говорит Сириус, отлипнув от двери с широкой улыбкой, — я назвал его Лунатик, потому что он луна для моих звезд, Сохатый. — Лунатик, значит, — торжественно заявляет Джеймс, передавая Сириусу чашку и деликатно чокаясь вместе с ним. Они одновременно делают небольшой глоток, затем смотрят друг на друга и фыркают с идеальной синхронностью, — боже, какие мы шикарные. Сириус вздыхает: — Это проклятие. — Именно так, Бродяга, именно так, — Джеймс оттопыривает мизинец и подмигивает, когда Сириус заливается смехом. — Проходите, добрый сэр, присоединяйтесь ко мне в моей большой гостиной. — О, конечно. После вас, мистер Поттер, — отвечает Сириус, задирая нос вверх и лениво качает рукой, его голос наполнился заносчивыми нотками. — Итак, этот Лунатик, — говорит Джеймс, как только они оба прекращают играть представление и лениво разваливаются на диване, — расскажи мне о нем. Это серьезно... — Нет, это я... — Не смей. — Ох, хорошо, — Сириус закатывает глаза, — да, хорошо, я... я влюбился в него. Мы встречаемся. У нас было только одно свидание, но мы планируем второе в его следующий выходной. Лицо Джеймса расплывается в улыбке: — Прекрасно, Сириус! Я бы сказал, это хорошо. Ты ни с кем не встречался с тех пор, как... что, Кингсли, со времен школы? Прошли года, в любом случае. — Ой! Я был с... — Да, но это был просто перепихон, ничего постыдного, конечно. Но встречаться... Ну, ты всегда бережешь свое сердце и все такое. — Не все такие романтики, как ты, Джеймс. — К несчастью. Сириус фыркает: — Да, может быть, но... я не знаю, приятель. Просто у меня совсем не было шансов. Понимаешь, о чем я? Ты встречаешь кого-то, и это как... — О, я знаю, — заверил его Джеймс, потому что у него также. Только с ним такое случалось всего два раза в жизни, но они оба были настолько впечатлительными, что он это вовек не забудет. В первый раз это было с Лили Эванс, на которой он искренне надеялся однажды жениться. Конечно, в течение первых пяти лет знакомства с ней, это было просто бредово, она совершенно не была заинтересована в том, чтобы стать его женой. В следующие пять лет все поменялось, но Джеймс в итоге выучил довольно болезненный урок. Иногда жизнь ставит тебя перед человеком, чьи руки проникли в твое сердце, но это не значит, что он захочет удержать его. Они были замечательны, он и Лили, когда поняли, что быть друзьями будет лучше для них обоих. Джеймс считает, что любовь это забавная штука. Она может сложиться так, как ты меньше всего ожидаешь. Второй раз был три недели назад, когда он поправлял очки на лице, и Регулус впервые попал в поле его зрения. Джеймс на мгновение подумал, что он оступился, но потом понял, что это оступилось сердце в его груди. Он только убежал от урагана, в поисках укрытия, и один взгляд на Регулуса заставил его чувствовать себя так, будто он наткнулся на еще один ураган, но только такой, за которым нужно гнаться самому. Словно Регулус закинул приманку, простой крючок на какой-то леске, непреднамеренно целясь поймать Джеймса за уголок рта, только вот Джеймс проглотил наживку целиком. С тех пор Джеймс гонится за ураганом, а крючок, вонзившись в его сердце, только глубже впивается, безжалостно дергая. — Да, Бродяга, я знаю, — продолжает Джеймс, прикусив внутреннюю сторону щеки, стараясь сдержать улыбку, — я знаком с этим. Так что, он тот самый, верно? — О, ты знаешь, что я не верю во все это дерьмо, — Сириус ехидничает, но его лицо сразу же смягчается, — но, я полагаю, если бы я верил, да, я бы сказал, что он тот самый. Я имею в виду, если бы я верил в это. Но я не верю. Джеймс хихикает: — Точно. Да, я понял тебя, друг. — Он просто такой... — Сириус поднимает руки и делает что-то странное своими пальцами, как будто сдавливает воздух, пытаясь вылепить из него фигуру. В конце концов, он сдается с приглушенным стоном и драматично заваливается на колени Джеймса, его волосы спадают ему на лицо, — ты знаешь? — Конечно, — мягко отвечает Джеймс, с улыбкой тянется, чтобы убрать волосы с лица Сириуса, аккуратно перекладывая их на свою ногу. Он начинает с осторожностью расправлять спутанные волосы, отстраненно забавляясь тому, что этот его Лунатик, должно быть, так же мог запутать их, потянув за волосы в какой-то момент. Сириус наблюдает за ним некоторое время, заметно колеблясь, а затем делает глубокий вдох и говорит: — Ты можешь... если хочешь конечно, ты можешь поговорить со мной о том вредном бариста. — О, это... Ну, я знаю, Сириус. Просто я... — Джеймс морщится от выражения лица Сириуса. Доверься Сириусу, он поймет. Конечно, Сириус понимает. Единственный человек, который мог бы это заметить, это Питер, но он, вероятно, слишком вежлив, чтобы поднимать эту тему. Не то, чтобы Сириус был невежлив, потому что он, конечно же, хотел как лучше; просто Джеймс не хочет говорить об этом. Странная штука — неуверенность в себе, Джеймс знает, но не может ничего с собой поделать. Просто он провел почти семь лет абсолютно уверенный в исходе того, что воспринимал как настоящую любовь. С его стороны, он был парнем, старающимся заполучить девушку своей мечты, влюбленный по-настоящему, так что, конечно он думал, что добьется ее. И так оно и было, пока не закончилось. Он был так уверен, так уверен, и тут на него обрушилась огромная волна реальности, которая заставила его ощутить себя более мелким и неуверенным, чем когда-либо в своей жизни. Теперь он уже не так уверен в этих вещах, хотя и не собирался сдаваться. Джеймс не может оправиться от того, как это было ужасно, когда ему пришлось тихо попросить Питера и Сириуса, не встречаясь с ними взглядом, перестать дразнить его на счет того грандиозного жеста, который он придумал, чтобы вернуть Эванс. — Я не заполучу ее, — промямлил Джеймс, — этого не произойдет. Мы можем поговорить о чем-нибудь еще? Он не сказал бы, что это его сломало, но сердечная боль — даже такая неизбежная, как была — может сделать человека более осторожным. — Я просто говорю, — аккуратно настаивает Сириус, — это нормально — говорить об этом, быть взволнованным на счет этого, иметь надежду. Я здесь, с тобой, друг, если ты хочешь. Джеймс улыбается ему немного беспомощно, поглаживая по макушке: — Спасибо тебе. Может, если... Если все пройдет хорошо, и там на самом деле будет что-то, о чем можно поговорить, я так и сделаю. А пока ты можешь помочь мне с выбором одежды. — Да, конечно. Очевидно, что ты наденешь клубный пиджак с красной отделкой, — совершенно серьезно говорит ему Сириус, — ох, и эти брюки, которые мне нравятся на тебе. Они делают фантастические вещи с твоей задницей. — Тебе надо быть более конкретным, Бродяга. Моя задница фантастична сама по себе. — Конечно, Сохатый, продолжай говорить себе это. Они еще немного повалялись на диване, и это было так хорошо, что Джеймс совершенно уверен, что никогда не найдет этого в другом человеке. Он предполагал, что в каком-то смысле лгал самому себе в закоулках собственного сознания. Он утверждал, что чувствовал только дважды такое сильное, мгновенное понимание, но это не правда, потому что Сириус Блэк был первым — просто совсем иначе. Это любовь за гранью любви, любовь за пределами любви, которую так многие жаждут, но все остальные в мире обезумели, чтобы не стремиться к чему-то подобному, так же, как они стремятся за тем, чего не существует. Видите ли, Джеймс Поттер встретил Сириуса Блэка в неловком, неуклюжем возрасте одиннадцати лет и почувствовал, как что-то ломает его прямо до костей и соединяет с этим мальчишкой, у которого были гладкие волосы и большие, игривые глаза, жаждущие познать мир, который Джеймс так отчаянно хотел изучить вместе с ним. Он понял, что так много вещей в этом мире не постоянны, но Сириус? Что ж, Сириус Блэк непоколебимо, бесспорно вечен. Если у каких-то людей руки идеально подходят под сердце, то Сириус — это жилистая мышца и сжимающийся туннель, по которому течет кровь, то самое вещество, из которого состоит его сердце. Они даже проделывали это будучи детьми, молодыми и глупыми, верящими в магию, сжимая губы в диковатых ухмылках, когда оба упали с одного дерева и разодрали руки, и им достаточно было взглянуть друг на друга всего на секунду, прежде чем прижать свои раны друг к другу, пародируя древнюю клятву на крови, что свяжет их навсегда. Без колебаний. Как бы искренне они не верили в эти вещи тогда, ни у кого из них не было ни капли страха или тревоги, что они будут связаны друг с другом навсегда, и они вышли из этого с больными ладонями и легким разочарование из-за того, что не могли читать мысли друг друга. Джеймс абсолютно уверен, что неважно, кто приходит и уходит, Сириус всегда будет рядом, и потеря его, скорее всего, просто убьет его. Это никогда не было...Что ж, люди строили догадки. Господи, Питер был наихудшим в этом. Он заставал их в кровати вместе, прищуривался и говорил: "Вы двое...", а они вздыхали и отвечали: "Нет, Пит, совершенно нет, сколько можно..." Их любовь тоже не ограничивалась этим, несмотря на большое количество людей, настроенных очень скептически. Они действительно не понимали этого, как два человека могут общаться так, как общаются они, и не иметь абсолютно никакого желания потрахаться, ведь они фактически не родственники. Джеймс и Сириус в таких отношениях, однако, сбивают многих людей с толку. Единственными людьми, которые никогда, ни на секунду не усомнились в устройстве их отношений, всегда были и, вероятно, всегда будут Юфимия и Флимонт Поттер. Эффи и Монти, которые никогда не сомневались по поводу уровня их близости, будто это совершенно нормально. И так оно и есть, потому что по-другому и быть не может. Иногда Джеймс размышляет на счет того, что они все состоят из атомов и космической материи, вышедшей из творения, и он думал, что он с Сириусом сделан из одной и той же. Душевная близость, чтобы быть вместе. При всем этом Джеймс так же чуть не задушил Сириуса подушкой к тому времени, когда ему нужно было собираться, и Сириус с тяжелым вздохом отказывался от каждого наряда, прежде чем простонал и драматично сказал: — Боже милостивый, Поттер, у тебя совсем нет вкуса? Никогда не надевай эту обувь снова. Откуда ты вообще их достал? — Папа подарил их мне! — оскорблено вскрикивает Джеймс. — Не в обиду Монти — я его очень люблю, правда, — но это самые уродливые туфли, которые я когда-либо видел. Отойди, я погружаюсь обратно в шкаф для тебя. — Ты? — Не делай из этого шутку. — Я бы очень хотел пошутить. — Я знаю, что хочешь, — сказал Сириус, его ворчание приглушено из-за шкафа Джеймса. Через некоторое время, он вынырнул снова с другой парой обуви и тем пиджаком, который он упоминал ранее, и, очевидно, он не шутил по этому поводу, — давай, собери все вместе. Мой опыт не введет нас в заблуждение. Джеймс одевается и встает перед зеркалом, хмуро взъерошив волосы: — Я не знаю, Сириус. — Не мог бы ты просто довериться мне? — Сириус смотрит на него с кровати Джеймса, на которой растянулся, — он тебе, должно быть, правда нравится. Я не видел тебя таким нервным с тех пор, как... — Ты можешь говорить о Лили, — раздраженно говорит Джеймс, — мы друзья. Я двигаюсь дальше. — Да, ну, в этом-то и есть суть, так ведь? — Сириус дергает бровями, глядя на него, — ты определенно двигаешься вперед. Огненно-рыженькие в пролете. Вредные бариста в деле, — Сириус ухмыльнулся, вскакивая с кровати, чтобы похлопать его по плечам, немного встряхнув его, — расслабься, Джеймс. Если вредный бариста не видит, какой ты замечательный, значит он идиот, и, с другой стороны, у тебя всегда есть я. — Да, конечно, — Джеймс выдыхает, часть напряжения уходит из его тела. Сириус восторженно чмокает его в висок, смеется и аккуратно толкает его к двери: — Иди уже. Иди, удачного свидания. Ты же ведь не хочешь опоздать. — Спасибо, дружище, — Джеймс задерживается достаточно долго, для того, чтобы ослепительно улыбнуться Сириусу, а затем он выходит за дверь. По пути в кафе Джеймс был немного растерян, накручивая себя всю дорогу, чувствуя смесь нервозности и возбуждения, даже не представляя как отделить одно от другого. Его сердце бешено колотится, когда кафе появляется в поле зрения, а когда он видит Регулуса и его привлекательного коллегу, которые что-то рьяно обсуждают в нескольких шагах от двери, его сердце замирает. Привлекательный коллега Регулуса выше него, поэтому он замечает Джеймса поверх головы Регулуса, буквально заулыбавшись глазами: — Джеймс! — Привет, крутой коллега Регулуса; привет, Регулус, — Джеймс приветствует их, когда подходит, засунув руки в карманы. — Мертв, — шипит Регулус своему коллеге, который хихикает. — Ох, конечно. Что ж, я лучше пойду. Вы двое, веселитесь. Джеймс, я ожидаю, что ты будешь идеальным джентльменом, — с наглой улыбкой сказав это в сторону Регулуса, он разворачивается и уходит. — Ты труп, Люпин! — кричит Регулус ему вслед. Привлекательный коллега Регулуса — Люпин, верно? — просто поднял руку в верх, чтобы помахать пальцами, а затем сворачивает за угол и исчезает. Джеймс чувствует, что его сердце подпрыгивает в груди, когда Регулус резко поворачивается к нему, с пустым выражением лица, практически холодным. Однако, Джеймс видел как он оттаивал. В таинственности Регулуса есть своя привлекательность, но такие моменты, где Джеймсу удавалось увидеть, как сквозь трещины пробивается он настоящий, были самыми любимыми. Он так безупречно красив, его выразительные глаза и острая линия челюсти, что это сводит с ума. Он выглядит так, будто должен состоять из мрамора, высечен из совершенства, только Джеймс уверен, что его кожа мягкая и теплая на ощупь. Иногда его пальцы болят от желания, как старая травма, которая воспаляется, когда налетает ураган Регулуса, и этот импульс заставляет кости скрипеть. — В порядке? — мягко спрашивает Джеймс, — я не прервал ваш спор? Мне так показалось. Извини. — Я собираюсь убить его, — категорично говорит Регулус. Джеймс улыбается: — Так вы двое — друзья? Не просто коллеги? Я вроде бы догадывался, но... — Он мой... — Регулус слегка морщится, — мой лучший друг, как бы мне ни было неприятно это признавать. Что касается моих друзей, то мои возможности ограничены. Я ненавижу всех, как ты мог заметить, но его не настолько сильно. — Знаешь, в этом есть какой-то смысл, — размышляет Джеймс, ухмыляясь, когда Регулус чуть сжимает губы, — как долго ты его знаешь? — Три года, — признает Регулус, — на самом деле, мы познакомились на работе. Вдвоем начали работать в одну и ту же неделю, а остальные сотрудники работали тут уже несколько лет, так что мы всегда во всех делах были вместе. Он был тихим, что мне и нравилось. Не пытался заговорить со мной или что-то вроде того. — А что изменилось? — Поначалу не так много. Мы просто признали друг друга, а потом в течение двух месяцев нас пихали по разным сменам, но к тому времени мы настолько привыкли работать вместе, что все остальные просто... разочаровывали. Я пошел просить, чтобы нас снова поставили работать вместе, а когда вышел, он уже был там, чтобы обратиться с той же просьбой. Нас снова поставили в одну смену, и после этого мы просто начали общаться. Ходили куда-то выпить, когда было скучно. А потом, прежде чем я понял это, он узнал меня лучше, чем кто-либо другой. — Это на самом деле довольно мило, — говорит ему Джеймс, и Регулус щурится, а затем усмехается, — нет, правда. Иногда люди просто... объединяются, понимаешь? Регулус цокнул языком: — Нет, мы просто любим заставлять друг друга страдать, чем он и занимается прямо сейчас. — Он? — Джеймс моргает, — как это? — Джеймс, — процедил Регулус, — это он тот, кто согласился на это свидание. Не я. У меня не было намерения говорить тебе "Да". Я здесь только из-за него, и, если бы у меня был выбор, я бы ушел. — Ох, — пробормотал Джеймс, воспринимая это как удар прямо в грудь. Он отступает назад, пошатнувшись, и чувствует, как низ его желудка опускается, когда он резко сглатывается внезапный ком в горле, — Я... Я... да, я... Понимаю. Хорошо. Я... Я просто... Просто оставлю тебя. Очень сожалею. Я... Джеймс начинает быстро пятиться, поворачиваясь, чтобы уйти. Он слышит, как Регулус ругается себе под нос, а затем цепкая рука ловит его за локоть и тащит обратно. Джеймс останавливается, потому что чувствует себя маленьким и глупым, до смешного обиженным. Регулус хмурится, смотря на него, раздраженный и красивый. — Ты не знал? — спрашивает Регулус. — Нет. А как бы я узнал? — хрипло отвечает Джеймс. — Ну, я никогда не был особо добр к тебе, не так ли? — Регулус бросает вызов, его губы сжимаются в очаровательную хмурую гримасу. Джеймс прочистил горло: — Я, наверное, просто предположил, что ты слегка грубый, вот и все. — И ты все еще хотел пойти со мной на свидание? — скептически отвечает Регулус, уставившись на него с недоверием. — Я... Эх, Ну, мне нравится это, — Джеймс чувствует, как его щеки вспыхнули, — просто, знаешь, у меня есть привычка увлекаться людьми, которые будут грубыми со мной. Не... Не смотри так пристально, пожалуйста. Думаю, я и так достаточно опозорился за этот день. — Хорошо, я приму это, — оживленно говорит Регулус, — но мне трудновато поверить, что сейчас ты просто, скажем, сдаешься? После того, как ты потратил три недели, приходя каждый день, будучи неумолимым и настойчивым, ты собираешься уйти и оставить все как есть? — Я не думаю, что я неумолимый, Регулус. Мне просто нравилось видеть тебя каждый день, — пробормотал Джеймс, но чувствует, как тревога медленно стекает, стекает и стекает дальше вниз по позвоночнику, — это не... Я не хотел быть таким... Таким... — Он сглатывается и отступает еще назад, чувствуя тошноту, — извини, это была моя ошибка. Регулус скользит взглядом по лицу Джеймса и очень аккуратно, очень мягко говорит: — Тебе просто нравилось видеть меня каждый день. — Да, но я могу понять намек. Хотя, ты был довольно прямолинеен. Наверное, я должен быть благодарен. — Джеймс. — Я пойду. — Ты серьезно? — Извини, я что, должен сделать что-то другое? — Джеймс чувствует, как опустились его плечи, — ты все сказал достаточно ясно. Ты ведешь себя так, будто есть какой-то другой вариант, кроме того, чтобы сдаться. Я знаю, что лучше не давить; я знаю, как уйти, может не очень изящно, но я изучил основы. — Ты должен был дождаться моего ответа, — говорит Регулус. Джеймс отводит взгляд: — Да, я осознаю это. Опять же, моя ошибка, и прими мои извинения. У меня есть ужасная привычка... Делать предположения, которые, очевидно, я не должен делать. Я, ах, оставлю тебя, и спасибо тебе за то... За то, что скрасил мой день, Регулус. — Ох, в самом деле, — пробормотал Регулус, глубоко вздыхая, как только Джеймс повернулся и начал уходить, все еще ощущая себя самым большим дураком в мире. Он вздрагивает, когда ощущает на сгибе локтя чужую руку, но его больше не дергают, Регулус подстраивается под его шаг. Его лицо ничего не выражает, когда Джеймс смотрит на него, — я еще далек от того, чтобы заглушить твой свет, Джеймс. Мой ответ — нет, ты не можешь пригласить меня на свидание, но... — Его лицо слегка вздрагивает, и сквозь трещины просачивается вспышка страха, которую он быстро спрятал, — но я соглашусь на одно. — Я бы хотел обойтись без жалости, пожалуйста. — Ох, не ной. — Ты явно не хочешь, Регулус, — тихо говорит Джеймс, смотря себе под ноги. Регулус резко дергает его, останавливая, и бросает на него такой взгляд, от которого дыхание перехватывает: — Я не делаю ничего, чего не хочу, уже давно. Никогда больше не намекай, что я так делаю. — Ладно, — скривился Джеймс, — прости. — Хорошо, — твердо говорит Регулус, вновь потянув его к себе. Он держит свою руку на локте Джеймса. — Куда мы идем? — Туда, куда я решу. Ты не против? Джеймс слабо смеется, думая: "Я бы пошел за тобой куда угодно". — Да, прекрасно. Мне нравятся сюрпризы. — Тебе? — Регулус смотрит на него пораженно, — я совсем не знал этого о тебе. Я предполагал обратное. — Оу. Нет, я люблю сюрпризы. — Так, почему... — Что? — спрашивает Джеймс, бросая взгляд вперед и обратно, чтобы рассматривать черты лица Регулуса снова и снова. Регулус делает сложное, взволнованное лицо, а затем вздыхает и закатывает глаза. Это движение настолько знакомо, что Джеймс моргает, пытаясь вспомнить, кого ему это напоминает, но не может. — Это... Я не могу понять. Почему ты это делаешь. Почему ты подбираешь выпечку под цвет своей одежды. — Оу, это? — Джеймс хихикает, довольный тем, что Регулус думал о нем, по крайней мере, достаточно, чтобы задуматься о подобном, — да, это ради спонтанности. — Спонтанность, — категорично повторяет Регулус. Он дернул подбородком вверх, прищурившись в сторону Джеймса, — как это вообще может быть спонтанным? Это... Джеймс, это рутина. Шаблон. Здесь нет никакой спонтанности. Джеймс усмехается: — Нет, совсем нет. Видишь ли, к тому времени, когда наступает утро, я уже забуду свое маленькое правило, и я не обращаю много внимания на то, что надеваю в это раннее утро. Поэтому, когда я прихожу в кофейню и понимаю, что мне придется выбирать выпечку, возможно даже с очередью людей позади, что вечно вызывает у меня некоторую тревогу, — ну, я вспоминаю свое правило, смотрю вниз на свою одежду, и — сюрприз! Видишь? Спонтанность. — Ты просто смешон, — заявляет Регулус, но с некой мягкостью в глазах. — И ты ведешь меня на свидание, — замечает Джеймс, с каждой минутой ощущая себя менее глупо. На самом деле, он блистает. Регулус хмыкает: — Да, в этом и проблема. — Э, почему? — Я не встречаюсь. — Э, почему? — У меня есть свои причины. Джеймс долго переваривает это в своей голове, пытаясь осмыслить. Регулус дает запутаться, вызывает противоречие, и он — беспорядок смешанных сигналов, которые Джеймс хочет разложить на части, пока не сможет увидеть центр. Он правда не понимает что все это значит, ведь если Регулус не встречается, то почему он пошел на свидание с Джеймсом сейчас? Он сказал, что не делает того, чего не хочет, то есть это значит, что он хочет, несмотря на то, что сказал, что не собирался соглашаться на это свидание с Джеймсом. Если он хочет, почему бы ему не согласиться? Если он не встречается, то почему он пошел? Пытаясь собраться с мыслями и придумать, что сказать на все это, Джеймс почти упускает тот момент, когда Регулус аккуратно тянет его за руку и уверенно ведет в здание. Джеймс, конечно же, следует за ним, с любопытством оглядывая вестибюль, пока его ведут вверх по обшарпанной лестнице на второй этаж, где Регулус подходит к двери и достает связку ключей. Джеймс моргает: — Это... Это твоя квартира? — Да, — спокойно, безэмоционально говорит Регулус и, толкнув дверь, затаскивает Джеймса внутрь, отпуская его руку. Он включает лампу и сбрасывает пальто с плеч, аккуратно вешая его около двери на вешалку. — Ты привел меня в свою квартиру, — осторожно говорит Джеймс, его взгляд беспомощно блуждает по сторонам. Это место — приятный сюрприз, как ожидание-реальность для Джеймса. В квартире аккуратно — подушки на диване лежат по порядку, картины на стенах висят идеально ровно, столик под телевизором без единой пылинки. В других местах небольшой беспорядок — письменный стол в углу завален бумагами, открытый ноутбук, на спинке стула небрежно накинутый флисовый плед, на кофейном столике оставлена пустая чашка из-под чая. Здесь есть высокий книжный шкаф, забитый книгами, все они рассортированы от больших к меньшим, затем от меньших к большим на полке ниже, затем чередуются, так, что это напоминает винтовую лестницу. — Именно, — соглашается Регулус, направляясь на кухню. Джеймс следует за ним, — не надо так волноваться. — Это просто... Я имею в виду, это нормально? — ляпнул Джеймс. Не может ничего сделать с этим. Слова просто рвутся наружу, — я могу... Я могу быть кем угодно, правда. Что, если я был бы каким-то сталкером, или серийным убийцей, или... — Джеймс, — Регулус оглядывается через плечо, его губы лишь немного искривляются, создавая видимость улыбки. О, он такой милый. Очень милый, — присаживайся, ладно? Если хочешь меня убить, по крайней мере подожди, пока мы поужинаем. — Ты готовишь? — с жутким интересом спрашивает Джеймс. Он подходит к стойке и садится на стул, опираясь на локти, чтобы наблюдать за Регулусом, который непринужденно двигается вокруг с уверенностью человека, который точно знает, что делает. — Угу. — Для нашего свидания? Регулус снова серьезно смотрит на него и хмыкает: — Да. Есть возражения? — Нет, — быстро говорит Джеймс, слишком быстро, и тоже слишком серьезно. — Я могу отравить тебя, знаешь, — говорит ему Регулус, а в уголках его губ скрывается улыбка. Джеймс всегда безнадежно очарован этим. Он не может удержаться от того, чтобы не перевалиться через стол, ощущая тепло до самых пальцев ног: — Я полагаю, есть только один способ выяснить это. Могу ли я чем-то помочь? — Нет. — Тебе нравится это? Ну, готовить. — Мне нравится чувствовать независимость в этом, — пробормотал Регулус. Он останавливается, наклоняя голову, и включает плиту, — какие-нибудь аллергии есть, Джеймс? — На пчел, — сразу же говорит Джеймс, — это все. А у тебя? — Креветки. — О, а мне нравятся креветки. Что ты готовишь? — Курица по-баскски. — Никогда не пробовал. — Мм, это французская кухня, — говорит Регулус, снова оглянувшись на него. Он продолжает это делать, и если честно, это начинает немного влиять на Джеймса. Будто он ничего не может с этим поделать. Джеймс улыбается ему, и Регулус быстро отводит взгляд: — Боже, я думал, что я шикарный. Я в обществе высококультурного человека. — Джеймс, я хожу в школу кулинарного искусства, — говорит Регулус, снова взглянув на него, приподняв бровь. — Оу, правда? Это великолепно, Регулус, — воскликнул Джеймс, оживляясь от этой новой информации, — значит, кулинария действительно важна для тебя. Ты хочешь стать шеф-поваром? Открыть свой собственный ресторан? Регулус осторожно кивает, делая паузу, чтобы закатать свои рукава. Его руки выглядят уверенно и умело, когда он приступает к работе: — Да, это мой план. Какой у тебя? — Мой план? — Угу. — Я собираюсь стать консультантом, специально для помощи детям всех возрастов из группы риска, которые подвергаются дома насилию или выходящие из таких семей, в надежде подтолкнуть их открыться и избавиться от этого, а также помочь им адаптироваться, если они уже выбрались. Я буду проводить анализ, индивидуальные беседы с детьми, у которых есть открытые случаи и так далее. Я не могу... Очевидно, я знаю, что я не смогу спасти всех их, но если я помогу хотя бы одному, если я... — Джеймс прервался, смотря вниз на свои руки. Он прочистил горло, — в любом случае, я... — Это важно для тебя, — вмешивается Регулус, глядя прямо на него, даже когда пользуется ножом, чтобы нарезать перец. Джеймс резко кивает один раз: — Да, это так. — Из-за личного опыта? — спрашивает Регулус. — Вроде того, — Джеймс глубоко вздыхает, — Не... в том смысле, мои родители потрясающие. Кое-кто в моей жизни из очень плохой семьи. Долгие годы я не мог ему помочь. Я не знал как, и я чувствовал себя... бесполезным. — Иногда бывает, что ты ничего не можешь сделать, кроме как ждать, пока человек сам себе не поможет, — мягко говорит Регулус, отворачиваясь и больше не оборачивается после этого. Они продолжают разговаривать, переходя на более легкие темы. Джеймс немного рассказывает о своих родителях, не в силах остановить себя, чтобы не воспевать дифирамбы им, вызывая смех, когда говорит, что похож на свою мать, за исключением волос... у него волосы как у отца. Он часто слышал это, когда рос, и продолжает слышать время от времени, но люди всегда говорят ему: "Ты так похож на свою маму, не считая волос, у тебя волосы как у отца." Регулус вообще не упоминает свою семью, и Джеймс не очень удивился, когда тот ловко соскользнул на другую тему, как будто у него было много практики в уклонении от темы. Джеймс знает все об этом; Сириус тоже весьма хорош в этом, когда дело касается его семьи. Так что Джеймс меняет тему, дальше наблюдая за Регулусом в его стихии, очарованный тем, как он двигается во время готовки, легко, точно и уверенно, будто бы в танце. Они узнают друг друга понемногу, но Джеймс знает, что Регулус говорит очень мало. Узнать ту малость, что он дает, уже кажется ему достижением, и он кайфует от этого, податливый и довольный, когда Регулус отмахивается, чтобы тот садился за стол. Он широко улыбается, когда Регулус приносит две тарелки, поставив одну перед ним, а затем уходит принести два бокала и бутылку вина. — Знаешь, я чувствую себя немного избалованным, — признается Джеймс, наблюдая, как Регулус наливает им обоим немного вина. Регулус поднимает взгляд, опуская бутылку на место: — Ты и должен. Никто прежде даже не видел, как я готовлю. — Что? — улыбка Джеймса померкла, — никто? — Я не готовлю для кого-то. Это... Готовка — достаточно новое для меня, сравнительно, и это... Личное, — безразличное выражение лица Регулуса меняется, достаточно, чтобы Джеймс понял, что он нервничает, — ты первый человек, кроме меня самого, кто будет есть мою еду. — Оу, — выдыхает Джеймс, чувствуя внезапный всплеск тепла в груди, из-за чего он сияет так сильно, что лицо болит. — Не делай так. Не... смотри так, — ворчит Регулус, не встречаясь с Джеймсом глазами, пока садится. — Я чувствую себя особенным. — Не надо. — Но я чувствую. — Ну, ты не такой. Джеймс мягко смеется и берет свою вилку: — По факту, ты только что сказал противоположное своим словам, и это выглядит немного правдиво, если честно, так что я верю в это. Спасибо, в любом случае. Это... Это значит многое. Я польщен. — Заткнись и ешь, Джеймс, — говорит Регулус с раздражением. — Да, хорошо, — Джеймс наклоняет голову, чтобы скрыть свою ухмылку и аккуратно откусывает первый кусочек, не торопясь, потому что он действительно заслужил это. Первый взрыв вкуса на его языке заставляет его чуть ли не выронить вилку, с его губ сорвался приглушенный стон, пока он жевал с растущим энтузиазмом. Это вкусно. Очень, очень хорошо. Абсурдно хорошо. Как в изысканном ресторане. Его глаза закрываются, и он беспомощно думает: "Оу, путь к сердцу правда лежит через желудок, потому что он нашел его, и получил его, о Боже." Когда Джеймс глотает, он тут же ощущает послевкусие; когда он снова открывает глаза, Регулус смотрит прямо на него, его взгляд острый, сосредоточенный и темный, его пальцы сжимают вилку с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Его голос ниже обычного, когда он грубо спрашивает: — Хорошо? — Регулус. — Да? — Регулус, — подчеркивает Джеймс, выдыхая. — Что? — Регулус огрызается. — Ты очаровательный, ты такой очаровательный, но делаешь ужасные одолжения миру, многим людям, отказывая им в своих кулинарных способностях, — говорит Джеймс в порыве, — мне даже жаль их. Мне жаль их всех. Ты должен готовить для большего количества людей, если это то, что ты хочешь, но ты не должен готовить для кого-то другого, потому что я буду ужасно ревновать. Это не просто хорошо; это лучше, чем хорошо, Регулус. — Ты драматизируешь, — говорит Регулус, но впервые к его щекам приливает кровь, делая его румяным и сияющим. Джеймс помотал головой: — Правда, нет. Если ты не веришь тому, что я говорил тебе ранее, то поверь этому. — Хорошо, — бормочет Регулус, — я верю тебе. — Отлично, — снова говорит Джеймс, возвращаясь к еде, потому что, если честно, он не оставит ни кусочка. Джеймсу очевидно, что готовка — страсть Регулуса. И не спроста, ведь его еда поистине восхитительна. Если честно, ему немного трудно оторваться от еды, чтобы вновь начать разговор. Даже, когда он наедается, он понимает, что раздражен, ведь ему хочется, чтобы в нем было больше места, чтобы съесть еще. Он доедает все, но вряд ли дело в этом. Однако, покончив с этим, он запивает еду вином, которое оказалось весьма неплохим, и тогда вновь возвращается в разговор, пока Регулус заканчивает есть. Эта дискуссия немного забавна, потому что Регулус тоже оказался втянут в нее. Просто говорить о том, что он приготовил, что он любит готовить, что любит меньше всего — вся тема, которая, кажется, тянется к нему и захватывает его, вызывая затяжной свет в его глазах, раскалывая его выражение лица в волнении так, что кажется, он ничего не может этим поделать. Джеймс полностью тает, ощущая тепло, приторную сладость и насыщение. Ему кажется, что он может слушать Регулуса, что увлечен рассказом о специях, до конца своих дней. — Я... Что? — Регулус резко останавливается на середине жеста рукой, его локоть почти уперся в пустую тарелку, блеск в глазах потускнел от замешательства, — что такое? Почему ты так смотришь на меня? — Ты прекрасный, когда счастливый, — говорит ему Джеймса, и это ощущается так, будто кто-то чуть-чуть надрезал Регулуса, потому что он просто...сдувается. Джеймс вздыхает, — извини, ты всегда прекрасный, но круто видеть, как тебя увлекает готовка, вот и все. Регулус пристально смотрит на него, и затем сжимает челюсти, внезапно поднимаясь на ноги. Он берет бутылку вина, свою пустую тарелку и бокал, затем возвращается, чтобы вытянуться как можно дальше и схватить тарелку и бокал Джеймса. Джеймс пытается поймать его запястье, и пристальный взгляд Регулуса устремляется на него с таким холодом, что кожа Джеймса покрывается мурашками. — Что я говорил на счет прикосновений к людям без их разрешения? — спрашивает Регулус. — Черт. Прости, — рефлекторно говорит Джеймс, быстро убирая руку от запястья Регулуса, прочищая свое горло, — Я просто... Я.... Эм, тебе... Может, нужна помощь? Я... Я могу помыть посуду и высушить, не хочешь? Регулус смягчается, став чуть заметно растерянным. Его голос немного потеплел, в нем появилось что-то похожее на раздражение, когда он сказал: — Да, Джеймс, ты можешь помочь мне прибраться. — Отлично, — щебечет Джеймс, немедленно вскакивая с места. — Иисус, — говорит Регулус себе под нос, издав тихий смешок, покачав головой, и ведет Джеймса обратно на кухню. Они молчат, занятые делом рядом друг с другом, но Джеймсу нравится эта тишина. По правде, это не совсем тишина — с шумами на фоне, такими как бегущая из крана вода, звон посуды, шарканье обуви по линолеуму. Это не та пустая тишина с пробелами, которые Джеймс вынужден был бы заполнять, тревожась из-за чрезмерной чувствительности к тишине, чувствуя, будто он вылезет из кожи, если будет просто ничего, ничего, ничего. Напротив, это занятая тишина, полная тепла, которое, он чувствует, будто проникает в его кости. Джеймс не нуждается в том, чтобы разрушить все это, и удивительно, что не он был первым. — Я хочу задать тебе вопрос, — говорит Регулус, — ты не захочешь отвечать. — Это как? — Джеймс смотрит на него, их локти почти соприкасаются, — почему? — Это не очень приятный вопрос. Я могу доставить тебе дискомфорт. — Оу, многообещающе. Да, хорошо, но если я отвечу, ты снова заставишь меня почувствовать себя особенным. — И как ты думаешь я это сделаю? — спрашивает Регулус, поднимая бровь. Джеймс пожимает плечами: — Зависит от тебя. Я уверен, ты что-то придумаешь, ты же креативный. Используй слова, или нет. — Да, хорошо. — Договорились. Спрашивай. — Ты не должен делать из этого сделку с дьяволом, Джеймс, — Регулус отдает ему последнюю тарелку и сливает воду, стряхивая мыло со своих пальцев. Он вытирает свои руки кухонным полотенцем и отворачивается в сторону, опираясь бедром о стойку, с любопытством рассматривая Джеймса, — какая самая плохая вещь, которую ты когда-либо делал? — Прости? — Джеймс чуть ли не роняет последнюю тарелку, его пальцы судорожно сжимаются. Регулус был прав; это то, что принесет ему нехилый дискомфорт, — это твой вопрос? — Это он. — Это свидание. Я пытаюсь произвести хорошее впечатление, а не заставить тебя убежать. — Я очень сомневаюсь, что это так драматично, как ты представляешь это. Мне трудно поверить в то, что твои худшие качества далеко позади моих лучших, так что, если меня это должно заставить убежать, почему ты не убегаешь прямо сейчас? — Регулус бросает вызов. Джеймс смыкает свои губы в тонкую линию и осматривается вокруг, заканчивая с последней тарелкой. Он стоит так немного, с искаженным гримасой лицом, а затем выдыхает: — Ладно, конечно. Просто помни, что ты спрашивал. — Я запомнил. — Когда мне было 15, я хотел убить несколько человек. Регулус моргает. Он молчал достаточно долго, и Джеймс беспомощно смотрит на него сквозь ресницы, его желудок сворачивается и завязывается в узел: — Ладно, если честно, я могу сказать, что не ожидал этого. Ты привлек мое внимание. Продолжай. — Помнишь, я говорил тебе о человеке в моей жизни, который был из плохой семьи? — Да. — Он... Он пришел в плохом состоянии. Физическом, психическом, эмоциональном. Физически он восстановился; психически и эмоционально, я полагаю, ему всегда придется бороться с этим. Но той ночью... Как я говорил, я чувствовал беспомощность. Это было... Это было действительно плохо, и я был напуган, и я просто... — Джеймс смотрит вперед, нервно облизывая губы, — я помню, что не спал всю ночь, даже после того, как он уснул, и я оставался ним. Я держал его руку. Я смотрел на него и думал: Я убью их всех. И это не было... Это не было просто... вспышкой гнева, понимаешь? Это не было мимолетной мыслью и потерей контроля над эмоциям. Это было... Я хотел этого. — Джеймс, — мягко говорит Регулус, но Джеймс не может остановиться. — Я действительно хотел этого, Регулус. Всю семью. Каждого, кто был там той ночью, кто заставил его чувствовать себя меньшим, чем он есть, и я не знал никого из них. Совершенно незнакомые люди, и я хотел... — Джеймс качает головой и резко просовывает руку под очки, чтобы потереть костяшками пальцев свой правый глаз, — как я уже сказал, это не было просто агрессией. Я имею в виду, не то, когда ты выходишь из себя и срываешься. Это был расчет. Я сидел там всю ночь и... Думал об этом, в деталях. Моя мама пришла и посмотрела на меня, и я не знаю, что было с моим лицом, но она не хотела отпускать меня куда-то из дома в течение нескольких дней. Меня пугало, что я могу чувствовать себя так. Это не... Понимаешь, я был всего лишь ребенком, но я... Я действительно ощущал это. И, чувствуя все это, ты даже не можешь представить, что... Что... — Я не хочу, — отрезает Регулус, его рука дотягивается до руки Джеймса, накрывая его ладонь и привлекая его настороженный взгляд, — Джеймс, мне не нужно представлять это. Я знаю, о чем ты, и есть шанс, что твой друг из жестокой семьи? Он тоже так думает, — он ловит взгляд Джеймса, многозначительно сжав губы, — поверь мне, это обычная реакция. Желудок Джеймса чуть ли не вываливается из него. Он предполагает — и он хочет понимать знаки, уметь их замечать. И это осознание все еще ранит. Он хочет связать Регулуса и увезти его подальше отсюда, увезти в безопасное место на долгое время: — Я... Я немного опекающий, можно сказать. А также... Собственнически отношусь к людям, насчет которых я решил, что они мои. Я не хочу быть таким, я просто... Я не знаю почему это происходит, но что-то внутри меня постоянно щелкает и я сразу думаю, что они мои, это моё, я буду оберегать их, сделаю их счастливыми и никогда не позволю чему-то ранить их, кроме того, я не могу всегда контролировать это, и это делает меня... Это делает меня таким... — Ты думаешь это плохое качество? Такая сильная забота? — Я могу быть... Излишне заботлив. Регулус цокнул языком: — Я должен был догадаться. Даже твое худшее качество лучше моего лучшего. — И какое же твое лучшее? — Я был храбрым. Однажды. — Только однажды? — спрашивает Джеймс. — Да, — прямо отвечает Регулус. Джеймс изучает его взглядом: — Ты покинул свой дом. — Да, — подтверждает Регулус. — Регулус... — Джеймс жует свою нижнюю губу. У него есть это ползучее желание сделать что-то большее, сделать что-то, что избавит его от зуда под кожей. Он чувствует нервозность, — эта вещь, эта храбрость распространяется всю твою жизнь. Это не просто один храбрый поступок. Уйти было смело, а жить каждый день потом — все еще храбрость. Стоять прямо здесь, прямо сейчас — это храбрость. Твое лучшее... Я бы сказал, что ты делаешь все возможное каждый день. Пальцы Регулуса сжимаются на его руке, потянув за рукав, и его эмоции становятся открытыми, незащищенными, уязвимыми. Его губы раздвигаются в резком выдохе, будто дыхание вырвалось из легких, а его острые глаза так же мягкие и широкие. Он так душераздирающе прекрасен. — Джеймс, — шепчет Регулус, а затем снова, чуть более решительно, — Джеймс. — Да? — выдыхает Джеймс. — Я сейчас сделаю так, чтобы ты почувствовал себя особенным. — Хорошо. Регулус сглатывает и бормочет: — Это плохая идея. Ты — плохая идея. Пойти на свидание с тобой было плохой идеей. —Я понял, что ты так думаешь, спасибо. Не буду врать, я не чувствую себя особенным сейчас, — пробурчал Джеймс. — Это плохая идея, — повторяет Регулус, коротко вдохнув, его пальцы сжимаются на руке Джеймса, — но я совершенно уверен, что все равно сделаю это. Джеймс прерывисто выдыхает, почти смеясь, и сразу же ощущает легкость, когда прилив восторга проносится через него, словно ураган. Он в восторге от этого, ему только удается сохранять неподвижность, поджав нижнюю губу, чтобы скрыть свою улыбку. — Перестань лыбиться, — бормочет Регулус. — Прости, — говорит Джеймс, улыбаясь еще больше. — Тебе нужно идти, — говорит ему Регулус, его пальцы немного сжимаются, прежде чем он убирает руку обратно к себе, сжимая кулак, — пока я не наделал глупостей. Джеймс не двигается: — Пожалуйста, сделай что-то глупое. — Нет. Это нехарактерно для меня. — Хорошо. Тогда, могу ли я сделать какую-нибудь глупость? — Джеймс, — предостерегающе говорит Регулус. — Регулус, — отвечает Джеймс, придвигаясь ближе. Он ждет, что Регулус отступит или оттолкнет его, но глаза Регулуса с трепетом закрываются, а кадык поднимается и опускается. Джеймс придвигается все ближе и ближе, крючок в его сердце тянет его, пока он не прижимает Регулуса к стойке, едва касаясь. У него кружится голова от близости, он практически вибрирует: — Можно тебя поцеловать? Регулус выглядит так, будто долго задерживает дыхание, потому что в конце концов, воздух будто вырывается из него, и он произносит: — Лучше нет. — Хорошо, — бормочет Джеймс, заставляя себя сдерживаться и, моргнув, отстраняется. — Ты никогда не задаешь правильных вопросов, — говорит ему Регулус, медленно открывая глаза, зрачки расширены, а губы влажные от его языка. Джеймс не знает, куда смотреть, его взгляд скачет по всему лицу Регулуса, и ему требуется достаточно времени, чтобы понять, что именно Регулус имеет в виду. Его разум вновь оживает, и он спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — Да, — быстро отвечает Регулус. — Ты позволишь мне, если я попробую? — Да. — Но ты сказал мне не делать этого. — Я знаю. — Ты такой... — Джеймс добродушно смеется и качает головой. Регулус улыбается. Улыбка маленькая и быстро пропадает, но на один чудесный миг она есть. Джеймс хочет прикоснуться к ней губами, почувствовать ее вкус, зажать между зубами: — Да, я знаю. — Хорошо, ну, я полагаю, я просто должен найти безопасное расстояние между нами, — бормочет Джеймс. Он подходит вновь ближе, наблюдая за взглядом Регулуса, в поисках любого намека на отказ, — я собираюсь поцеловать тебя в другое место. Ты не против? — Где? — Сюрприз. — Мне не нравится это. — Обидно за тебя, потому что мне нравится. Ты всегда можешь сказать "нет". Я всегда буду уважать отказ. — Я... — Регулус заметно колеблется, разочарованный, затем он вздыхает и поднимает свое лицо, — да, я не против. Джеймс мягко улыбается, довольно, и он быстро склоняется, чтобы нежно поцеловать Регулуса в лоб, тянется вверх, аккуратно проводя рукой по волосам Регулуса. Они мягкие. Такие мягкие. Кожа Регулуса под губами Джеймса теплая, и он сильнее прижимается к Джеймсу, чуть ли не тая. Поцелуй прекратился медленно, и Джеймс медленнее отстранился, потому что Регулус прильнул к нему, близко и тепло. Он в конце концов отходит и видит, что Регулус краснеет. С улыбкой, он говорит: — Я пойду. Это было чудесно, Регулус, спасибо. Увидимся завтра утром. — Да, увидимся, — отвечает Регулус, его голос слабый, настолько, что немного ломается в его горле. Его лицо светится ярче, и Джеймс улыбается все время, пока идет до двери. —————————————————— — Как все прошло? — Не разговаривай со мной. — Регулус, — говорит Ремус, едва сдерживая смех. — Уходи. Ты мертв для меня, пока я не передумаю. Не разговаривай со мной до конца дня, — говорит Регулус. Ремус фыркает: — Ты чертовски драматизируешь. Окей, хорошо, дай мне знать, когда ты перестанешь злиться на меня. Регулус просто игнорирует его, так что Ремус просто закатывает глаза и начинает пополнять запасы сиропов на витрине. Дело в том, что Регулус, несмотря на все свои секреты, всегда даст понять, что испытывает к тебе. Если он злится, он даст об этом знать. Если ты ему нравишься, ну, это очевидно, потому что ему никто не нравится. Он просто терпит большинство людей. Ремус полагает, что именно поэтому они сдружились. Ему нравится то, что с Регулусом не нужно строить догадки. Он никогда не умел заводить друзей, так как рос одиноким, и поэтому прямота Регулуса была свежим глотком воздуха. Ремус ценит то, что ему не придется ходить вокруг да около, беспокойно пытаясь узнать об эмоциональном состоянии Регулуса по отношению к нему. Помогает то, что Ремус отлично понимает, что он действительно нравится Регулусу, ведь большинство людей ему действительно не нравится, но Ремус почему-то исключение из этого принципа. Он не уверен, что именно он сделал, но это стало совершенно ясно, когда он заговорил с ним по собственному желанию, искал его, а затем, в конце концов, однажды заявил — будучи конкретно пьяным; он всегда становился милым, когда выпьет, — что Ремус — лучший друг, который у него когда-либо был. Это был тот момент, когда Ремус понял, что Регулус — лучший друг, который у него когда-либо был. С этого момента они были двумя неудачниками, прокладывающими свой путь, в синяках и ворчании, по всему миру с помощью простой непоколебимой связи между ними. Это было мило. И до сих пор приятно. Просто Ремус очень сильно беспокоится о Регулусе, и он не может сказать ему об этом, потому что получит укоризненный взгляд и насмешку. Но он ничего не может с этим поделать. Регулус закрылся так крепко, как сейф, и хоть он и не стеснялся совать нос в дела Ремуса, ему было трудно хоть чуть-чуть приоткрыться и впустить Ремуса в свои. Иногда Ремус беспокоится, что Регулусу одиноко быть таким. Он знает, потому что сам во многом такой же, вести такую жизнь очень одиноко. Но, как он убедился на опыте, выход из зоны комфорта может быть полезен. Так что, да, он подтолкнул Регулуса к свиданию с Джеймсом, который выглядит жизнерадостным и добрым, и которому явно очень нравится Регулус. Он не жалеет об этом, если только все прошло не слишком плохо. Кроме того, Регулус единственный, кто убедил его связаться с Сириусом, и Ремус всегда будет благодарен ему за это. Если честно, он не планировал этого, даже если и думал о нем постоянно. Он был таким неуверенным. Встреча с Сириусом сильно отличалась от спонтанной встречи в книжном магазине, после которой он расслабился и выпил немного спиртного, а затем позволил себе оступиться в порыве и свободно упасть в то, чего он никогда не делал и, скорее всего, никогда не сделает для кого-то другого. Но Сириус? Ох, у Ремуса не было ни единого шанса. Говоря о Сириусе, Ремус хочет позвонить ему и спросить, могли бы они сделать сегодня что-нибудь, после его смены. Не второе свидание, правда; это уже запланировано. Ремус просто хочет снова увидеть его. Это немного жалко, и он продолжает отговаривать себя, но Регулус сейчас демонстрирует свой холодный характер, поэтому Ремус пытается согреться в подсобке. Он немного пошатывается, пожевывая губу изнутри, постукивая большим пальцем по боковой части телефона. Его палец нависает над именем Сириуса так долго, что экран темнеет, затем морщится от своей же нелепости и заставляет себя позвонить. Прошло два гудка, когда он вспоминает, что еще рано, так что шансы на то, что Сириус ответит... — Отвали, — рычит Сириус в трубку, его голос груб после сна, от чего сердце Ремуса заколотилось быстрее. — Ну, и тебе доброе утро, — рефлекторно отвечает Ремус, в его голосе звучит сарказм. В трубке раздается сдавленный стон, будто Сириус случайно проглотил собственную слюну, и затем отчаянный шорох и поспешно произнесенное: — Ремус? Ох, блять, я не... Я не смотрел на экран, когда я... — он неопределенно стонет, с нотками жалости, — я понятия не имел, что это ты. — Оу? Я просто подумал, что ты так со всеми здороваешься. — С большинством, да, если они меня разбудят. Но не с тобой. Я всегда рад поболтать с тобой, Лунатик, неважно в какое время. — Ах, так что, я заполучил особое отношение? — спрашивает Ремус, улыбаясь. — Конечно, — отвечает Сириус. Ремус усмехается и запрокидывает голову, глядя в потолок, чувствуя себя немного подростком, который влюбился. Он никогда не влюблялся подростком, и, если честно, это мучительное испытание: — Да, что ж, мой лучший друг злится на меня, так что я развлекаю себя, пока мы не откроем кафе. — Почему твой лучший друг злится на тебя? — Я назначил ему свидание. — Играешь роль свахи, да? — Полагаю, что да. Это немного ужасно, не так ли? Я просто беспокоюсь, что ему одиноко, я так думаю, и парень очень милый. И подходящий. — Я немного ревную, — говорит Сириус довольно, — если это хоть немного поможет, я не думаю, что это ужасно. У тебя хорошие намерения, если не больше. Это что-то да значит. — Может быть, — бормочет Ремус, — в любом случае, он приговорил меня к игнору до конца смены, которая и так не бывает веселой. Он не делал так с тех пор, когда я случайно вылил кофе на его любимую футболку. Сириус фыркнул: — Без обид, но он звучит немного...озабоченно, твой лучший друг. Я имею в виду, драматизирует. — Ты понятия не имеешь, — признает Ремус, — и не тебе судить. Ты сам довольно драматизируешь. — Я хочу, чтобы ты знал... — Я хочу тебя увидеть. — Что? — Сириус сразу утратил свой надменный тон, и теперь его голос звучал немного натянуто, будто дыхания не хватало, — прямо сейчас? Хорошо, я приду. Ремус беспомощно улыбается: — Не прямо в эту секунду, Бродяга, все в порядке. Думаю, после моей смены. Мы можем... Ну, это может быть промежуточным свиданием, если ты не против. — Да, я не против. Это прекрасно, — быстро, нетерпеливо говорит Сириус, а потом делает паузу, — это было... Неловко. — Немного, да. — Отвали. Ты скучаешь по мне. — Немного, да, — повторяет Ремус, на этот раз честнее и мягче. Сириус глубоко вздыхает в трубку, затем тепло смеется, в его голосе звучит полный восторг: — Ты делаешь прекрасные вещи для моего эго, Ремус. — Я стараюсь угодить, — сухо говорит Ремус. — Знаешь, — задумчиво размышляет Сириус, — я могу встретить тебя в нашем пабе, а потом прокатить на моем мотоцикле. Ремус поворачивается и прижимается лбом к стене, крепко жмуря глаза. Его голос звучит напряженно, немного приглушенно, когда он выдавливает: — У тебя есть мотоцикл? — Хм? Да. — Ну, разумеется. — Ты в порядке, Ремус? — спрашивает Сириус, искренне спрашивает, — твой голос странный. — Да, ты просто обязан меня прокатить на своем мотоцикле, — выдыхает Ремус. Наступает пауза. Когда Сириус вновь начинает говорить, его голос звучит любопытно и весело одновременно: — Лунатик, тебя раздражает, что у меня есть мотоцикл? — Немного, да, — говорит Ремус еще раз, его голос ослабел, и Сириус заходится смехом. — Хорошо. Тогда этим и займемся, — говорит Сириус, когда прекратил смеяться, — во сколько? — Я заканчиваю в три, и если меня перестанут игнорить, я попытаюсь убедить своего лучшего друга сходить со мной покушать что-нибудь. Я смогу встретиться с тобой между пятью и шестью. Как тебе? — Идеально. — Я должен вернуться. Извини, что разбудил. — Не извиняйся. Ты сделал весь мой день. Ремус улыбается своим ботинкам, отталкиваясь от стены, его лицо пылает жаром: — Тогда я не извиняюсь. Рад был поговорить, Сириус. Увидимся. — Увидимся, — отвечает Сириус и кладет трубку. На секунду, Ремус мог только стоять там и улыбаться, как идиот, затем он попытался придать своему лицу выражение раскаяния, прежде чем вернуться обратно к дверям. До открытия остается несколько минут, но Ремус резко останавливается, увидев, что Джеймс уже внутри, опирается на стойку, а Регулус опирается о кассу с обратной стороны. На стойке уже лежит круассан и напиток — Ремус ненадолго задумался, что именно надел Джеймс, из-за чего он получил круассан; Регулус, очевидно, знает, что довольно забавно, потому что он может взглянуть на постоянного клиента, которого они обслуживают в течение трех лет, который каждый день заказывает простой кофе, и не знать его заказ, так что он никого не одурачит, зная, что именно закажет Джеймс. В любом случае, Джеймс тепло улыбается, смотрит только на Регулуса, и Ремус видит, как Регулус возится со степлером перед кассой, подальше от посторонних глаз, признак нервозности. Ах, значит, свидание было удачным. Ремус не может ничего делать с чувством удовлетворения, пронзившее его позвоночник. Он мысленно гладит сам себя по спине и проходит вперед, излучая самодовольство. — О! Доброе утро, уважаемый коллега и лучший друг Регулуса, Люпин, — приветствует Джеймс, как только замечает его, явно довольный собой за обретение новой информации. Честно говоря, у Ремуса не хватает духу испортить ему все. Регулус обычно использует фамилии, когда злится на него, так что в этом есть смысл. И все же отвечает: — Ав, ты сказал ему, что я твой лучший друг? Регулус. — Я пересматриваю решение, — буркнул Регулус. — Мм, — Ремус усмехается и смотрит на Джеймса, — доброе утро, Джеймс. Ты сводил Регулуса на свидание, понравилось? — Оу, ну, я не водил, — восторженно говорит Джеймс, — вообще-то, это он тот, кто... Ай! — Джеймс хмурится и потирает руку в том месте, где Регулус ударил его, надув губы из-за этого, — за что? Регулус произносит: — Мы не говорим с ним сегодня. — Мы не говорим? — Нет. Джеймс растягивает улыбку, застенчивую, и затем смеется, качая головой: — Я не знал, что мы делаем что-то вместе, ты и я. — Мы делаем это, — ледяным тоном говорит Регулус. — Конечно, но... Что ж, я чувствую себя так, будто немного предаю его, — признается Джеймс, бросая взгляд на Ремуса, его глаза блестели за стеклами очков. — Ты его почти не знаешь, — хмурится Регулус. — К сожалению. Но, знаешь, я немного общался с ним последние три недели, почти столько же, сколько и с тобой. — Ох, так ты к нему приходил каждый день? И вообще, почему тогда ты не пригласил на свидание его? — Не обижайся на него, потому что он просто великолепен, от него хочется падать в обморок, но он не совсем ты, так ведь? — Джеймс улыбается и поднимает брови, глядя прямо на Регулуса с такой нежностью, что Ремус чувствует странную зависть, и, конечно, он снова скучает по Сириусу. Регулус делает то, что Ремус никогда не видел за три года их знакомства: он краснеет. Если не считать того, как его лицо краснеет, когда ему жарко или, когда выпьет, Ремус никогда не видел, чтобы Регулус краснел, особенно в ответ на то, что кто-то ему что-то сказал. Ремус заторможено реагирует, его брови взлетают вверх. — Знаешь, даже не беспокойся об этом, — медленно говорит Ремус, смеясь в небольшой беспомощности, — я облегчу все для тебя, Джеймс, и оставлю вас двоих наедине. Ремус возвращается обратно в подсобку, достает свой телефон, чтобы написать Сириусу. Кажется, я нашел своему лучшему другу парня. Не прошло и трех минут, как Сириус написал ответ. Это потому, что ты гений. Опасный, пугающий, очаровательный вдохновитель. Каждый должен бояться тебя и твоих планов, но они не пугаются, потому что дураки, которые думают, что ты невинный и милый. А разве не так? Ох, конечно. Я тоже дурак. Я пал жертвой твоих чар. Твоя ошибка. Я знаю. Я совсем безнадежен. Теперь ты должен сделать для себя то, что сделал для своего лучшего друга. Я думаю, что уже сделал это, отвечает Ремус, и ему нужно не менее двух минут, чтобы отправить сообщение. Он кладет телефон экраном вниз и отходит на несколько минут, а затем заставляет себя остановиться, когда понимает, что это нелепо. Когда он вновь берет трубку, его сердце бешено колотится в груди. Я не верю, что ты сделал это. Я убью его. Кто он? :( Не будь придурком, Сириус. Очевидно, что это ты. Сириус не торопится с ответом, что заставляет Ремуса снова шагать туда-сюда и смотреть на свой телефон. А затем: Всегда на два шага впереди, не так ли, Лунатик? Ты абсолютно блистательный интриган. За исключением того, что я полностью подтолкнул тебя это сказать, а это значит, что для меня ты такой же дурак, как и я для тебя. Мы просто будем двумя дураками вместе. Ты ведь не против? Вовсе нет, Бродяга. Вовсе нет. Думаю, мне нужно идти. Я буду заваливать тебя сообщениями весь день. Ты разбудил меня и сделал мое настроение экстремально хорошим, и значит, что теперь я твоя проблема. Не самая худшая проблема в моей жизни. Ты доведешь меня до сердечного приступа. Ремус трясет головой, проверяя время, все еще улыбаясь, когда направляется к выходу вновь. Он держит дистанцию и позволяет Регулусу и Джеймсу танцевать свой танец, только время от времени поглядывая на них между подготовкой к утренней толчее и перепиской с Сириусом. Он проходит мимо, когда нужно открывать кафе, но Джеймс и Регулус даже не замечают этого. Только когда начинают скапливаться люди, Джеймс выпрямляется и говорит: — Ах, я должен идти и не мешать людям пить кофе перед работой. Увидимся завтра, да? — Да, Джеймс, конечно, — категорично заявил Регулус, — я работаю здесь, а ты появляешься каждое утро. — Что ж, тогда скажи, если хочешь, чтобы я прекратил. — Пока, Джеймс. — Хорошего дня, Регулус, — говорит Джеймс, усмехаясь и подмигивает Ремусу, — тебе тоже, Люпин. Ремус хихикает: — Пока, Джеймс. Помахав рукой, Джеймс проходит мимо растущей очереди позади и выскальзывает через дверь, с напитком и круассаном в руках. После этого день становится настолько загруженным, что у Ремуса и Регулуса не было лишнего времени на разговоры, даже если бы они разговаривали. Хорошо то, что они не нуждались в разговорах во время работы вместе. Они месяцами не произносили ни слова во время смен, но при этом продолжали очень легко справляться с заказами. Это и сейчас происходит, они почти не разговаривают, но они справляются с загруженным днем без запинки. Тем не менее, день был достаточно насыщенным, чтобы Ремус устал к тому времени, когда начиналась следующая смена и они смогли уйти. Они оба направляются в подсобку, и Ремус блокирует путь Регулусу, когда тот пытается выйти через боковой выход для персонала. — Нет, — резко говорит Регулус. — Давай перекусим, — говорит Ремус, — я оплачу. Регулус поджимает губы: — Ты все еще мертв для меня. — Ох, конечно. Но мы можем пойти в то место, где тебе нравится. И у меня есть новости, — Ремус поднимает брови. — Ладно, — бормочет Регулус после долгого молчания, как Ремус и предполагал. Иногда он так забавно предсказуем. Двадцать минут спустя они уселись в будке с индийской едой на столе между ними, и Ремус пытался не улыбаться, глядя в хмурое лицо Регулуса: — Хорошо, так вот, мои новости. — Да, давай, — со вздохом говорит Регулус. — Сам-Знаешь-Кто, — начинает Ремус, и Регулус улыбается глазами, — у него есть мотоцикл. — Это твои новости? — Регулус морщит нос. Ремус фыркает: — Не смотри так, будто тебе противно. Что, тебе они не нравятся? — Нет, не особо, но, полагаю, у меня есть причина. Мой брат был одержим ими, когда мы были помладше, — бормочет Регулус, поджимая губы, — он всегда думал, что они чертовски крутые. — Ну, — говорит Ремус, — не все такие, как он. Не обижайся на моего парня, потому что твой брат был -есть?- мудаком. — Был, — со знанием дела подтверждает Регулус. Он делает паузу, затем поднимает бровь, глядя на Ремуса, — парень? — Ох, точно, это. Я просто вроде как сказал ему, что это он, и он, кажется, был рад этому, — признается Ремус. Губы Регулуса подергиваются, неподдельное удивление заставляет его лицо смягчиться в подобии улыбки: — Ремус, если ты когда-нибудь задумывался над тем, что ты терпеливее большинства, так это потому, что ты делаешь подобные вещи. Ты просто сказал своему парню, что он твой парень. Это пиздецки смешно. — Ох, отвали. Я немного не в себе из-за этого. — Конечно. Но ты продолжаешь так делать. — Полагаю, это пример для храбрости. — Да, я так и говорю. Тебе действительно нравится Тот-Кого-Нельзя-Называть, если ты делаешь для него вещи, которые тебя напрягают. Ремус долго не отвечает, думая о том, как сказать, что он хочет, чтобы Регулус не разозлился. Он поджимает губы: — Это... Что я хочу сказать, я не хочу, чтобы меня дразнили на счет этого, ага? — Хорошо, — говорит Регулус, немедленно становясь более серьезным, вся насмешка испаряется с его глаз. Ремус помнит первый и единственный спор, который у них когда-либо был. Регулус был особенно жесток в чем-то, находя все это таким забавным, но это сильно задело Ремуса, и он внезапно разозлился настолько, что накричал на Регулуса из-за этого. Вместо того, что разругаться еще сильнее, все что сказал Регулус, было: "Ну, тебе надо было сказать, что тебя это задевает, или не хочешь, чтобы это было шуткой", и с того момента Ремус так и поступал. Регулус ни разу не насмехался над ним, когда Ремус просил этого не делать. — Все меня пугает, — выдыхает Ремус, — когда дело касается его, все это пугает меня. Регулус, он... Он действительно... — Что ж, все в порядке, потому что, если он когда-нибудь совершит слишком большой проступок, чтобы можно было исправить, мы просто убьем его. Или я разберусь со всеми этими неприятностями, и тебе не придется ни о чем беспокоиться, — спокойно предлагает Регулус. — Это... Шокирующе успокаивает, — бормочет Ремус, слабо усмехнувшись. Регулус хмыкает в подобии удовлетворения, но больше ничего не говорит, — хорошо, теперь мы можем поговорить о твоем парне? Регулус помрачнел: — Он не мой парень. — Но ты ходил на свидание. Он сказал, что не водил тебя, но я не поверю ни на секунду, что вы двое ничего не делали. — Я... Ну, да, мы делали. Брови Ремуса взлетели вверх: — Вы двое... — Нет, — резко говорит Регулус, не особо впечатленный навыками расследования Ремуса, — мы просто поели и поговорили. — И? — И что? — Да ладно, Регулус, — настаивает Ремус, — я знаю, что было больше. Ты мог сказать ему, что передумал, или, что никогда не говоришь "да" на первом свидании, и разбить сердце бедняжке... Но ты этого не сделал. Лицо Регулуса напряглось, и затем его брови сводятся на переносице, а рот недовольно искривляется: — Вообще-то, да. Одной из первых вещей, что я ему сказал, было то, что я не соглашался и предпочел бы уйти. Это разбило ему сердце, я думаю. — Регулус, — простонал Ремус. — Ох, не начинай, — ворчит Регулус, — в любом случае, он просто... Он уважал это. Несмотря на то, что он чувствовал себя глупо и ему было больно, он до смешного уважал это, и я думаю... Ну, я почти уверен, что ему уже причиняли подобную боль раньше. Или просто очень сильно обидели. Я не знаю, но он такой... Ему нужно... Людям нужно быть осторожными с ним. Это то, что ему нужно. Чтобы к нему относились с заботой. Ремус поджимает губы, чтобы не улыбнуться. Регулус хмуро смотрит на свою вилку, глубоко задумавшись, что к лучшему: — Значит, тебе его жаль? — Нет, — тихо говорит Регулус. — Он тебе нравится, — просто предполагает Ремус, — я имею в виду, на самом деле. Регулус долгое время не отвечает, медленно пережевывая пищу и не поднимая глаз. После того, как он проглотил, он закрывает глаза и вздыхает: — Да. Я увижусь с ним снова. — Это хорошо, Регулус, не нужно выглядеть так поверженным из-за этого. Я не понимаю в чем проблема. Очевидно, что он замечательный человек, — бормочет Ремус. — Это и есть проблема, — отвечает Регулус, взглянув на него, и выглядит — впервые за все время, что Ремус когда-либо видел — совершенно отчаянным, — Это одна из проблем, в любом случае. Можно сказать, главная. Он чудесный человек, и я... Я не очень... Он заслуживает кого-то другого... Но не меня... Ремус никогда не видел, чтобы Регулус говорил так несвязно. Он всегда думал, что было бы смешно хоть раз увидеть Регулуса, сражающегося со словами, ведь он использует их как оружие, но то, что он безоружен — обессилен — совсем не смешно. Это грустно. — Регулус, прекрати. Не делай так, ладно? Ты не можешь решить за него, чего он заслуживает, а он хочет тебя, не так ли? Регулус опускает взгляд, уставившись в свою тарелку, и ничего не отвечает. Он кажется таким маленьким, будто сам уменьшает себя. — Кто бы ни учил тебя, что ты недостаточно хорош, что ты не заслуживаешь хорошего — они не правы, Регулус, — тихо говорит Ремус, — я бы хотел встретиться с ними хоть один раз, чтобы растерзать их за то, что они все так пиздецки тупы. — Я бы никогда не познакомил тебя со своей семьей, — шепчет Регулус. — Они неплохо тебя поимели, да? — Да. — Ты можешь... Рассказать мне, если хочешь, — предлагает Ремус, с большей надеждой, чем он мог бы признать себе. Как бы много он ни знал о Регулусе, гораздо больше того, чего он не знает. Регулус набирает воздух в легкие: — Моя мать ужасная. Холодная, грубая, требовательная. У нее много ожиданий от своих детей, и если мы не оправдывали их, она заставляла нас жалеть об этом, и ожидала большего. Ты никогда не мог... Действительно угодить ей. Это было просто... В порядке вещей. Ты мог следовать ее планам и вести себя идеально, и она все равно не гордилась бы тобой, потому что просто именно так мы и должны жить. Ох, но ты мог разочаровать ее. Ты мог разозлить ее. Ты просто не мог сделать достаточно... Чтобы, в каком-то смысле продвинуться вперед. Она всегда требовала большего. Она была истощающей и жестокой, и я... Я так долго делал все, что она хотела, пока не смог больше этого делать. Самое ужасное, что она этого не замечала. Она никогда не замечала, что я... Это ее сбивало. — Моя мама была абсолютной противоположностью, — говорит Ремус, — и не в хорошем смысле. Я правда люблю свою маму, но она всегда была... За пределами досягаемости. Я полагаю, это отличная фраза для описания. Она, ах, любила меня. Я знаю это. Но это было как... Я не знаю. Она никогда не замечала меня по-настоящему. Она жила в своем пузыре, и все, что было снаружи, не могло пробиться сквозь туман и достать ее. Как будто она играет роль, просто читает сценарий; не было настоящей эмоциональной связи, — он опускает взгляд, скребя вилкой по тарелке, — не имело значения, что я делал. Мама действительно ничего не чувствовала по этому поводу, правда. Знаешь, когда я впервые сказал ей, что встречаюсь с парнем, она даже не прекратила готовить. Просто сказала, что это хорошо, дорогой, и продолжила, как будто не слышала меня, и я не уверен, что она вообще слушала меня. Я считаю, что должен быть благодарен за то, что все прошло гладко, но это было так... Как будто в моем доме всегда было пусто. — Она...? — Она умерла, когда мне было восемнадцать. — А твой отец? — спросил Регулус. Ремус радуется внутри себя, что Регулус не извинился, не начал приносить соболезнования, или не почувствовал себя неловко из-за этого: — Если моя мама была пустотой, то мой отец был призраком. Я его почти не знал, если честно. Он всегда работал, а когда был дома, то сидел в своем кабинете. Временами, это было немного похоже на сожительство с незнакомцем. — Мм, мой отец такой же, — признает Регулус, улыбнувшись без тени веселья, — он был отстраненным, но не в том смысле, как мать. Иногда, я по настоящему думал, что он забывает, что у него есть дети. Хотя, на самом деле, я не могу сказать, что он во всем виноват. Это было тяжело — справляться с моей мамой, и мой отец, ко времени, когда дети подросли, был нездоров. Если кто и был способен на доброту из моих родителей, так это он. Он просто... Никогда не был таким. Никогда не чувствовал, что у него есть причина быть таким, я полагаю. — Ты сказал, что он был нездоров. Он...? — Ремус запнулся. — Я не знаю, — прямо говорит Регулус, — я бы хотел думать, что он уже умер. Он правда плохо чувствовал себя, когда я уходил. Но я не связывался с семьей в течение... Пяти лет. Ремус некоторое время мысленно пережевывает это, медленно жуя, нахмурив брови. Он знает, что не знать — не легче, и что это должно тяготить Регулуса, даже если он никогда не говорит об этом. Это в первый раз: — Я не разговаривал с отцом напрямую, как умерла моя мама. Уже шесть лет. Думаю, идет седьмой. — Почему они... — Регулус поднял голову, хмурясь, — я имею в виду, были ли они от природы склонны быть ужасными? Их брак был неудачным? — Я без понятия, что происходило между ними двумя, — негромко размышляет Ремус, — мой отец был... Он был не в порядке, когда потерял мою маму, но это только сделало его более замкнутым. Они были... — Он поморщился и со вздохом отводит взгляд, — я думаю, они были такими, какими были, потому что... Видишь ли, когда мне было четыре года, я заболел. Очень сильно. Я был в больнице большую часть своего раннего детства, и мои родители проводили много времени считая, что я умру. Я почти умер. Когда на самом деле я не умер, все было... Все поменялось. Я думаю, это их подкосило: им пришлось смириться с тем, что их сын может умереть в таком юном возрасте. Они нашли способы смириться с этим, и они никогда действительно не расставались с этим, и временами казалось, что я все равно уже умер. Я думаю, что они отстранились, а потом просто... Никогда не сближались. — Я никогда не знал этого, — говорит Регулус, моргая, — о том, что ты чуть не умер, я имею в виду. Ремус хмурится: — Ну, это не то, что я афиширую. Я предпочитаю не говорить об этом. Некоторые вещи, я даже не помню; некоторые вещи были самыми болезненными в моей жизни. Но это испортило мне жизнь. Не просто мою семью; я имею в виду здоровье. Моя иммунная система с того времени в полном дерьме. Я очень легко заболеваю, даже сейчас. Но я сталкивался с этим всю свою жизнь, и я никогда не хотел... Я не хочу, чтобы это было главным в моей жизни, правда. Может, я немного осторожен из-за родителей, но от того, что люди знают, нет ничего хорошего. Люди, как правило, плохо справляются с реальностью непостоянства. — Ну, мы все умираем, Ремус, — говорит ему Регулус, — ты совсем не заслуживаешь того, чтобы тебя за это подвергали остракизму. — Спасибо, — только и говорит Ремус, его хмурое выражение лица меняется, и на нем появляется крошечная благодарная улыбка, — а что насчет твоего брата? Лицо Регулуса стало каким-то каменным: — Мой брат... Он был другим. Он был... Когда мы были маленькими, он был моим... — Ужасно то, с какой силой слова Регулуса обрываются, как будто ком в горле блокирует их. Он тяжело сглатывает, опуская взгляд, — он был моим лучшим другом. Дело в том, что на него давили даже больше, чем на меня. Он ненавидел этот дом. Ненавидел требования и ожидания, и... И полное отсутствие свободы. Это подавляло его. Он никогда не хотел делать то, чего от него ожидали, и он просто... Он хотел выбраться. Он всегда хотел выбраться. Он всегда собирался уйти. — Он... не? — Ох, он ушел. Первые десять лет моей жизни, мы с ним были очень близки. Он всегда присматривал за мной. Когда я делал что-то не так, он брал вину на себя. Он... Защищал меня. Принимал наказания за меня. Устраивал сцены, чтобы я мог улизнуть. Он был лучшим, что было в том доме. — Что поменялось? — Полагаю, он доканал мою мать, и она, наверняка, подумала, что если отправит его в дорогую школу-интернат, то там научат его быть таким, каким она хотела его видеть, и это могло бы сработать, если бы он проводил там хоть немного времени с теми людьми, чего она ожидала. Но он никогда не оправдывал ожиданий, поэтому у него появились друзья, которых мать никогда бы не одобрила. Завел одного, особенного, который заставил его бунтовать еще больше, чем раньше. Он вернулся домой спустя год, так много о нем говорил, никогда не затыкаясь. Мой лучший друг то, мой лучший друг это, а мне было десять, так что я... — Ревновал? — сочувственно спрашивает Ремус. — Именно, — сухо отвечает Регулус, ухмыляясь, но на его лице заметны отголоски былой боли, которые говорят о том, что он по-прежнему уязвим, даже по сей день. У Ремуса сжалось сердце, — когда мать узнала, она его так сильно избила, что он больше никогда не говорил о своем друге. Во всяком случае, не в деталях. Она была грозной, наша мать, и он был напуган. Не могу винить его за то, что он скрывал что-то от нее. Думаю, он скрывал и от меня кое-что ради меня самого. — Все еще пытался защитить тебя? — Мм, да, он делал это независимо от происходящего, по крайней мере, пока мы не повзрослели. Годы шли, и мы отдалялись друг от друга. Он пропадал чаще, чем присутствовал. Мы ходили в разные школы, поэтому я не мог видеть его где-то, кроме дома, но он ненавидел бывать дома. Даже моего присутствия было недостаточно. Когда он стал старше, он еще громче заявлял о своей ненависти к семье и всему, что с ней было связано. Ремус поморщился: — Я полагаю, не исключая тебя. — Не настолько, нет, — Регулус язвительно фыркает, — я не думаю, что это была его вина. Как я уже сказал, я делал все, чтобы угодить своей матери. Я не был таким, как он. Меня... Меня пугала мысль о том, что я могу свалить, и я никогда не думал, что смогу. Это было немного эгоистично, но я просто хотел, чтобы он остался со мной. Во всяком случае, мы бы страдали вместе. И... И я хотел быть достойным этого, я думаю, но... Я не был. — Регулус... — Он ушел, когда мне было пятнадцать. Ему было шестнадцать, и у него была серьезная ссора с матерью. Это... Это было очень плохо. Хуже не бывает. Это был первый раз, когда он втянул меня в подобную ситуацию, как будто... Как будто мы могли бы стать командой, и вместе бросить ей вызов, как будто это могло что-то изменить. Его так часто не было, что он будто забыл, какая у нас мать. Ее нельзя было победить. Так что, я... Я и не пытался. Он посмотрел на меня той ночью и сказал, что я не лучше других, и ушел. Он наконец-то ушел, и больше никогда не возвращался. — Он бросил тебя, — напряжённо говорит Ремус. Глаза Регулуса выглядели жесткими и холодными: — Да. Хуже всего то, что я продолжал ждать, что он вернется ради меня. Но он не вернулся, — он смотрит вниз с мрачным выражением лица, — и сейчас, он даже не узнал бы меня, если бы увидел на улице. Он был человеком, который знал меня лучше всех, но он никогда не знал... И теперь он никогда не узнает меня. — Но ты выбрался сам, — пробормотал Ремус. — Мм, выбрался, да. Три года спустя, — Регулус откинулся на спинку стула, выдохнув так сильно, что округляет щеки, что делает его милым и похожим на ребенка, — в таком великосветском обществе, частью которого является моя семья, было принято заключать как бы... Браки по расчету. Ничего официального, конечно же, но я знал, что моя мать выбрала мне невесту. Я избегал мыслей об этом, пока я... Не смог, и тогда у меня было два варианта. Я мог остаться и жить так, желая умереть больше, чем жить, или я мог уехать и посмотреть, насколько я хорошо справляюсь сам. — Традиционные семьи, они такие... — Ремус мгновение жует свою губу, — полагаю, ты бы не был счастлив в браке, из-за того, что ты гей. — Я... — Регулус на мгновение задумывается, а затем усмехается, глаза блестят скрывая веселье, — ну, технически, да. — Но ты здесь. Это должно что-то значить. — Да, я здесь, и это имеет значение. Ремус тяжело вздохнул: — Твой брат — нахуй его, да? Я понимаю, почему ты его ненавидишь. Я буду ненавидеть его вместе с тобой. Регулус снова смеется, в самом деле улыбаясь: — Ты даже не знаешь его, Ремус. — А мне и не надо, не так ли? — Ремус вскидывает брови, — я знаю тебя, и этого достаточно, — Регулус закатывает глаза, так что Ремус наклоняется, чтобы поймать его взгляд. — Я думаю, ты рассказал мне все это, хоть никогда раньше не делал, потому что какая-то часть тебя хочет, чтобы тот, кому ты доверяешь, сказал тебе, что все в порядке. Это нормально, Регулус, быть с Джеймсом. Твоя семья — все они — куски дерьма, а ты стоишь куда большего и ты намного лучше, чем они когда-то заставляли тебя поверить. — Господи, как потрахался, так превратился в тряпку. — Может и так, но это нужно было сказать. — Вообще-то, я мог бы жить свою чертову жизнь и не слыша этого, — сухо говорит Регулус. Ремус только качает головой: — Нет, я думаю, ты прожил достаточно долго. — Хватит, — хрипит Регулус, отворачиваясь. Он настолько эмоционально заторможен, что это даже не смешно. Впрочем, как и Ремус. — Только потому, что ты психанешь, если я этого не сделаю. — Я бы и правда мог. Смотри, у меня из-за тебя мурашки по коже. У меня скоро начнется крапивница, Ремус. — Ох, завались, — говорит Ремус, смеясь, пока Регулус закатывает рукав и машет рукой. У него на самом деле были мурашки, как это ни смешно. Регулус протягивает руку с вилкой и накалывает кусок свинины со своей тарелки, засовывая его в рот, а Ремус легонько пинает его под столом. Момент проходит, и они двигаются дальше, препираясь из-за кражи еды из тарелок друг друга. Они больше не говорят об этом, о том, в чем они открылись и чем поделились, но после этого им стало легче. Спустя несколько часов, Ремус направляется к Сириусу, который вальяжно прислонился к своему мотоциклу, один шлем свисал с руля, а другой лежал на сиденье. Его волосы спадают по воротнику его кожаной куртки, и он выглядит таким непринужденно красивым в этой безрассудной, непредсказуемой манере, будто бы поймал молнию в бутылку. Он и есть эта молния, угрожающая разбить стекло, вспышка и сила энергии, к которой так легко прикоснуться и так невозможно полностью понять. Сириус улыбается ему, и от этой улыбки Ремус чувствует, как в животе запульсировало тепло. Он никогда не хотел прикоснуться к кому-то, претендовать на кого-то так, как с Сириусом. Его пальцы зудят от этого. Его руки. Его сердце. Ремус хочет обхватить Сириуса и держаться за него вечно. Он хочет, необъяснимо и нелепо, быть кожаной курткой Сириуса. — Ты всегда заставляешь меня ждать, — приветствует Сириус, его глаза сверкают. Он пользуется ебанной подводкой для глаз, как будто Ремус не собирается впадать в кризис из-за этого, — продолжай в том же духе, Лунатик, и я могу начать думать, что ты не так уж заинтересован во мне. — Извини. Обед немного затянулся, — застенчиво бормочет Ремус, протягивая руку к холодному металлу мотоцикла, по правде, немного завороженный. — Ах, да, лучший друг, — Сириус склоняет голову, лицо пронизано любопытством, — он здесь? — Нет. Его квартира находится в другой стороне. Полагаю, со временем ты познакомишься с ним, когда мы придем к этому. А пока... — Ремус кивает головой на мотоцикл, — кажется, ты обещал меня прокатить. Сириус хмыкает: — Я обещал, Ремус, обещал. Во-первых, есть некоторые правила, о которых ты должен знать. — Правда? — спрашивает Ремус, забавляясь. — Это, — говорит Сириус, протягивая руку, чтобы прикоснуться к мотоциклу, — любовь всей моей жизни. Ремус поджимает губы, его брови взлетают вверх: — Правда? — Да, и как таковому, тебе не будет оказано ничего, кроме как глубочайшее уважение, — говорит Сириус, кивая, — никаких гадостей о моем мотоцикле, Лунатик. Это смертельный грех. — Мм, хорошо, — бормочет Ремус, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Сириус улыбается: — Супер! Тогда погнали. — Извини? Стой, — Ремус моргает, — это все? Разве мне не нужно... То есть, я никогда не катался на таком раньше, Сириус. — Трагично, — грустно говорит Сириус. Ремус хмурится: — А что, если я упаду? — Ты не упадешь. — Но я могу. Здесь нет ремней, дверей, или... опоры, Бродяга. — Да, обычно это и лишает их смысла. — А в чем... их смысл? — Ну, они выглядят круто, и они быстрые, — Сириус ухмыляется ему. Он выглядит таким влюбленным. Ремус хочет сорвать с него всю одежду и снова облизать все его татуировки. —Я думал, ты был в восторге от этого. Что случилось с твоим настроем? — Я немного подумал, — признается Ремус, его голос становится немного выше, — и полное отсутствие безопасности затмевает сексуальность всего этого. Сириус заливается лающим смехом и протягивает одну руку, чтобы зацепить пальцем петлю ремня Ремуса на бедре, мягко притягивая его к себе, пока они не прижимаются друг к другу. Сириус все еще опирается на мотоцикл, пока Ремус наклоняется к нему, запустив руки под его распахнутую куртку: — Послушай меня, Ремус. Я вожу уже много лет. Я знаю, что делаю, и я всегда осторожен, когда везу с собой ценный груз. Ты, несомненно, самый ценный груз, который у меня когда-либо будет на этом мотоцикле, так что уверяю, я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, ага? — Ставлю на то, что ты говоришь это всем своим пассажирам, — слабо говорит Ремус, его сердце тяжело стучит в груди. — Технически, да, — бормочет Сириус, его голос звучит мягко, — ты единственный пассажир, который у меня когда-либо был. Ремус смотрит на него: — Что? — Я никому не позволяю ездить на моем мотоцикле, понимаешь, — Сириус тянется, чтобы убрать за ухо Ремуса выбившуюся прядь волнистых волос, склонив голову, чтобы увидеть его глаза. На его руке был тонкий шрам на ладони, идеально ровный с другой стороны, не слишком заметный, если только кто-то не обратит на него внимание, а Ремус всегда обращает внимание на Сириуса, — это... Правда важно для меня. Первое, что я сделал для себя, чего мне никогда не позволяли сделать. Я разобрал этот мотоцикл, и собрал его обратно; я знаю его изнутри и снаружи. Я... Ну, я давал порулить им своему лучшему другу, но я не думаю, что это считается, ведь он практически моя вторая половина. — Значит, не только мотоцикл — любовь всей твоей жизни, но и лучший друг — твоя вторая половинка? Честно сказать, Сириус, я не уверен, куда это меня подводит, — поддразнивает Ремус, дернув губами. Сириус морщит нос, ухмыляясь: — Ты — луна для моих звезд. Ты мой, Лунатик. У меня может быть только один такой. — Полагаю, ты прав, — пробормотал Ремус. — Я обещаю, ты будешь в безопасности, — говорит ему Сириус, уже совсем не дразнясь, — будет весело, но ты не пострадаешь. Доверяешь мне? Ремус обхватывает руками талию Сириуса, прижимаясь ближе к нему, и смеется, когда взгляд Сириуса почти мгновенно опускается на его губы: — Да, я доверяю тебе. Возможно, глупо, но доверяю. — Ах, — шепчет Сириус, его взгляд метнулся вверх, цепляясь за Ремуса, — это приятно знать. Если это поможет хоть немного, ты можешь держаться за меня все время. — Сириус. — Хм? — Ты должен был с этого начать, — заявляет Ремус, вызвав вновь смех, когда он отталкивается и берет шлем с сиденья около бедра Сириуса. — Здесь, — Сириус тянется, чтобы помочь ему правильно надеть шлем, и Ремус послушно наклоняет голову, так как он выше. Он целует шрам на ладони Сириуса, затем смотрит на него, когда Сириус застегивает все пряжки, его рот причудливо изгибается в уголке, — ты выглядишь забавно. — Спасибо огромное. Какой же ты очаровашка. — Нет, это мило. Ты милый. — А я предполагаю, что ты идеально смотришься в шлеме, — нехотя говорит Ремус, смирившись с этим, и он оказывается прав, когда Сириус с ухмылкой ловко надевает свой шлем. Ремус вздыхает, — конечно же, ты выглядишь идеально. Сириус снова смеется, тепло и ярко, ударив по сиденью и заставляя Ремуса вздрогнуть. С легкостью, он поворачивается и перекидывает одну ногу через сиденье, поднимая подставку и устраиваясь удобнее. Это так чертовски привлекательно, что Ремусу хочется присесть на минутку, положив голову между коленями, чтобы успокоиться. Через мгновение, мотоцикл заводится с рычащим, грохочущим звуком, мощно урча между ног у Сириуса, и он ухмыляется, набирая обороты, а его глаза горели: — Хорошо, Ремус. Запрыгивай и держись. Ремус коротко, нервно выдыхает и делает шаг вперед, чтобы поймать лицо Сириуса в ладони, приподнимая, чтобы он мог склониться и поцеловать его. Их шлемы ударяются друг о друга, и мотоцикл почти сразу глохнет, когда Сириус убирает с него руки, чтобы схватить Ремуса и притянуть его ближе. Вслед за рычащим двигателем, мир вокруг них кажется очень тихим, поэтому тихий звук, который Сириус издает в губы Ремуса, слышится громко. Это очень быстро перерастает в ожесточенный поцелуй, они оба пытаются придвинуться ближе. Как обычно, Ремус теряет весь свой здравый смысл, наплевав на все, кроме рта Сириуса напротив и тела Сириуса под его руками. Этот электрический разряд, от которого волосы встают дыбом, а по телу идет дрожь вдоль позвоночника. Вот что значит поймать молнию в бутылку и вытащить ее на ладонь. Ремус чувствует себя как Бог. Сириус задыхается в поцелуе, и Ремус стонет, а затем мотоцикл опасно наклоняется в сторону, из-за чего ботинок Сириуса скользит по асфальту, и они оба спотыкаются. Поцелуй прерывается, когда Сириус хрипло ругается и пытается поймать мотоцикл, возвращая его обратно и усаживаясь на него, тяжело дыша. — Прости, — невнятно говорит Ремус, быстро моргая. — Черт возьми, — хрипит Сириус, — что это было? — Просто... — Ремус прочищает горло, его лицо пылает жаром, когда он тянется вверх, чтобы поправить перекосившийся шлем на своей голове, — ну, ты уже знаешь, что меня это будоражит. Я не знаю. То, как ты выглядишь в нем, особенно, когда он на тебе... — Хотя я абсолютно обожаю это, больше, чем я могу выразить словами, ты сможешь держать свои руки при себе, пока я буду вести, не так ли? — Губы Сириуса скривились, — я хорошо вожу, даже когда отвлекаюсь, но я не настолько хорош. Ты убьешь нас. Ремус фыркает и протягивает руку к его плечу, чтобы ухватиться, пока он перекидывает ногу, чтобы устроиться позади Сириуса. Это странное ощущение, только потому, что оно новое, но ему нравится вплотную прижиматься к нему: — Я думаю, что справлюсь. — Жаль, — дразнит Сириус, — я бы не жаловался, если бы все так и было, — он улыбается Ремусу через плечо, его руки опускаются, чтобы взять Ремуса за руки и притянуть их сильнее, сближая их. Грудь Ремуса оказывается наравне с его спиной, — ладно, только не суй руки в мои джинсы, когда я начну, ладно? Ремус щипает его за бок, заставляя рассмеяться: — Заткнись. — Подними ноги, когда я подниму, — говорит ему Сириус, затем мотоцикл снова оживает с рычанием. Сириус повышает голос, — готов? — Да, — говорит Ремус, но голос звучит тонко и высоко, из-за нехватки воздуха от нервов и волнения. Он просто немного сжимает Сириуса и надеется, что это достаточно выражает его мысль. Должно быть, так и получилось, ведь в следующую секунду, они тронулись с места. Ремус чувствует, как у него скрутило живот, и он не очень уверен, что происходит в течение следующих пяти секунд, но стоит ему моргнуть, как они оказываются на проезжей части, набирая скорость, а ветер хлещет их по коже. По ветру разносится лающий смех Сириуса, и Ремус инстинктивно цепляется за него крепче, застряв в этой ловушке между крайним ужасом и чистым восторгом. Дорога расплывается под мотоциклом, и Ремус чувствует, будто он летит. С Сириусом в его руках, Ремус чувствует, будто падает. Страх и удовольствие абсолютно смешались.