Брат лучшего друга | Best Friend's Brother

Регулус думает, что это самая наиглупейшая вещь, которую он когда-либо делал, а затем думает, что он пожалеет об этом позже, так как он уверен, что с Джеймсом у него в жизни появится еще больше нелепых поступков. — Джеймс, это легально? — шипит Регулус, морщась, пока Джеймс тянет его за руку чуть сильнее, потянув дальше вверх по лестнице. Он потянулся назад, цепляясь за его руку, переплетая их пальцы вместе, около трех пролетов назад, и Регулус отчаянно старался придумать, как попросить его отпустить руку. — Ну, и да, и нет, — отвечает Джеймс через плечо, и, наконец, они поднялись на верх. Он все еще не отпускает руку Регулуса, пока достает связку ключей, и открывает дверь на крышу, подмигивая, когда они проходят внутрь, — я предпочитаю не волноваться об этом, Регулус. Сузив глаза, Регулус пробормотал: — Ох, мне не стоит волноваться о том, что я делаю что-то нелегально, что может закончиться неприятностями для нас обоих; нет, конечно, нет, — но также он очень легко отвлекается на красный закат и звуки суеты города далеко внизу. Здесь, наверху, он чувствует себя ближе к нему, чем к земле, и это лучше, чем он даже мог себе представить. — У тебя не будет неприятностей. Я обещаю, — Джеймс тянет его за угол дверного проема, и все, что видит Регулус — это странная стойка и куча жгутов, — в любом случае, это не последняя остановка. — Только не... — взгляд Регулуса цепляется за трос от стойки, прочная черная нить, уходящая за край крыши. Зиплайн. Он посмотрел на Джеймса, — ты шутишь. Глаза Джеймса сияют: — Не шучу. —Ты... Ох, я отказываюсь, — выпалил Регулус, широко раскрыв глаза с недоверием, но Джеймс уже тянет их к куче жгутов, — Джеймс, я не... Что ты делаешь? Я только что сказал тебе "нет". Ты в своем уме? Зиплайн? В одиночку? Я... — Нет. Со мной, — пробормотал Джеймс, опуская руку, чтобы поднять моток жгутов. Регулус издает низкий, цокающий звук: — Оу, и ты просто делаешь так все время, да? — На самом деле, да. Установлено профессионально, прошло все проверки и имеет высокие меры безопасности. Я делал так много раз, и у меня есть сертификат. Регулус, честно, ты не можешь быть в большей безопасности, если бы был с кем-то другим. — Стой, ты... — Это как полет, — вдохновенно говорит Джеймс, наступая на клубок веревок, словно он действительно может понять, какой конец должен попасть в открытое пространство, — это... Это просто прекрасно, ты даже не представляешь. Захватывающе. — Что во мне говорит о том, что я люблю острые ощущения? — спрашивает Регулус, стараясь держать голос ровным. Его глаза постоянно возвращаются к стойке. Джеймс громко смеется, запрокинув голову назад, сияя достаточно, чтобы заставить мир светиться, даже когда солнце опускается за линию горизонта: — Есть только один способ узнать, разве нет? Ты не умрешь, если это то, о чем ты беспокоишься. Ты будешь не один, потому что я буду рядом с тобой. Если тебе это не понравится, мы больше никогда не будем делать этого. — Да, но я не смогу остановиться и слезть где-то в середине пути, если мне действительно не нравится, так ведь? — отрезает Регулус. — Это закончится раньше, чем ты поймешь, — говорит Джеймс, его лицо смягчается, — слушай, я не буду заставлять тебя делать это. Скажи слово, и мы прекратим, спустимся обратно по лестнице, затем доберемся туда, куда собираемся, более традиционным способом. Но... Если хоть какая-то часть тебя хочет сделать это, мы это сделаем, я и ты. Все что тебе нужно, так это довериться мне, хорошо? Джеймс протягивает руку, и Регулус колеблется, его сердце бешено колотится в груди. У него это тошнотворное чувство в животе, как будто его сейчас стошнит, но в то же время... Действительно, это странно, потому что, как бы это ни пугало его и не шло против всех его инстинктов, под всем этим скрывается тоска, которая так и хочет вызвать в нем вечное чувство сожаления, если он не воспользуется шансом. Он глубоко вдыхает, затем выдыхает и поднимает свою руку, чтобы провести пальцами по открытой ладони Джеймса, мягкой и грубой одновременно. — Хорошо, — шепчет Регулус. — Это замечательно, — мягко говорит Джеймс, светясь от счастья, и он тянет Регулуса к себе. Разве не так он всегда делает? На весь процесс, Регулус, честно говоря, не обращает внимания, слишком занятый тем, чтобы не закашляться от бешено колотящегося сердца; кажется, что оно вот-вот выскочит и вырвется прямо из горла. В любом случае, Джеймс поразительно эффективен, он легко надевает большинство ремней страховки, а затем выводит их к платформе. Поднявшись наверх, Джеймс выходит на прикрепленную платформу и тянет за трос, который прикреплен к линии, втягивая большое и сложное устройство, которое, по крайней мере, выглядит профессионально и безопасно. На вид зажим, похоже, очень прочный, и от жужжания шкива о леску у Регулуса начинает кружиться голова. Он тянет за один из ремней, который крепко, но не чересчур перетягивает его талию. — Ты делал это много раз? — настороженно переспросил Регулус. Джеймс улыбается ему, опуская одну руку, протягивая ее Регулусу, пошевелив пальцами: — Много раз. Давай сюда, мне нужно зацепить нас. — Если я умру, — начинает Регулус, шаркая вперед, очень показательно несмотря на платформу. — Ты не умрешь, — говорит ему Джеймс, забавляясь, его руки заняты делом, когда он начинает пристегивать их вместе. Он притягивает их ближе, бок к боку, а затем его руки обвиваются вокруг Регулуса, когда он затягивает ремни вокруг его бока, между ног, через плечо — этого достаточно, чтобы у Регулуса немного закружилась голова, но Джеймс не медлит; для него это все важно. — Если я умру, — повторяет Регулус, его голос звучит выше, что заставляет его моментально снизить свой голос, — я всю твою оставшуюся жизнь буду тебя преследовать. — Ну, — радостно говорит Джеймс, — по крайней мере, я смогу провести остаток своей жизни с тобой. Он хихикает, как будто это совсем не безумная вещь, которую можно сказать кому-то на втором свидании, затем выпрямляется и начинает застегивать застежки вместе, натягивая леску, чтобы их соединить. Пока Регулус все еще пошатывается от такого комментария, Джеймс, вероятно, заканчивает и улыбается прямо ему: — Сейчас мы шагнем на платформу, и как только ты будешь готов, мы шагнем — и не секундой раньше. Я буду ждать столько, сколько тебе понадобится, хорошо? Регулус не хотел дрожать, но он дрожит, когда они проходят вперед, и его колени почти сразу же подкашиваются, когда они доходят до края: — Ох. Ох, это... Далеко... Если честно, он даже не может видеть настолько далеко за край крыши, но он может увидеть расстояние дальше, и это не успокаивает. Он сцеплен бедрами с Джеймсом, но их руки свободны, а вокруг спины обернут ремень, так что, когда они будут в воздухе, они будут практически сидеть. Регулус уже цепляется за веревки изо всех сил, и он даже не понимает, как Джеймс надел на него ебучий шлем, но внезапно осознает его вес, когда оглядывается и видит, что на Джеймсе точно такой же. — Расслабься, — доброжелательно предлагает Джеймс, на самом деле не дразня его. Он смотрит на Регулуса с нежностью, в основном. — Я не... Джеймс, я не смогу сделать это, — говорит ему Регулус, его голос тонкий. Джеймс просто кивает: — Хорошо. Я могу отцепить нас и... — Нет. Я имею в виду... Я... Я сделаю это, но я не смогу сделать шаг, — Регулус говорит порывисто, — не спрашивай, готов ли я. Я не готов. И никогда не буду готов. Но я... Хочу, так что просто... Просто помоги мне. — Я могу сделать это, — пробормотал Джеймс. Рукой, что ближе к Регулусу, он обхватывает его за поясницу, теплая и широкая ладонь прижимается к боку Регулуса, — тогда хорошо. Закрой глаза и постарайся расслабиться. Я держу тебя. Регулус глубоко вздыхает и делает что-то глупое, потому что Джеймс заставляет его вести себя глупо, и, кроме того, эта ситуация началась с глупости, так что он может делать то, что не сделал бы в другой ситуации. То, что он, по сути, и делает, повернув голову и пряча лицо в изгибе шеи Джеймса, полностью прячась там, пока жмурит глаза и вдыхает его запах. Он пахнет как жженый карамельный солод и дымная пряность горящего яблоневого дерева, перемешанный с потом и чем-то живым, человеческим, жизнью, за которую цепляются все запахи мира. Это заставляет Регулуса снова вздохнуть, неосознанно, отвлекаясь и прижимаясь ближе. Он не осознает, что Джеймс медленно толкает их вперед, пока его рука вокруг него не напрягается, и Джеймс не выдыхает мягкое предупреждение, а затем Регулуса дергает вперед, когда мир проваливается под ним, страховка удерживает их общий вес, ветер хлещет, а они быстро летят вперед. Регулус вскрикивает, но у него перехватывает дыхание от нахлынувшей бури ощущений, и они почти растворяются на языке, когда он осторожно выглядывает из-за плеча Джеймса. Он поднимает голову, странное чувство невесомости охватывает его, и он убирает руку с веревки, чтобы поймать пальцами ветряной поток. Смех вырывается из его рта, и это... Это похоже на полет. Регулус летит, и это ощущение, возможно, станет одним из самых захватывающих, что он когда-либо испытывал, на втором месте после того, что он чувствует, когда Джеймс прикасается к нему или улыбается. Он оставляет руку так же, шевеля пальцами, чувствуя как ветер скользит сквозь них, сталкиваясь и вылетая из его ладони. При взгляде вниз у него замирает в груди и немного кружится голова, потому что это так высоко, и все двигается так быстро. Еще один смешок вырывается из него, когда он поднимает лицо вверх, ощущая, как воздух покалывает кожу, так свежо, что даже больно. Когда они стали замедляться — он чувствовал изменение в хлещущем ветре — Регулус оглядывается назад и видит, как Джеймс тянет веревку, наверное, для того, чтобы сделать скорость безопасной, так как они направляются прямиком к другой платформе на другой крыше. Однако, это вряд ли можно понять в выражении лица Джеймса. Он смотрит на Регулуса удивленно, его глаза расширены, губы растянуты. Он выглядит так, как будто увидел божество. Регулус не знает, что с этим делать. Не может ничего с этим сделать. Он смотрит в ответ и хочет так много вещей, ни в одной из которых не уверен, что должен получить это. А потом все заканчивается, Джеймс смотрит вперед, пока они постепенно замедляются, до тех пор пока резко не останавливаются на платформе, встав на ноги. — Ебаный в рот, — задыхается Регулус, дрожа совершенно по новой причине, и Джеймс взрывается смехом, тут же начиная снимать с них страховку. — Удивительно, не так ли? — говорит Джеймс, ухмыляясь, — я делал это так много раз, что потерял счет, и это никогда не надоедает. — Я чувствую себя так, будто мне нужно присесть, но еще и так, будто могу пробежать пять миль не останавливаясь, — признается Регулус, его пальцы дрожат, когда он помогает отстегнуть некоторые ремни. Джеймс хихикает и опускается перед ним на колени, начиная снимать ремни с его бедер: — Да, так и есть. Это чертовски бодрит, да? Как будто летаешь. Мне это нравится. — Понимаю, почему, — вздыхает Регулус, смотря на него сверху вниз, и он не чувствовал такого прилива адреналина с той ночи, когда сбежал из дома, и те ощущения не были похожи на эти. Он знал, что когда он придет в себя, все будет ужасно. А сейчас? Он видит, что все становится только лучше. Это позволяет ему легко запустить руку в волосы Джеймса, скользнув пальцами по жестким, густым прядям, которая распадаются и запутываются вокруг костяшек его пальцем. Джеймс замирает, пальцы задерживаются на внутренней поверхности бедра Регулуса, а затем он откидывает голову назад, направляя лицо вверх, открыто и непринужденно, глаза за очками темные. Он закусывает губу, и его шея - изогнута в просьбе, открыта и подставлена, уязвимая в ожидании и желании. — Регулус, — хрипит Джеймс, его грудь вздымается, пока он быстро вдыхает, а Регулус проводит рукой ниже, скользит по линии челюсти, и вновь поднимает, чтобы коснуться щеки, прижимая большой палец к уголку губ. Регулус не может удержаться, чтобы не провести большим пальцем по нижней губе Джеймса, задерживаясь в центре, где она была полнее, и он чувствует это, когда горячие губы приоткрываются и зубы аккуратно кусают подушечку его большого пальца. Он ощущает это аж до самых костей, и вздрагивает от этого, прерывисто выдыхая, борясь с искушением надавить вперед пальцем, чтобы скользнуть им дальше, туда, где влажно и горячо, и он может попробовать, если захочет, потому что Джеймс ждет, просто ждет, и ему трудно, очень трудно убрать руку. Но он убирает. И произносит: — Спасибо. За... За то, что показал мне каково это. Это было... Как оказалось, я люблю летать. — Добро пожаловать, — говорит Джеймс, напряженный и запыхавшийся, его зрачки огромные, и он полностью потрясен, качнувшись вперед, чтобы отпрянуть назад и быстро пригнуть голову. Он прочищает горло и возвращается к освобождению Регулуса от ремней, хотя он заметно больше путается, чем раньше, его руки дрожат и дергаются, пока он борется с этим. Регулус мог бы найти в этом что-то забавное, если бы сам не был в таком же затруднительном положении. Он пытается восстановить дыхание. Немного погодя, они оба освобождаются от страховки, и Джеймс протягивает руку, чтобы помочь Регулусу спуститься с платформы, но он не отпускает ее после того, как Регулус принял помощь. Это очевидно умышленное решение, потому что Джеймс не такой хитрый, как он думает, но Регулус позволяет ему это по той простой причине, что он на самом деле... Не против. Джеймс тянет его за собой, и Регулус следует за ним, медленно приходя в себя после стремительного полета на зиплайне. Однако, он чувствует себя хорошо, как и ожидалось. Если бы он был с кем-то другим, он бы ухмыльнулся. На самом деле, Джеймс ухмыляется. Обычно он так и делает, и это ужасно, когда он не улыбался. Эта ухмылка только усиливается, когда они останавливаются на другой стороне крыши, и ох. Ох, этот идиот. Этот очаровательный, яркий, идеальный идиот. Он мог бы сделать что-то такое. Что-то вроде поставить небольшую корзинку с фруктами, сыром и хлебом, расположиться на многослойной куче одеял и подушек, уютное место, где можно устроиться. Даже есть шампанское со льдом, потому что, конечно же, есть. Регулус смотрит на него. — Ты все еще пытаешься впечатлить меня, Джеймс? Что это такое? — И да, и нет, — отвечает Джеймс, криво улыбаясь, из-за чего на щеках появляются ямочки, — это работает? — Ты не можешь впечатлить меня. Ничто не может впечатлить меня. — Полет впечатлил. — Это... Исключение, — бормочет Регулус. Джеймс довольно хмыкает и тянет Регулуса за собой на подушку, скидывая обувь и ожидая, пока Регулус сделает то же самое, после чего бесцеремонно тянет его вниз со звонким смехом: — Заметано. Чтобы впечатлить тебя, мне нужно полетать с тобой. Отдых на крыше, со всеми удобствами, не совсем подойдет... Но полет? Это то, что нужно. — Завались, — пренебрежительно говорит Регулус и выхватывает шампанское, — ты пьешь шампанское? — Нет, — щебечет Джеймс, — я сам пиво люблю, но мама сказала, что шампанское — это романтично и должно понравиться великому шеф-повару, а она никогда не ошибается, так что... Регулус прибил его пристальным взглядом: — Ты рассказал обо мне своей маме? — Я... Возможно, позвонил ей в панике, потому что я правда не планировал заходить дальше зиплайна и не знал, чем накормить шеф-... — Я не шеф-повар. — Это пока. Ты еще не шеф-повар. В любом случае, моя мама любит готовить и устраивать вечеринки, но такие веселые, где всем хорошо, тепло и весело там находиться. Она не из тех, кто будет задавать много вопросов, если я не хочу говорить о чем-то, так что я не рассказывал ей много. — Что ты ей рассказал? — Просто я встречаюсь с перспективным шеф-поваром и мне надо знать, чем его накормить на втором свидании, можешь помочь, пожалуйста, мам? — Правда, Джеймс? Обескураженный, Джеймс улыбается: — Я не знаю, что тебе сказать. Я близок с мамой, и с папой, но я знал, что она поможет. Она была не права? Тебе не нравится шампанское? — Я... — Регулус смотрит вниз на бутылку, его брови вздергиваются, когда он читает этикетку. Он переводит взгляд на Джеймса, у которого на лице крошечная улыбка, — да, я люблю шампанское; твоя мама была права. Если честно, я не пил несколько лет. Ничего хорошего, я имею в виду. Не было средств. Но это... Джеймс, это очень хорошее, очень дорогое шампанское. Ты знал об этом? — Эм, нет, не совсем, — признается Джеймс, — это... Нормально? Регулус вздыхает и начинает открывать бутылку: — Я не могу точно сказать тебе, куда тратить свои деньги, так ведь? Просто мне кажется странным тратить их впустую. — Не впустую, если это ты, — бормочет Джеймс. — Джеймс. — Прости. Я просто... Не знаю. Мне нравится, когда ты счастливый. Так что, правда, это делает меня счастливым. Двух зайцев одним выстрелом. Это потакание своим желанием, да? Ты не можешь винить меня за это. — Ты дурачок, — говорит Регулус, наклоняя голову вниз, чтобы попытаться подавить улыбку, — у тебя есть бокалы? — когда он поднимает глаза, Джеймс тянется, чтобы поправить очки на своем лице, и меж его бровей пролегает морщинка недоумения. Регулус не может не закатить глаза, — бокалы, для шампанского, Джеймс. Из чего ты пьешь, а не что ты носишь. — Оу, — глаза Джеймса округляются, и он сразу ощущает себя не в своей тарелке, немного растерявшись, — Ох, блять. Я забыл... — Простонал он, осматриваясь вокруг, как будто мог вызвать из воздуха два бокала для шампанского, — Черт. Регулус, мне так... Регулус наклоняется к нему, наклоняется так близко, что его рот закрывается, и он резко втягивает носом воздух, когда Регулус касается своими губами щеки Джеймса. Он отстраняется и отворачивается, поджав губы: — Все в порядке, Джеймс. Я думаю, мы можем просто пить из бутылки, разве нет? — Ага, — слово вырывается с тихим вздохом, и Джеймс улыбается ему, с нежностью и восторгом. Ничто в мире не может быть теплее, чем его глаза. — Ты сказал, что близок со своей мамой? И с отцом тоже? — спрашивает Регулус, опрокидывая бутылку, чтобы глотнуть пузырящийся напиток. Джеймс улыбается шире: — Так и есть. Большинство людей, знаешь, временами бесятся на своих родителей, но я не уверен, бывало ли у меня такое, правда. Они просто... Действительно милые. Как я уже сказал, моя мама любит готовить. Она научила меня некоторым рецептам, в основном это блюда домашней кухни и тому подобное; более экстравагантные блюда она обычно готовит сама. У нее глаз наметан на детали. Если честно, ничто не пройдет мимо нее, как на кухне, так и за ее пределами. Мой отец, наоборот, всегда был немного более рассеянным, но в хорошем смысле, понимаешь? Не так, будто ему все равно, потому что он всегда выслушает тебя, когда ты в этом нуждаешься. — Звучит так, будто ты вырос в действительно любящем доме, — мягко говорит Регулус и старается не грустить. Это не должно его ранить спустя столько лет, но ранит. Всегда ранит. — Так и есть, да, — быстро отвечает Джеймс, и его улыбка смягчается, превращаясь во что-то с оттенком грусти, что-то знакомое. Он знает, конечно же знает; он видел это раньше и преуспевал в этом, и Регулус все ему рассказал. Регулус все еще чувствует себя уязвимым и вынужден опустить взгляд, — ты бы понравился моей маме, я уверен. Глаза Регулуса вспыхивают: — Зачем ты сказал это? — Ну, во-первых, ты шеф-... — Я не шеф-повар. — ... Потому что ты ценишь еду так же, как она. Она могла бы научиться у тебя чему-то, и ты мог бы чему-то научиться у нее, а она любит такие вещи. Но также, возможно, она бы ощутила в тебе некий вызов. В хорошем смысле, я имею в виду. Мама любит заставлять людей смеяться, а заставить тебя смеяться не так уж и просто, — объясняет Джеймс. — Моя мама точно бы тебя возненавидела, — выдает Регулус и тут же жалеет об этом. Он морщится. Джеймс делает паузу, затем фыркает: — Может быть, это моя интуиция, которая никогда меня не подводила, но я чувствую, словно это что-то вроде комплимента. — Ну, на самом деле... — лицо Регулуса смягчается, — да, я полагаю, что это так и есть. — Тогда хорошо, — просто говорит Джеймс, протягивая руку, чтобы взять бутылку и наблюдает, как Регулус подтягивает корзинку. Он делает глоток шампанского, морщится, затем причмокивает губами, — ох, это... Регулус беззлобно усмехается: — Это не для всех. Я рекомендую потягивать. — Я запомню. Что ты делаешь? — спрашивает Джеймс. — Мм, джем из инжира вместе с копченой гаудой — хорошее сочетание. Пробовал когда-нибудь? — Нет. Я пробовал яблочный с чеддером, было вкусно. — Это лучше, — бормочет Регулус. Он тонко нарезает аккуратные полоски сыра и выкладывает на крекер, затем намазывает джемом. Когда он поднимает глаза, то видит, что Джеймс смотрит на него с восторгом, — хочешь попробовать? Джеймс кивает, не отводя взгляд, и Регулус откусывает половину с одобрительным мычанием, прежде чем предложить ему другую половину. Он ожидает, что Джеймс протянет руку и возьмет ее; он не ожидает, что Джеймс наклонится вперед и будет есть прямо с его руки, коснувшись губами, горячими и влажными, самых кончиков его пальцев, прежде чем отстраниться. Регулус сжимает руку в кулак, его лицо напряжено и покалывает — все тело, на самом деле. — Ты прав. Это вкусно, — спокойно говорит ему Джеймс, спокойный как никогда, протягивая бутылку со слабой улыбкой. На мгновение, Регулус представляет как, как отшвыривает бутылку прочь и просто забирается прямо на колени Джеймсу, врываясь языком в его рот. Его сердце бешено стучит, почти болезненно от этой фантазии, настолько яркой, что он вздрагивает всем телом от этого порыва. Затем, прочищая горло, он отгоняет фантазию и тянется за бутылкой, чтобы сделать глоток больше, чем ему нужно было. Каким-то образом они попадают под этот шаблон. Эта мучительная ситуация, когда они разговаривают, Регулус набирает что-то для них, чтобы разделить, берет первый кусочек себе, а затем предлагает следующий, ничего не говоря каждый раз, когда Джеймс наклоняется все ближе и ближе, чтобы брать еду прямо из руки Регулуса своими теплыми губами. Они провели так несколько часов, и Регулус чувствует себя околдованным. Очарованным. Как змея, что была зачарована заклинателем и избавлена от желания наброситься. Джеймс делает это медленно, осторожно, и без какой-то утонченности, но, в конце концов, он кладет голову на ногу Регулусу, смотря на него вверх, пока они разговаривают, широко и возбужденно жестикулируя. Он каждый раз делает паузу, чтобы потянуться вверх и осторожно взять Регулуса за запястье, когда тот предлагает кусочек, прежде чем отпустить и вернуться к разговору, как будто это не заставляет Регулуса активно сходить с ума. Но Регулус позволяет ему так делать, каждый раз. Он не может представить себе ничего другого. Когда небо тускнеет, огни города, окружающие их внизу, добираются до них, но Регулус готов поклясться, что Джеймс сияет сам по себе. Он — солнце, снова думает Регулус, не в первый раз, и, скорее всего, не в последний. Потому что он такой и есть. Яркий и великолепный, на которого почти больно смотреть слишком долго, но оно того стоит. Регулус готов ослепнуть, лишь бы не отводить взгляд. В какой-то момент, Джеймс сцепляет свои руки на животе, и когда Регулус дает ему очередной кусочек, он просто выдерживает взгляд Регулуса и открывает рот. Ждет. Дерзко. Проходит мгновение, и Регулус обнаруживает, что его рука движется вниз, чтобы накормить его, а дыхание сбивается, когда губы Джеймса касаются кончиков его пальцев. Каким-то образом, у него получается убрать свою руку, и это становится новой, более мучительной схемой — теперь Регулус кормит его. Великолепно. Регулус потерял контроль над всем этим... Всем. На самом деле, он не уверен, что у него вообще был контроль с самого начала. — Когда я учился в школе, у нас во дворе было прекрасное дерево, которое мы все называли Гремучая Ива, — говорит Джеймс с легкой улыбкой на лице, — никогда не спрашивал, была ли это вообще ива, но я думаю, она не могла быть ничем другим, да? В любом случае, у этой проклятой штуки были все эти тонкие ветви, которые просто отламывались и били нас во время урагана, и я помню, как однажды, я ходил весь день с веткой в волосах, и никто не сказал мне. Ни мои друзья, ни учителя, вообще никто. — Ты не понимал, когда они смеялись? — спрашивает Регулус, катая из мякиша кусочка хлеба небольшой шарик, обмазывая его малиновым джемом и заворачивает в тонкий кусочек сливочного сыра. —Я думал, что они смеются над моим шутками, — говорит ему Джеймс с ухмылкой, — я много шутил, когда был младше, понимаешь. Все ради того, чтобы повеселиться, правда. Я нашел ветку только тогда, когда... Ну, кое-кто, кто мне не нравился, указал на нее, и я не стал смущаться. Я просто вытащил ее и сунул за ухо, или просто крутил ее в руках, когда мне было скучно. В итоге, я к ней очень привязался, и вскоре все остальные тоже стали носить с собой веточки — девчонки вставляли их в волосы, мальчишки стучали ими по столам и так далее. Я полагаю, если ты делаешь что-то достаточно уверенно, это покажется хорошей идеей и всем остальным. Это опасно. — Так и есть, — соглашается Регулус, держа руку около рта Джеймса, и, наблюдая, как тот переводит взгляд, чтобы оценить подношение. Он издает звук любопытства, потому что Регулус еще не кормил его этим, но он почти сразу открывает рот, чтобы съесть. Регулус мысленно считает, как он вдыхает — один, два, три, четыре, задерживает дыхание, один, два, три, четыре — затем опускает руку ниже. Он даже не пытался заговорить. Джеймс одобрительно хмыкает, медленно пережевывая, и его глаза закрыты от удовольствия, пока он бормочет: — Как вкусно. Регулус ждет, пока он сможет нормально дышать, без задержек, прежде чем ответить: — Ага, малина и сливочный сыр отлично сочетаются. У тебя есть немного... — он ловит себя на том, что опускает руку, чтобы провести пальцем по уголку рта Джеймса, вытирая небольшое розовое пятно, а затем тут же, как дурак, поднимает руку, чтобы сунуть палец себе в рот. Джеймс наблюдает за этим движением, приковав к нему пристальный взгляд, и Регулус медленно отстраняется, — да, очень вкусно. В любом случае, ты был прав, когда говорил, что это опасно. Запуск трендов — это одно, но если ты достаточно харизматичный, ты можешь заставить других людей сделать почти все, что угодно. Все, что тебе нужно сделать, так это то, чтобы все это звучало как хорошая идея. — Особенно, если ты популярный, — тихо говорит Джеймс. — Ты ведь таким был, разве нет? Мне вряд ли нужно спрашивать. — В основном был, и в то же время, я... Не был. Это странно. У меня было два действительно близких друга, и мы были как... Как замкнутый круг, я думаю. Уверен, мы могли бы очаровать многих и тому подобное, но всегда было так, как будто все знали, что мы никогда не были с ними, правда, потому что мы были слишком заняты тем, чтобы быть друг с другом. Но мы были очаровательны, и ужасны, и я лично неплохо играл в регби, так что... — Конечно ты играл, — прервал его Регулус, издав тихий смешок, — как и я, Джеймс. — Да? — лицо Джеймса начинает сиять, — так ты любишь спорт? Регулус чувствует, как хочется смеяться все сильнее, и он отворачивается, когда смех вырывается наружу, продолжая при этом готовить еще одно сочетание для Джеймса: — Это сложно, но я люблю. Или, по крайней мере, мне нравилось регби. Хоть меня и не хвалили особо так, как я думаю, хвалили тебя. — Нет? Почему нет? — Мм, разные школы, разные правила. — Ты был популярным? — с любопытством спрашивает Джеймс. — Тоже сложно, — признает Регулус, смотря на свои собственные руки, когда его смех стихает, — на самом деле, у меня не было друзей, просто люди, которые хотели получить то, что я, по их мнению, мог бы предложить, или те, кто считал меня тем, кем я не был. Джеймс немного ерзает, напрягая шею, и ложится чуть больше на колени Регулуса, чтобы поймать его взгляд. Он хмурится, печально сдвинув брови: — Конечно же у тебя был хоть один друг. Должен был быть хоть один человек в твоей школе, который не считал тебя... — Я бы не сказал, что мы были друзьями, — медленно говорит Регулус, и Джеймс издает ободряющий звук, — у меня тогда было слишком... Слишком много всего, чтобы дружить с кем-то. Когда ты проводишь весь свой день, каждый день, притворяясь тем, кем ты не являешься, у тебя правда нет времени, чтобы позволить себе подружиться с реальным другом. Но была одна девушка, которая отличалась от всех остальных. Одна девушка, которая знала обо мне то, чего никто не знал, и она была очень добра ко мне. Ее звали Пандора. Я думаю, мы могли бы стать друзьями. — Ты потерял с ней связь? — Ну, мы никогда не общались, на самом деле. — Ты всегда можешь начать общаться с ней сейчас, — предполагает Джеймс, поднимая брови с теплой улыбкой, — никогда не поздно заводить друзей, Регулус. Только Люпин твой единственный друг? — Что-то вроде того, — признает Регулус, поджав губы, — мне не надо много. Один уже утомляет меня. — Ох, хватит, — Джеймс лениво похлопывает себя по колену, его глаза щурятся от растущей улыбки, — Люпин прекрасный, и на него приятно смотреть, не отрицай этого. Регулус пожимает одним плечом и протягивает кусочек к губам Джеймса, который приоткрывает рот, позволяя кормить себя: — Я не спорю с тобой. — Мм, это... Мм, — Джеймс бормочет пока жует, потом сглатывает и смеется, — итак, ты и Люпин... Что-нибудь есть? — Ох, типа... Нет, — просто говорит Регулус, — нет, ничего такого, никогда. Мы просто никогда не чувствовали этого друг к другу, я полагаю. Джеймс хмыкает: — Справедливо. Ну, если у него нет парня, или девушки, или еще кого-то — тогда мы должны это исправить, так ведь? Вернуть должок. Привнести немного любви в его жизнь, а потом ходить на двойные свидания. Если бы мой лучший друг был свободен, я бы предложил его. Он сошел бы с ума по Люпину, если я его знаю достаточно хорошо, а я знаю. — А, нет, у него есть парень, — пробормотал Регулус, — они не так давно вместе, но он безнадежно влюблен. — Тогда хорошо, — Джеймс выгибает руку, чтобы взять бутылку шампанского, немного поворачивается, чтобы приподняться, приближая их лица друг к другу, когда он отпивает немного. После этого он отдает бутылку Регулус, который берет ее, — я не шутил насчет Пандоры, понимаешь. Просто... Если это то, о чем ты вспоминаешь, найди ее, встреться с ней за чашечкой кофе или еще что-нибудь. Регулус передает ему бутылку обратно и говорит: — Может быть. — Что теперь с твоими занятиями? — спрашивает Джеймс, отставив бутылку в сторону, но, все еще оставаясь на коленях Регулуса, наклоняясь ближе к нему, — друзей нет? — Я тихий и сосредоточенный на занятиях, — говорит Регулус, протягивая руку, нащупывая виноградную гроздь, неуклюже пытаясь оторвать одну штучку от ветки, сердце стучит с бешеной скоростью в груди. Губы Джеймса искривляются: — Конечно же. — Я не грущу из-за этого. Я не против того, чтобы мой круг общения был маленьким, Джеймс, — шепчет Регулус, его голос становится мягким, когда он подносит виноградинку к губам Джеймса и кормит его, наблюдая за каждым дюймом процесса. — Может, я просто думаю, что ты заслуживаешь больше людей, которые тебя обожают, — говорит Джеймс, катая виноградину между зубов, прежде чем намеренно прикусить ее. Регулус готов поклясться, что это напоминало ему, будто Джеймс укусил и разорвал его кожу. Он вздрагивает, резко выдыхая, и с трудом сдерживает себя, чтобы не выругаться. Когда он начинает убирать руку, пальцы Джеймса перехватывают его запястье, задерживая его, и их глаза встречаются: — Может и нет. — Ты не прав. Это так, — Джеймс подается вперед, его большой палец аккуратно поглаживает пульс на запястье Регулуса, — Боже. Могу ли я... Могу я поцеловать тебя? — Нет, — выдыхает Регулус, протягивая пальцы вперед, потянувшись к щеке Джеймса. — Ты хочешь, чтобы я сделал это? — Очень. Джеймс стонет и поворачивается лицом к руке Регулуса, оставляя мягкий поцелуй на линиях его ладони, голодно и с благоговением одновременно. — Господи, — выдыхает он, почти вжимаясь в его руку, осыпая поцелуями все ниже, пока не доходит до изгиба запястья Регулуса, касаясь чувствительной кожи. — Джеймс, — хрипит Регулус, поднимая руку вверх, чтобы запустить пальцы в беспорядочные волосы на макушке Джеймса. Он гладит его, и Джеймс тихо вздыхает, расслабляясь от этого, его глаза с трепетом закрываются. Это легко — направить его обратно вниз, провести пальцами по волосам, пока он тает на коленях Регулуса, превращаясь в расплавленный воск от своего же пламени, откровенно довольный тем, что рука Регулуса лежит прямо на нем. — Нам не стоит... Будет холодно, ты замерзнешь, так что нам не стоит быть здесь слишком долго, — бормочет Джеймс, его голос звучит так подавлено. Регулус осторожно гладит его по спутанным волосам, от корней до кончиков и убирает руку, прежде чем твердо сказать: — Мы останемся здесь столько, сколько захочешь. Мне тепло. И так и есть, потому что Джеймс — это солнце. Джеймс ухмыляется, но не открывает глаза. Все, что он говорит: — Ага, хорошо. Можно мне еще одну виноградинку? — Мм, — Регулус хмыкает и берет еще одну виноградинку. Что еще ему остается делать? Весь мир крутится вокруг солнца, поэтому у Регулуса нет ни одного шанса сделать что-то еще. Он крутится вокруг Джеймса. —————————————————— — Как я и сказал, я понятия не имею, кто здесь, — говорит Сириус Ремусу, толкая дверь и держа ее открытой, чтобы они оба могли войти, — возможно, ты познакомишься с Сохатым. Ремус смотрит удивленно: — Люди просто заходят в твою квартиру и выходят, когда захотят? — Ну, это не только моя квартира, видишь ли. Сохатый тоже здесь живет. Как и Хвост жил тут некоторое время, пока его мама не сошла с ума, заплатив за квартиру, чтобы у него была своя. Сейчас он живет там, но постоянно приходит к нам. По сути, это все еще его квартира, если честно, — объясняет Сириус. — Стой, — Ремус побледнел, — ты хочешь... Ты хочешь сказать, что той ночью, когда я был... Мы были... Здесь, твои друзья тоже могли быть здесь? Сириус усмехается: — Не Хвост, он болел. А вот Сохатый, да. Он, кстати, поздравил нас с обалденным сексом. — Ох, отъебись, — Ремус простонал, его лицо мгновенно заливается краской. — Нормально, Ремус. Все в порядке, — Сириус усмехается и опускает руку вниз по руке Ремуса, чтобы поймать его пальцы, сжимая свои собственные, сцепляя их вместе. Он тянет его за руку и окликает, пока они идут, — Oi ((фр. Эй))!Есть кто-нибудь? — Ток я, — слышится приглушенный крик Питера, голова которого торчит из-за дивана, пока они входят в комнату. Он моргает, — Сохатый вышел. Кто это? — Ну, Хвост, ты бы знал, если бы не отсутствовал целую вечность, так ведь? — жалуется Сириус. Питер фыркает и встает, протянув шнур от зарядки через спинку дивана: — Не прошло и двух недель. Сириус, я так сожалею, что я был занят тем, что разрывал свои легкие на части и видел внутренности собственного желудка. В следующий раз, я постараюсь не болеть столько дней для твоего удобства, хорошо? — Хорошо. Так и должно быть, — Сириус кивает и тащит Ремуса к дивану, запрыгивая посередине, пока Питер перелез через спинку и плюхнулся на свободное место, — это Лунатик. Нам нравится Лунатик. Мы оставим Лунатика себе. — Ремус, — сухо говорит Ремус, протягивая руку через Сириуса. — Питер, — отвечает Питер, улыбаясь, пока тянется, чтобы пожать руку Ремуса, — Лунатик — это норм, или Сириус просто ведет себя как идиот? — Лунатик норм, — размышляет Ремус, к большому удовольствию Сириуса. Он бросает на Питера торжествующий взгляд, — Сириус настолько часто меня так называет, что я уже откликаюсь, — кто-то высказался по поводу луны вчера, и я взглянул вверх. Сириус заливается лающим смехом, сжимая руку Ремуса: — Ох, это гениально. — Заткнись, Пэдс, взрослые разговаривают, — бормочет Питер, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть на Ремуса, — как же вы двое познакомились? — В книжном, — спокойно отвечает Ремус. — Покупая книги, — с готовностью добавляет Сириус, сияя, когда Ремус закатывает глаза, но со слабой улыбкой в уголках губ, — в любом случае, Пити, это все очаровательно и прекрасно, и у меня теперь есть парень, но ты это пропустил. — Я был болен! — Питер обиженно восклицает, — тебе бы понравилось, если бы я знакомился с ним, пока болею? Это было бы ужасно! — Не слушай его; он драматизирует, — уверяет Питера Ремус, — я не знаком ни с одним из его друзей, а он не знаком с моими, так что, все не так серьезно. Питер застонал, а Сириус сказал: — Вообще-то, я... — Хотя, приятно познакомиться, — продолжает Ремус, будто бы это не он только что поднял руку, чтобы зажать Сириусу рот, фактически заткнув его, — я много слышал о Хвосте и Сохатом. Большая часть этого была забавной. — Оу, я не сомневаюсь. Мы были опасными в школе, — Питер качает головой, наблюдая за рукой Ремуса на рту Сириуса и на несвойственно спокойную реакцию Сириуса, — знаешь, мы все пытались это сделать, но у нас ничего не вышло. Он просто лижет нас, как чертова псина. Разве он не облизывает тебя? Ремус хмыкает: — Да, но моя рука — чуть ли не первое, что он облизал у меня. — Что еще он... — Питер поперхнулся, затем рассмеялся, — Оу! Оу, точно. Боже, как Сириус зацепил тебя? — Ну, как я уже сказал, моя рука — чуть ли не первое, что он... — О мой Бог. Смех Сириуса заглушается ладонью Ремуса, но он опускается достаточно для того, чтобы его рука соскользнула. Вместо этого Сириус просто уткнулся лицом в плечо Ремуса, продолжая смеяться, а Ремус мягко хихикает в его волосы. Питер и Ремус достаточно хорошо поладили. На фоне включен телевизор, так что болтают о том, что там показывают, но Сириус почти не обращает на это внимания. Он очень удобно устроился рядом с Ремусом, закинув одну ногу на его ногу и свернувшись так, что его голова лежала на плече Ремуса. Так даже лучше, потому что Ремус аккуратно гладит короткие пряди за его ухом и на затылке. Сириус чувствует себя довольным. Спокойным. У них был долгий день, у них обоих. Что касается вторых свиданий, Сириус думает, что оно было насыщенным. Они вместе позавтракали, а затем просто... Не остановились на этом. Они гуляли везде, где только можно, делая все, что им хотелось... Катались на лодке по воде, гуляли по уличным галереям, таскали друг друга в разные магазины, катались в каретах и нежились на заднем сидение, пока копыта лошадей стучали о булыжник. Когда день перешел в полдень, они оказались на скамейке в парке, ели мороженое и общались часами напролет. С Ремусом хорошо. Разговаривать с ним иногда так легко, даже если он заставляет Сириуса чувствовать то, что это трудно. Но это стоит того, каждый раз. Просто видеть, как его глаза загораются, или смягчаются, или раздраженно закатываются. Просто слышать как он смеется, или цокает языком, или бормочет имя Сириуса так, словно оно сделано из бархата. Просто заставлять его улыбнуться, просто иметь такое значение, чтобы он обратил внимание, просто быть с ним. Они все еще открывают друг друга. Сириус узнал, что Ремус почти окончил учебу и собирается стать преподавателем, что имеет смысл, и Сириус дразняще называл его весь следующий час профессор Люпин. Он был явно заинтригован, узнав, что Сириус не учился в университете в принципе, получив лишь диплом младшего специалиста, а потом все бросил и перешел в студию, в которой работал сейчас и которую планировал купить, когда нынешний владелец уйдет на пенсию. Ремус оказался в полном восторге, узнав, что Сириус художник, работающий в самых разных сферах, от рисунка и живописи до керамики и скульптуры, а так же в других областях, которыми он время от времени занимается. Он достаточно зарабатывает, учитывая, что работает за комиссионные и долю от продаж его работ продаваемых в магазине миссис Делби по соседству с его студией. Самое главное, это то, чем ему нравится заниматься, а не то, что его заставляют делать. Ох, его мать ненавидела его и ожидала от него многого другого, что является для него лишь еще одной причиной быть довольным своей жизнью. Нет ничего лучше, чем пойти в студию, включить музыку и погрузиться в творчество. Ремус был очарован этим, почти смутившись, когда попросил Сириус показать какие-нибудь фотографии того, что он делал, которыми он хотел бы поделиться. Сириус обычно любит хвастаться, но у него возникло нервное, трепетное чувство в горле, когда он передавал свой телефон Ремусу и позволил Ремусу полистать свою галерею. Его сердце подпрыгнуло, когда Ремус улыбнулся и сказал, с мягким вздохом, что для такого красивого человека имеет смысл создавать такие прекрасные вещи. Сириус потерял способность дышать, и целовал его, целовал и целовал, пытаясь вернуть дыхание. Если быть честным, для Сириуса это любимая часть знакомства с кем-то. Это открытое пространство в начале, где вы обмениваетесь, изучая лучшие стороны друг друга. Задолго до того, как самые ужасные черты характера начнут просачиваться сквозь трещины, прежде чем все начнет рушиться, прежде, чем это станет сложным, потому что это не все, что представляет собой Сириус. Он — это не просто звонкий смех и широкие улыбки, яркая полоса оттенков утренней зари на картине, всплеск бесконечной энергии, способной привести в движение дом, который пытается затихнуть. Он также хмурится и задумывается, темное и бесформенное пятно на холсте, обещающее что-то мрачное в своих изгибах, пустые кости уже заброшенного дома, в котором живут призраки, которые не хотят там находиться. Иногда у него бывает плохое настроение, порой он может быть настоящим идиотом, и он не готов к тому, что Ремус узнает об этом. Видеть его во всей красе. Знать больше, чем сейчас, и это не так хорошо, как сейчас. Дальше будет только хуже, и Сириус боится этого. Но сейчас он будет наслаждаться этим. На самом деле, он этим и занимается, прижимаясь ближе к Ремусу с закрытыми глазами, вдыхая его тайный, скрытый под изгибом челюсти запах. Это только для Сириуса, больше ни для кого. И никто в мире не знает, какой сильный запах после секса, когда его голова откинута назад и он тяжело дышит, а от растянутой на лице ленивой ухмылке, Сириусу хочется заползти под его кожу и жить там. Он пахнет как булочка с корицей и медовыми крошками в жестяных банках, которые Эффи всегда хранит, чтобы хранить там швейные иголки и нитки, когда они опустеют. Он пахнет именно так, а еще пачули, домом и землей, и так чертовски хорошо, что Сириус хочет дышать им вечно, до головокружения. Приятно немного расслабиться и просто провести время с Питером, с которым Сириус был рад наверстать упущенное, прислоняясь к изгибу шеи Ремуса. Питер не выходил из квартиры почти две недели, и каждый раз, когда Сириус и Джеймс приходили, они суетились вокруг него, будто они его родители, так что он решил отлучиться и прибегнул к отправке новостей по телефону. Хорошо, что он вернулся, а узнать о соседке, в которую он влюблен, всегда приятно. Бедняга влюблен в нее уже год, но каждый раз, когда он пытается пригласить ее на свидание, она всегда воспринимает это не так и думает, что он спрашивает у нее рекомендации куда можно пойти, или даже сам дает их. Честно говоря, это своего рода, напоминает крушение поезда, созданное для романтической комедии, и Сириус находит это очаровательным. — О, черт, — бормочет Питер, когда его телефон наконец-то зарядился настолько, что снова включается — его телефон все время отрубался; это просто одна из фишечек Питера Петтигрю. Он морщится, смотря в экран, и встает, — так, значит, я на двадцать минут опаздываю на встречу, а это значит, что когда я приду в офис, на меня будут орать. Дерьмо. Ладно, парни, было весело, но мне пора идти. Бродяга, увидимся позже, да? Передай привет Сохатому. Приятно познакомиться, Лунатик. — Взаимно, — говорит Ремус, убирая руку с волос Сириуса, чтобы помахать, пока Питер начал судорожно собирать вещи. — Черт, Пит, не забудь свою зарядку, — зовет Сириус, и Питер стонет, возвращаясь назад и переваливаясь через спинку дивана, — Oi, убери свою задницу от лица Лунатика, дружище. — Извини, — выдыхает Питер, победно вскидывая зарядку, сияя, вскарабкиваясь обратно с дивана, — я пошел. — Люблю тебя! — кричит Сириус. — Тоже люблю тебя! — кричит Питер в ответ, и дверь захлопывается. Ремус возвращается обратно к поглаживанию его волос и говорит: — Он был милым. — Он может таким быть, но не позволяй ему тебя одурачить. У Хвоста есть свои недостатки. Его телефон все время разряжен, у него топографический кретинизм, и он не может сохранить секрет ради своей же жизни, да и вообще чьей-либо, если честно, — с нежностью говорит Сириус. — Ну, у всех нас есть свои недостатки, разве нет? — Наверное, да. А у тебя какие? — Мм, я не жду, когда горячие напитку остынут, прежде чем выпить их, и я мучаюсь, как старик, если слишком активничаю, и у меня есть небольшая... Проблема с гордостью, — размышляет Ремус, — со своей гордостью, в любом случае. А какие у тебя? Сириус прижимает ближе к нему, и у него внутри что-то скручивается. Его недостатки... У него их слишком много, он знает это, но он не хочет, чтобы Ремус узнал о каком-то из них. Он сглатывает и придает голосу уверенности: — Понятия не имею, о чем ты, Лунатик. Я идеален. — Правда? — забавляясь, спрашивает Ремус. — Оу, абсолютно, — говорит Сириус, вскидывая голову вверх, чтобы поцеловал Ремуса в шею, — и значит ли это, что ты мучился как старик после нашего активного дня? Ремус фыркает: — Еще нет. Но завтра до конца дня, я буду скрипеть от каждого шага. Я — старая душа, и мои кости знают об этом. — Мне нравятся твои кости. — Это звучит слишком странно. — Ты прав, но видишь, это правда, потому что мне нравится любая часть тебя, — говорит ему Сириус, удовлетворенно хмыкнув, когда Ремус вздрагивает от его укуса. — Я думал, ты будешь джентльменом на нашем втором свидании, — выдыхает Ремус, наклонив голову в бок. Сириус поднимается, придвигаясь ближе, предвкушая, как тепло медленно распространяется под его кожей: — Я был джентльменом на нашем втором свидании. Теперь оно закончилось, и мы на втором с половиной свидании. Да ладно, Лунатик, пойдем в мою комнату. — Ты привел веские доводы, — говорит Ремус, легко следуя за Сириусом, когда тот стягивает его с дивана и ведет по коридору. Как только закрывается дверь, они накидываются друг на друга, и Сириус никогда не сможет насытиться этим. Никогда не насытится силой в руках Ремуса, тем, как он громко и бесстыдно стонет, когда Сириус припадает губами к выемке между его ключицами, проводя по ней языком. Никогда не будет достаточно, как срывается с губ Ремуса собственное имя, мягко, на выдохе, или того, что его глаза не карие, не совсем, а янтарные. Никогда не сможет налюбоваться веснушками на его носу, тихим щелчком сгибаемого колена или шрамом на его бедре. — Ты такой прекрасный, великолепный, завораживающий, — задыхаясь, повторяет Сириус, просовывая ладони под свитер Ремуса, чтобы подтолкнуть его вверх, героически пытаясь снять эту хренотень, — Ремус, Лунатик, будь лапочкой и... Ремус бросает на него колкий, но любящий взгляд, его лицо раскраснелось. Он кладет руку на грудь Сириуса и начинает толкать его назад к кровати. Они потратили достаточно времени, чтобы снять одежду, а затем вместе падают в постель. От спешки на коже выступает пот, и Сириус с легкостью и силой окунается в ощущения. Это как смотреть на волну с горизонта, и удивляться ее огромным размерам, когда она достигает тебя, обрушивается и забирает с собой. Нет ничего лучше, чем потерять себя вместе с Ремусом, и такого с Сириусом еще не случалось раньше. Все — скользкая кожа, звучные стоны и сплетение тел, они оба подхвачены обрушившейся волной. Самый пик этой волны вырывает Сириуса из своего тела, за крюк в позвоночнике, который поднимает его вверх, вверх, вверх, и он не уверен, что когда-нибудь спустится обратно, но он возвращается. Медленно. С дрожью. Цепляясь за Ремуса, словно тот — маяк, ведущий его к суше. — Ебаное дерьмо, — Сириус хрипло выдыхает, измотано распластавшись и отказываясь двигаться. Его горло пересохло, что означает, что он стал громким в какой-то момент, но, честно говоря, он не мог определить когда именно. Это все — просто полоса пылающего удовольствия в его сознании. — Господи, — выдыхает Ремус, — я всегда хочу закурить после этого. Сириус лениво смотрит на него: — Ты куришь? — Когда у меня стресс. Или, когда хорошо потрахался, судя по всему, — признается Ремус, прикрывая глаза рукой. Пот на его виске прилип к волосам — Сириус, необъяснимо, хочет слизать его. — Одну тогда. Просто открой мое окно. — Ни одну не взял. — У меня на полке, — бормочет Сириус, и Ремус поднимает руку, чтобы взглянуть на него, — я заядлый курильщик. На вечеринках, или если кто-то еще курит, или кто-то меня достал. Ремус хмыкает и садится, наклоняясь, чтобы порыться на полке Сириуса, доставая пачку и зажигалку: — Будешь? — Если ты будешь, — говорит Сириус, садясь, чтобы сползти с кровати и открыть свое окно, по пути подбирая и натягивая штаны. Ремус следует за ним, снова в свитере и ничего больше, край свитера чуть прикрывает нужные места. Сириусу это зрелище до смешного интересно, хотя они и только что потрахались. Они прислоняются к подоконнику рядом друг с другом в уютной тишине, курят и стряхивают пепел, пропитанный дождем воздух охлаждает жар их кожи. Сириус выдыхает кольца из дыма, его разум блаженно пустой. Он перекатывает дым на языке и закрывает глаза, вспоминая то, что произошло всего несколько мгновений назад. Ему никогда не будет достаточно. — Знаешь, — лениво говорит Ремус, — ты никогда не говорил мне раньше о своих недостатках. — Я же сказал тебе, я идеален, — бормочет Сириус, открывая глаза, чтобы посмотреть, как выпускается дым и рассеивается от ветерка. Ремус скептически хмыкает: — На самом деле, никто не идеален, Сириус. Тогда давай. Скажи мне хотя бы один. — Чуть-чуть изворотливый, — резко говорит Сириус, слыша грубость в своем голосе, не в силах удержать это, — пытаешься найти во мне проблему так скоро, Лунатик? — Не все недостатки являются проблемами, — отвечает Ремус. Сириус усмехается и вдыхает так резко, что его щеки втягиваются. На выдохе он бормочет: — Полагаю, ты никогда не терпел такие недостатки, как у меня. Ремус вздыхает: — Сириус... — Оставь это, Ремус, — прерывает его Сириус, его челюсть сжалась, — я правда не хочу говорить об этом. Я... Устал. Давай просто... Поваляемся, хорошо? — Ты не можешь рассказать мне даже одну вещь, которая не делает тебя идеальным? Сириус бросает на него взгляд, и Ремус смотрит на него, изучая, в ожидании. — Думаю, что я разгадал еще одну твою проблему. Ты не знаешь, как отступить. — Это правда? — Ремус скользит взглядом по лицу Сириуса, затем выпрямляется, выпуская дым прямо в окно. На его лице появляется нейтральное выражение, спокойное и дипломатичное, — вообще-то нет, я умею отступать. — Что ты делаешь? — спрашивает Сириус, наблюдая, как Ремус тушит фильтр и щелкает им, проходя по комнате, чтобы начать собирать свою одежду, натягивая ее. — Отступаю, — мягко говорит Ремус. — Ох, серьезно? — Сириус разражается неуверенным смехом, который мог бы поранить, следя глазами за Ремусом в комнате, пока тот собирает свои вещи, — Господи. Ты пассивно-агрессивный мудак, не так ли? — Как я и сказал, у всех есть свои недостатки, — говорит ему Ремус и улыбается, убирая телефон в карман. — Значит, ты уходишь? — спрашивает Сириус. Брови Ремуса вздергиваются: — Ты хочешь, чтобы я отступил или нет? — Я хочу... — Сириус фыркает, затем щелкает фильтром и тут же жалеет, что у него нет еще одной сигареты. Ах, Ремус взял и вывел его из себя. Прекрасно, — ну, я хотел поваляться голыми в моей кровати, но я вижу, что этого явно не произойдет. — Ничего не проходит мимо тебя, не так ли? — Позволь мне удостовериться, что я все понял, ага? Я не отвечаю на тупой вопрос, а ты на это обиделся? — Сириус, — категорично говорит Ремус, — у меня нет привычки встречаться с теми людьми, которых я не знаю. Мы все имеем право на свои секреты, на личную жизнь, это нормально... Но ты чуть ли не откусил мне голову из-за того, что я задал простой вопрос, пытаясь узнать тебя лучше. В течение последних двух минут, ты назвал меня пассивно-агрессивным мудаком и намекнул, что я слишком назойлив. С моей стороны, достаточно глупо оставаться здесь и расстраивать тебя еще больше. — Только посмотри, — огрызнулся Сириус, — уже проблемы. Ты не думал о том, что, возможно, я не хочу, чтобы ты узнавал меня, когда это ведет... К этому? К тому, что со мной не так? — Не так? — Ремус моргнул, — Сириус, я не думаю, что с тобой что-то не так. Это не... У тебя могут быть недостатки, знаешь. У всех есть. Сириус сжимает губы в тонкую линию: — Да, но мои недостатки разрушают все, особенно хорошее в моей жизни, поэтому мне не очень уж хочется им позволять покушаться на лучшее, что случилось со мной за долгое время. — Лучшее, — повторяет Ремус, его рот пробует эти слова, словно они сладкие на вкус. — Так и есть, — бормочет Сириус, потому что так и есть. Это ужасно, что Ремус просто лучший. И сейчас тоже ужасно, потому что он может уйти. Сириус не хочет все испоганить; он собирается, он просто знает это, у него всегда так, но он отчаянно не хочет этого, — ты... Ты все еще собираешься? Ремус пристально смотрит на него: — Ты хочешь, чтобы я ушел? Сириус с трудом сглатывает, ощущая каждый дюйм того, как взгляд Ремуса скользит по нему, словно осязаемый теплый след. Его сердце пытается подняться в горло, и когда он вновь обретает голос, он грубый и скрипучий: — Я хочу, чтобы ты снова заставил меня кончить. — Даже если я пассивно-агрессивный мудак? — спрашивает Ремус, делая шаг вперед. — Особенно потому, что ты пассивно-агрессивный мудак, — хрипит Сириус, наблюдая за движением Ремуса. Ремус хмыкает, приближаясь: — Несмотря на то, что я слишком давлю? — Дави сильнее, — выдыхает Сириус, практически вибрируя, сгорая снова и снова. — Но я расстроил тебя, — бормочет Ремус, находясь достаточно близко, чтобы коснуться, и он, блять, делает это, к счастью. Его широкие ладони ложатся на бедра Сириуса, подталкивая его обратно к окну. — Если честно, — шепчет Сириус, — я думаю, ты можешь выбросить меня с этого чертового окна, и я все равно буду хотеть тебя. — Я запомню это, — говорит Ремус, тихо и довольно, а затем разворачивает Сириуса и толкает его к подоконнику, заставляя Сириуса упереться руками, когда Ремус прижимается к нему сзади, прижимая сильными руками к горячей кожи. Его губы касаются ушной раковины Сириуса, — и что заставляет тебя думать, что ты можешь стать кем-то, делать что-то, что заставит меня перестать хотеть тебя? Сириусу было бы стыдно за стон, сорвавшийся с его губ, если бы это не заставило Ремуса прижаться к нему теснее. Он запрокидывает голову, тяжело дыша, его мысли в беспорядке. Ох, Ремус опасен. Он так опасен, заставляя Сириуса чувствовать себя так, используя сексуальную логику ко всем этим извивающимся под его кожей неуверенностям, словно занозам. Боже, он великолепен. Секс напротив открытого окна — немного безумно, но они все равно это делают, и ветерок — просто мечта для пылающей кожи Сириуса. Ремус зажимает его рот ладонью, чтобы заглушить громкие звуки, которые он не может сдерживать, и он зарывается лицом в волосы Сириуса, чтобы заглушить собственные. В конце концов, глаза Сириуса закатываются, и он растекся бы лужей на полу, если бы Ремус не потащил его к кровати, где они лениво валяются голыми, как Сириус и хотел. Сонно и мягко, Сириус шепчет возле кожи Ремуса: — Иногда я немного защищаюсь. Это... Это один из недостатков. — Оу? Никогда бы не догадался, — говорит Ремус, смеясь так сильно, что вся кровать дрожит. Сириус прижимается к Ремусу так близко, насколько может, вдыхая его запах корицы и пачули, держась за самое лучшее и отчаянно надеясь никогда его не потерять.