Брат лучшего друга | Best Friend's Brother

Джеймс машет рукой Люпину, когда Регулус срывается с места и направляется прямо к Джеймсу. Люпин машет в ответ, улыбаясь, но потом быстро отвлекается на свой телефон. Регулус не улыбается, пока подходит ближе, он вообще редко улыбается, честно говоря. Это делает момент еще более особенным, когда Джеймсу удается вызвать его улыбку. Тем не менее, есть что-то... В Регулусе, какое-то напряжение. В его плечах это заметно, и Джеймсу хочется на автомате протянуть руку и размять их. — Что случилось? — спрашивает Джеймс, внимательно наблюдая за ним. — Мы можем... — Регулус сжимает челюсть, от чего на его лице выступили желваки, когда он повернул голову, отводя взгляд. Он начинает идти, и скованно продолжает, — я знаю, что у нас были планы, но я не... Я не могу... — Регулус, — произносит Джеймс, осторожно протягивая руку, сжав пальцы на сгибе его локтя, — мы можем отменить все. Если тебе плохо, или ты просто... Не хочешь, тогда мы не пойдем. Я могу оставить тебя, если хочешь. Ничего, если я провожу тебя домой? — Да, — негромко говорит Регулус, — да, все в порядке. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Джеймс. Регулус продолжает смотреть прямо перед собой: — Нет. — Хорошо, — говорит Джеймс, чуть сжимая ладонь на руке Регулуса, привлекая его внимание. И действительно, нахмурив брови, Регулус смотрит вниз, где Джеймс держит его руку за локоть, а затем моргает и немного перекладывает руку так, чтобы Джеймс мог держать его под руку, прижавшись прямо к его боку, словно спутник. Что-то в этом смягчает напряжение в лице Регулуса. Сегодня на улице холодно и дождливо, так что их запланированное свидание в здании было хорошей идеей. Мюзикл, который выбрал Джеймс — такой, который должен быть одновременно смешным и трагичным, потому что он заявлял, что если его хотят заставить плакать, то он должен и посмеяться — и ресторан, который выбрал Регулус для окончания вечера. И да, это все конечно забавно, но Джеймс больше всего хотел провести время с Регулусом, так что, если тот не в настроении, они просто перенесут все на другой раз. Регулус не произносит ни слова за всю дорогу до своего дома, но он часто бросает взгляд вниз, где рука Джеймса лежит на сгибе его локтя, будто проверяя, что она все еще там. Джеймс думает, что ему это нравится, а возможно, просто ценит близость, но он уже выяснил, что Регулус даст явно понять, если ему не хочется, чтобы к нему прикасались. Он также никогда не попросит, чтобы к нему прикоснулись, когда он сам этого хочет, или ему это нравится, поэтому Джеймс вынужден идти по этому канату как можно осторожнее. Когда они подходят к дому, Джеймс замедляет шаг, но Регулус не останавливается, от чего они отходят друг от друга, а рука выскальзывает с предплечья. Регулус оборачивается, и выражение его лица напоминает удар под дых, такой неожиданный и сильный, что Джеймс не смог бы дышать и упал на колени, если бы не был так чертовски удивлен. Он никогда не видел такое выражение лица Регулуса. В нем было больше эмоций, чем тот показывал на своем лице, и все это дергает за каждую из струн в сердце Джеймса. Это огромная растерянность, когда он поворачивается и смотрит на Джеймса, с легким намеком на предательство, будто он не понимает, почему Джеймс остановился и отдалился, как будто Джеймс — единственный в мире человек, которому он доверился, и который его подвел. Его глаза мягкие и печальные, и при том, что они сухие, казалось, что он может заплакать. Джеймс никогда в жизни не испытывал желания так быстро извиниться, и он не имеет понятия, что натворил, но знает, что готов на все, чтобы все это исправить. — Ты не поднимешься? — тихо спрашивает Регулус, глядя на него с нахмуренными бровями, ласковым взглядом и грустной невинностью. Джеймс хочет взять его лицо в ладони и зацеловать каждый дюйм. Его язык заплетается, когда он говорит: — Что? Конечно... Конечно, я поднимусь, если ты хочешь. Я просто... Просто подумал, что ты не... Не хочешь, понимаешь. Я же сказал, что оставлю тебя в покое, если ты захочешь, и я... Я подумал... — Ох, — Регулус нахмурился, — ну, вообще-то, я бы не хотел. — Ох, — вторит Джеймс, быстро закивав, — тогда, да, я поднимусь к тебе. Регулус ждет, напряженно смотря и хмурясь, часть того душераздирающего разочарования пропадает, когда Джеймс делает шаг вперед, чтобы вновь взять его за руку. Они молча идут внутрь. В квартире Регулус отходит в сторону, чтобы распутать шарф и повесить пальто, Джеймс избавился от своего, сбрасывая ботинки, когда Регулус сделал тоже самое. Джеймс не особо удивляется, когда Регулус направился в сторону кухни, поэтому следует за ним и прислоняется к стойке, с любопытством наблюдая, как Регулус достает две кружки. — Ты любишь горячее какао? — бормочет Регулус. — Да, — отвечает Джеймс с хмыканьем и наблюдает, как Регулус готовит две кружки горячего какао для них. Было достаточно зябко, и пальцы Джеймса все еще немного онемевшие от холода, поэтому он радовался перспективе согреть их горячим напитком. Регулус не скупится на детали, даже добавляет сливки и шоколадную стружку. Регулус передает ему кружку и ведет к дивану, на который они вместе садятся. Джеймсу приходится немного подвинуться, потому что он случайно чуть не сел на Регулуса, из-за того, что шел слишком близко, но Регулус, кажется, даже не замечает этого. Он сжимается комочком на диване, подогнув одну ногу под себя, а другую подставив так близко к груди, что на нее можно было положить подбородок. Он держит свою кружку в ладонях, но не пьет из нее. Тишина комфортная, если не считать того, что Джеймс беспокоится о Регулусе, который, кажется, сильно задумался — и не в хорошем смысле. В целом, он похож на Сириуса, когда тот в раздумьях, только менее сердитый и более... Мрачный. Теперь, когда Джеймс вспоминает это, он уверен, что видел, как Сириус уходит в себя, как и Регулус. Он просто более замкнутый, недоступный, потому что прячется; но не потому, что он недоступен, как Сириус. Джеймс пьет свое горячее какао. Оно действительно очень вкусное. Он видел, как Регулус что-то добавлял в него, и что бы это ни было, это лучшее горячее какао, которое он когда-либо пил. Он не слишком удивился этому, ведь Регулус каждое утро готовит ему кофе и делает это лучше всех. Каким-то образом, он точно знает, сколько сахара добавляет Джеймс, и знает, что Джеймсу нравятся сливки и карамельный топпинг, хотя Джеймс никогда не говорил об этом вслух и не делал такой заказ. Конечно, Джеймс действительно чувствует себя немного избалованным. Хотя, чтобы порадовать его, нужно не так уж много. Ему приятно, что Регулус замечает такие детали. Это заставляет его чувствовать себя нужным и желанным. Это заставляет его задуматься о том, сколько усилий он прикладывал в прошлом, чтобы быть увиденным, только для того, чтобы этот прекрасный человек заметил его, даже когда он не пытается быть замеченным. — Ты разочарован? — неожиданно спрашивает Регулус, поднимая голову от колена, чтобы посмотреть на Джеймса. Джеймс моргает: — Что? Чем? — Тем, что мы никуда не пошли, — говорит Регулус, наклоняясь вперед, чтобы поставить кружку, так и не притронувшись к ней, — у нас были планы. — Да, были, но все нормально. Нет, я нисколько не разочарован, — честно говорит ему Джеймс, делая большой глоток своего напитка, прежде чем поставить полупустую кружку на место, — с чего бы? — У нас были планы, — повторяет Регулус. — Да, я знаю, — с нежностью говорит Джеймс, — но какими бы замечательными ни были эти планы, чего я действительно с нетерпением жду, так это встречи с тобой. Сейчас я с тобой, верно, так из-за чего мне разочаровываться? Регулус пристально смотрит на него, а затем резко выпрямляется из своего сгорбленного положения на диване, поворачивается на месте, чтобы потянуться и обхватить челюсть Джеймса, разворачивая его лицо к себе, чтобы приблизиться. Их губы соприкасаются, поцелуй одновременно мягкий и короткий, как легкое прикосновение Регулуса к его губам. Джеймс перестает дышать. На мгновение он забыл, как это делается, его сердце замерло в груди, а затем снова забилось, бешено колотясь в его грудной клетке. Он уставился на Регулуса, его рот кажется теплым, как и щека, которую Регулус все еще придерживал. Регулус лишь слегка отстраняется, заглядывая ему в глаза, словно спрашивая, все ли в порядке, будто может быть как-то иначе. — Ты иногда говоришь такие вещи, Джеймс... — Регулус качает головой, и слабая улыбка проступает на его лице, то появляясь, то исчезая, но все равно оставаясь искренней. Он проводит большим пальцем по щеке Джеймса, — ты драгоценный, ты знаешь. Прежде чем Джеймс успевает собраться с мыслями, Регулус проводит ладонью по шее Джеймса и склоняет голову вперед, наклоняясь ближе, чтобы уткнуться лицом в его плечо. Джеймсу приходится немного сместиться и сесть удобнее, но тут его обхватывает чужая рука, а пальцы скользят по той небольшой полоске кожи, где рубашка задралась на бедро. Регулус закидывает ноги на его колени, по-прежнему обнимая шею Джеймса одной рукой, пока другая лежит на бедре, а Джеймс поднимает свободную руку, чтобы перехватить его ладонь, переплетая их пальцы. — Что в тебе может меня разочаровать? — бормочет Джеймс в волосы Регулуса, зарываясь носом в них. — Дай мне немного времени. Ты узнаешь, — несмотря на эти слова, Регулус прижимается к нему с тихим вздохом, явно довольный. Его дыхание выравнивается с успокаивающим биением сердца Джеймса, — ты знаешь, у меня был ужасный день, а потом пришел ты и заставил меня чувствовать себя... — Как? — пробормотал Джеймс. Регулус фыркает: — Лучше. — Ты говоришь с полным отвращением. — У тебя слишком много влияния, Джеймс. Джеймс хихикает, а Регулус кладет ладонь на его шею, словно хочет почувствовать это: — Ну, я явно использую это влияние во благо, если заставляю тебя чувствовать себя лучше. Ты заслуживаешь того, чтобы чувствовать себя лучше, Регулус. — Я видел кое-кого сегодня, — тихо говорит Регулус. — Все в порядке, — осторожно отвечает Джеймс. Ему требуется много усилий, чтобы не спросить, кого именно, но он справляется. — Мой бывший жених, — все равно говорит ему Регулус. — Твой... — Джеймс слегка отстранился назад и в сторону, чтобы посмотреть на Регулуса широко распахнутыми глазами, — ты был помолвлен? Регулус отклоняет голову назад, все еще оставаясь на плече Джеймса, только чуть дальше, чтобы посмотреть на него в ответ: — Да, был. Недолго. — О, — Джеймс изучает раздражающе безразличное выражение лица Регулуса, стараясь не хмуриться, — это... Это плохо закончилось? Тебе было больно? Я знаю, что это нелегко... Видеть бывш... — Джеймс, нет, ничего подобного, — губы Регулуса подрагивают, даже его глаза выглядят устало, — я был обручен, да, но не совсем по своей воле. Моя мать выбрала мне пару, и я должен был вступить в брак. Вместо этого я... Ну, я ушел... Джеймс выслушивает его, а затем бормочет: — Это все еще непростая ситуация, Регулус. Приходится видеться снова. Тебе... Тебе что-нибудь сказали? Что-то подсказывает мне, что Люпин не такой уж и простой, как кажется; бьюсь об заклад, что он причинил бы кому-то боль ради тебя. Ну, если осталось что-то после того, как вы расстались. И, ну, ты знаешь, что я бы... Не то, чтобы тебе это было нужно, но... — Меня не узнали, — отрезал Регулус с усмешкой, когда Джеймс недоуменно вскинул брови. Он не может представить себе, что когда-нибудь мог не узнать Регулуса, даже мелком увидев его, даже если бы прошло несколько десятилетий с тех пор, как он его видел, — я выгляжу немного иначе, чем когда мне было восемнадцать. Прошло пять лет. — Я бы узнал тебя, сколько бы времени ни прошло. — Поверь мне, ты бы не узнал меня в восемнадцать лет. — Хм, — скептически говорит Джеймс, прищурившись, и Регулус вновь улыбается. Мимолетно, но прекрасно, — я не могу поверить, что твоя мама пыталась заставить тебя вступить в брак. Это что, 19 век? Это ненормально. — Моя мать не образец здравомыслия, — сухо говорит Регулус. Это так сильно напоминает Джеймсу Сириуса, когда тот говорит о своей матери, что он не может удержаться от того, чтобы не дернуть уголками губ, но это не совсем смешно, не правда ли? Джеймс вздыхает: — Ты хотя бы любил? — Мы познакомились в день, когда мне сообщили, что мы должны вступить в брак, — признается Регулус и улыбается ярче, когда лицо Джеймса передергивает. — Идиотизм, полнейший идиотизм. — Ты так потрясен, но на самом деле, я знал, что этот день когда-то настанет. Только не представлял, что я буду делать, пока вдруг не понял, что убегаю. Это было... — Смело, — шепчет Джеймс, — это действительно было смело, Регулус. Ты выбрал свой собственный путь в жизни. Ты... Сожалеешь об этом? Регулус склоняет голову и прижимается беззвучным поцелуем к покрытому тканью плечу Джеймса, глядя на него из-под ресниц: — О чем мне сожалеть? Все привело к тому, что я здесь, с тобой, не так ли? — О, — говорит Джеймс на выдохе, в его груди ощущается прилив восторга и волнения, — я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь про это и тому подобное. — Правда? — спрашивает Регулус, тихо хихикая, словно над чем-то сокровенным. — Правда, — выдыхает Джеймс, чувствуя, что его разорвет от счастья, которое давило изнутри. Он придвигается ближе, склоняя голову, взгляд опускается на губы Регулуса. Его сердце замирает, когда Регулус поднимает голову вверх, подстраиваясь, ожидая с молчаливым одобрением, — могу я тебя поцеловать? — Кажется, ты хочешь, — поддразнивая говорит Регулус. — Хочу, — Джеймс, затаив дыхание, приближается еще, — Регулус. Пожалуйста. Дыхание Регулуса сбивается, и он шепчет почти рассеяно: — Да, Джеймс, да, — когда он тянется к нему, Джеймс тут же склоняется, как только получает разрешение. Поцелуй вновь мягкий, но уже не такой короткий. Джеймс крепко обнимает Регулуса, притягивая его ближе, и их переплетенные пальцы разнимаются, когда он поднимает ладонь, чтобы коснуться щеки Регулуса. Рука Регулуса остается на его шее, обнимая, а другой рукой, только что освободившейся, Регулус тянется вперед и сжимает в кулаке рубашку Джеймса, схватив ткань достаточно сильно, чтобы она сминалась и натягивалась. Он забывает обо всем вокруг Регулуса, губ Регулуса и тела Регулуса. Его легко увлечь. Словно шторм смывает его с лица земли, и он чувствует, как нарастает напряжение, когда гром гремит в небе и молния вот-вот ударит. Он беспомощно бежит за ней, и звук, близкий к хныканью, вырывается у него, как только она настигает его, когда Регулус отшатывается назад, поворачивает голову, а его грудная клетка вздымается. — Все в порядке? — Джеймс уточняет, как только приобретает способность здраво мыслить, чтобы заговорить, а голос ниже, чем обычно, хриплый. Регулус неожиданно смеется — и это громкий смех, внезапный и настоящий, как будто вырывающийся из самой глубины его души. Лающий смех. Это настолько знакомо, что Джеймс почти уверен, что смог бы понять, кого это ему напоминает, если бы не был сейчас выбит из равновесия этим поистине прекрасным сближением. Но он все равно быстро прерывается: рука Регулуса освобождает рубашку Джеймса, чтобы зажать ему рот. Он выглядит таким изумленным от собственного смеха, что Джеймс не может не ухмыльнуться. Прочистив горло, Регулус опустил руку обратно на рубашку Джеймса, разглаживая место, за которое хватался: — Да, я... Я в полном порядке, Джеймс. Я измял твою рубашку. — Все в порядке, — говорит Джеймс, все еще ухмыляясь. Смех Регулуса отзывается звоном в его ушах. Такой беззаботный. Восторженный. Даже счастливый. —Ладно, на сегодня достаточно... Всего этого, я думаю, — говорит ему Регулус, снова прочищая горло. Он отстраняется и продолжает отодвигаться, перемещаясь по дивану, пока они не перестают касаться друг друга. Джеймс старается не расстраиваться из-за этого. Он знает, что Регулус именно такой, отстраняется, когда чувствует, что показал слишком много себя, отступает, когда думает, что случайно что-то раскрыл раньше, чем был к этому готов. Он любит контроль, Регулус тоже, поэтому, когда он чувствует, что теряет его... Ну, он отступает туда, где есть он и только он. Все в порядке. Джеймс будет пытаться снова и снова вечно, если потребуется. Это словно выжать воду из камня, но каждая капля стоит того. Чем комфортнее Регулусу, тем дальше он продвигается, и тем увереннее он себя чувствует. Джеймс просто хочет, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Джеймс хочет оберегать его. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Наверное, так будет лучше. — Это не то, о чем я спросил, Регулус. — Я... Нет, не совсем. Джеймс улыбается: — Тогда можно я останусь? Может, допьем какао? Это чертовски вкусно. Что ты туда добавил? — Немного мускатного ореха и кардамон, — мгновенно отвечает Регулус. — Я даже не знаю, что такое кардамон, — говорит ему Джеймс, усмехаясь, и подается вперед, чтобы взять свою кружку. Регулус повторяет за ним, слабая улыбка промелькнула на его лице и исчезла: — Это специя. У нее есть полезные свойства: она хороша как лекарство — помогает от тошноты и тому подобного, но она также хороша на вкус. — Ну, ты меня убедил, — бодро заявляет Джеймс и делает глоток, как бы в доказательство. — Нелепо, — комментирует Регулус, уставившись в свою кружку. Они немного помолчали, а потом Регулус поднял глаза и уставился на него. — Джеймс, ты ранее сказал, что знаешь, что это нелегко — снова увидеть свою бывшую... Джеймс слегка морщится: — Да? — Ты не обязан — я не прошу предоставлять список всех, с кем ты когда-либо был, Джеймс, успокойся, — Регулус закатывает глаза и откидывается на спинку дивана. — Думаю, я просто хочу знать, кто именно заставил тебя осторожничать. Кто из них причинил тебе боль, потому что кто-то определенно это сделал. — Заметил, да? — Джеймс вертит кружку в руках, его нога нервно подергивается вверх-вниз. О, это не очень хорошо отразится на нем. Он боится этого, но... Ну, как он может рассчитывать, что Регулус откроется, если он не хочет? — Во-первых, ты должен понять, что я был... Я мог быть несносным, маленьким сопляком в школе. Регулус фыркнул: — Нет, конечно, нет. Не ты, Джеймс. Популярный золотой мальчик, который играл в регби и задавал тренды, просто своим обаянием. Я не могу в это поверить. — Я... Да, конечно, я был немного клишированным, — признается Джеймс с лукавой ухмылкой, хотя она быстро исчезает, — когда мне было одиннадцать лет, я встретил Лили Эванс. — Ах, — мягко говорит Регулус, смотря на него. Джеймс сглатывает и смотрит вниз. — Я также познакомился с ее лучшим другом, Северусом Снейпом. Стоило нам посмотреть друг на друга, и между нами мгновенно возникла взаимная неприязнь. Честно говоря, я был ужасен для него. Я превратил его жизнь в ад на семь лет. Я и мои приятели — мы издевались над ним. Это не значит, что он не давал столько же, сколько получал, потому что он был и, скорее всего, остается ужасным человеком, и он, конечно, никогда не стеснялся нападать на нас. Не то чтобы мы нападали на него без предупреждения, но все же... Он был мерзавцем. У него было не так много друзей, и ни один из них не был настоящим, как мои, за исключением Лили, так что теперь я понимаю, что ему было хуже. — Продолжай, — приободряет его Регулус. — Мы с друзьями были популярны, поэтому, когда мы выставляли его дураком, вся школа смеялась. Единственным человеком, который выставил меня дураком, была Лили, и люди, конечно, смеялись, но не так, как с ним. Возможно, это потому, что Снейп был так ужасен для многих людей, и то, что он делал, то, что он говорил... Многое из этого выходило за рамки соперничества и издевательств на школьном дворе. Он заставлял младших плакать, и он был извергом, — прямо объясняет Джеймс, сжимая губы в тонкую линию, — Мы оба ужасно относились друг к другу в течение многих лет, но я был популярным, богатым мальчиком, который был очень добр ко всем, кроме него и его приятелей. Поэтому все всегда были на моей стороне. Кроме Лили. Регулус хмыкает и делает глоток своего напитка: — Опять Лили. Я так понимаю, она не оценила клевету в адрес своего лучшего друга. — Нет, не оценила, — говорит Джеймс, слабо усмехнувшись, — боже, она презирала меня, знаешь. Однажды она назвала меня высокомерным болваном. Это было потрясающе. — Джеймс, тебе нужно разобраться с этой своей странностью, когда тебе нравится, когда люди грубят тебе, — говорит ему Регулус, сжав губы. Лицо Джеймса вспыхивает: — Я бы не отказался, спасибо. В любом случае, я не произвел на нее впечатления, и она не хотела иметь со мной ничего общего, но я был абсолютно влюблен в нее. Я был уверен, что однажды она станет моей женой и матерью моих детей... Лет с одиннадцати, и это... Много, я знаю, но ты не можешь меня судить. Никто не мог. Даже она. — Немного самоуверенно с твоей стороны. — Да, я знаю. Я просто... Я был так уверен. Я был влюблен в нее, и я верил, что все получится, потому что я считал, что она та самая. Я действительно старался, знаешь. Кроме как со Снейпом я не был ужасным. Я просто был громким, наглым и самоуверенным. Я пытался покрасоваться перед ней, что только еще больше раздражало ее. В каком-то смысле мне это нравилось. Это был вызов. Но ведь это была она. Она была пылкой, красивой и всегда быстро решала проблемы, требуя их исправления, даже если ей приходилось все делать самой. И она делала. Очень способная. — Что произошло? — спрашивает Регулус. — Когда нам было пятнадцать, Снейп сказал ей что-то ужасное. В этом весь он... К тому времени даже Лили было трудно оправдывать его, хотя она была достаточно лояльной, чтобы делать это каждый раз, по крайней мере, пока он не испортил все. — Джеймс клацнул зубами. — Лили позволила ему это, а потом больше никогда с ним не разговаривала, насколько я знаю. Его поступки всегда были на грани дозволенного, понимаешь. Каждый раз он заходил слишком далеко, а когда он сделал это с ней... Ну, это был конец. С ней было покончено. Регулус хмыкает: — Ты был просто глупым мальчишкой, который делал глупые вещи. Он рос в жестокости. Настоящей жестокости, умышленной. Я часто видел это в своем доме. Я был таким же. — Жестоким? — спросил Джеймс. — Я могу быть таким. Я был. Я все еще могу быть, и буду, и есть, — говорит ему Регулус, не моргая, — но я не должен... Не должен больше быть. От меня этого не ждут. Я всегда очень хорошо это осознаю... Что это мой выбор, когда я это делаю. — Ты выбираешь быть таким? — Иногда выбираю. Иногда нет. Джеймс смотрит на него, нахмурившись: — Я не думаю, что ты жестокий, Регулус. — Дай мне повод, чтобы я решил быть таким, — просто сказал Регулус, удерживая его взгляд, — и ты изменишь свое мнение. — Но я не изменю. — Увидим. А теперь продолжай. Расскажи мне о Лили. — Хорошо, — Джеймс делает глубокий вдох и тянет немного время, допивая горячее какао. После этого он повертел пустую кружку в руках. — Ну да, я думал, что у нас с ней что-то получится, когда Снейпа не будет рядом, но ее чувства ко мне не сильно изменились. Только когда нам исполнилось шестнадцать, я понял, что был немного придурком. — Ты только сейчас осознал? — спросил Регулус, забавляясь. — Да, — признает Джеймс со вздохом, — в любом случае, я старался быть лучше. Я думал, что если я буду лучшей версией себя, то Лили не будет так сильно меня ненавидеть. И, в общем, это не очень приятное чувство — взрослеть и оглядываться назад со стыдом. Сейчас, думая обо всем этом, я просто жалею, что не был лучшим человеком, но я не могу вернуться в прошлое. Я мог только двигаться вперед, что я и сделал, и... Регулус поднимает брови: — Да? — Это сработало, — мягко говорит Джеймс. — Я перестал относиться к Лили как к объекту, который хочу завоевать, и действительно узнал ее, по-настоящему узнал, и позволил ей узнать меня... и это сработало. Я пригласил ее на свидание, когда нам было семнадцать, и она согласилась. Это было... Действительно хорошо. Действительно очень хорошо, и я понимал то, как я любил ее так долго, и она наконец-то полюбила меня, и все должно было случиться так, как я думал, все должно было случиться. — Но этого не произошло, — пробормотал Регулус. — Неа, — подтверждает Джеймс, — мы встречались два года. Когда нам было по девятнадцать, я сделал ей предложение. — О, Джеймс, — Регулус закусил нижнюю губу, — в девятнадцать? Джеймс фыркает: — Да, ну, я думал, что она станет моей женой с тех пор, как мне было одиннадцать. Я решил, что мы проведем вместе всю оставшуюся жизнь, так что мы могли бы начать как можно скорее. Она, конечно, сказала "нет". Я помню, как я стоял на коленях, как она мягко подняла меня на ноги. Я был в таком замешательстве. Она объясняла мне, говорила, что у нас есть будущее, Джеймс, мы не должны жить так, как будто у нас его нет. Она не хотела торопиться, и не хотела, чтобы я ждал. — А ты? Ждал, я имею в виду. — О, безусловно. Следующие три года я провел в ожидании, постепенно приходя к осознанию, что есть много способов любить кого-то, и это не всегда будет так, как ты изначально думал. Так как мы стали друзьями, понимаешь, и это было... Лучше, как-то так. Это было горько-сладко в течение долгого времени, и у меня было абсолютно разбито сердце, когда я наконец столкнулся с реальностью. — Что было? — пробормотал Регулус. — Реальность была... Она не была той самой. Она не собиралась быть моей женой. Она никогда не была, не в этой жизни, — говорит Джеймс. — И я ничего не мог сделать, ничего не мог сделать, чтобы изменить реальность. То, что, как я думал, должно было быть... Не было, — он глубоко вздохнул. — Это было стыдно. Мне пришлось сказать своим друзьям, чтобы они перестали спрашивать меня, какой у меня дальнейший план, чтобы заполучить ее. Мне пришлось смириться с тем, что я слишком сильно настаивал, боролся за то, что не должен был, и гнался за любовью так неустанно, что задушил ее. Регулус наклоняет голову: — Ты думаешь, это все твоя вина? — Нет. Если бы я так думал, Лили бы мне голову проломила, — с усмешкой признает Джеймс, — я просто... Я знаю свою причастность к этому. Поэтому... Наверное, поэтому я так осторожен. — Вы с Лили все еще...? — Регулус осекся. Джеймс усмехается: — Мы друзья. Я уже давно изменился. Не нужно ревновать. Она не получила бы меня, даже если бы могла, а она не может, потому что я уже занят, понимаешь? — Я не ревную, — резко говорит Регулус, слишком явно ревнуя, и Джеймс начинает смеяться, — заткнись, Джеймс. Я... — Лили будет очарована тобой, — беспечно вмешивается Джеймс, поворачиваясь на диване, чтобы положить руку на спинку, наклоняясь вперед и придвигаясь ближе к Регулусу, который поднимает бровь в его сторону. — Я знаю, что это может показаться странным, но она будет. Мне просто нужно, чтобы ты пообещал мне, что не бросишь меня ради нее, когда встретишь ее. — Я гей, Джеймс. — Да, но есть шанс, что скорее ты бросишь меня ради нее, чем наоборот. И ты при этом гей. Вот насколько я в этом уверен. Регулус сузил глаза: — Мне не нужно, чтобы ты меня успокаивал. Я не ревную. Меня это не беспокоит настолько, чтобы ревновать. — Любовь, — говорит Джеймс мягко, нежно, искра тепла разгорается в его груди, становясь только ярче, когда Регулус смягчается при этом ласковом слове, его лицо краснеет. — Мы не вместе, ты знаешь. Формально, мы не договаривались, — бормочет Регулус. — А разве мы не вместе? Неужели нет? — Джеймс просто пожимает плечами и снова подсаживается ближе, улыбаясь. — Дело в том, что из этого я вынес урок: когда дело касается любви, мы поверим во что угодно, если наше сердце поверит в это раньше нас. И мое сердце абсолютно уверено в тебе. — Джеймс, — огрызается Регулус. — Это правда, — мягко говорит Джеймс. — Я весь твой, правда. Регулус выругался себе под нос, поворачиваясь, чтобы поставить свою кружку на место, а затем возвращается обратно, чтобы вжать Джеймса в подушку и крепко поцеловать. Джеймс мгновенно обмяк со звуком, подозрительно похожим на скулеж, его руки взлетают вверх, чтобы сжать бедра Регулуса, который перебирается на колени Джеймса, зарываясь пальцами в его волосы. Между ними затягивается развязный и горячий поцелуй. Желание пульсирует в венах Джеймса, заставляя его кровь бурлить и двигаться быстрее, а по коже бегут мурашки. Регулус приподнимается на коленях, целуя Джеймса сверху, и эти тихие, сдавленные стоны срываются с его губ, смешиваясь со стонами Джеймса. Так легко притянуть Регулуса ближе, обхватить Регулуса руками и не отпускать его. — Тебя так много, — выдыхает Регулус, когда отстраняется, чтобы отдышаться, — тебя слишком много. — Я знаю, я знаю, мне жаль, — не в силах нормально дышать, произносит Джеймс, скользнув губами по шее Регулуса, пробуя кожу на вкус. Регулус зарывается пальцами в его волосы, сжимая, и, напряженно выдохнув, почти сердито шипит: — Ты не можешь извиняться, Джеймс. Не смей. Ты... Ты идеален, ты не сделал ничего плохого, понимаешь? Она была дурой... Дурой, что отказала тебе в чем-то, что заставило тебя быть таким осторожным. Не будь никем, кроме того, кто ты есть, и ее потеря... О боже... — Одна из его ладоней опускается вниз, чтобы сжать плечо Джеймса, впиваясь ногтями, и из его горла вырывается прерывистый стон, когда Джеймс засасывает покрасневший след на изгибе его шеи. Он запрокидывает голову и хнычет, но ему удается закончить предложение, слова звучат грубо. — Ее поражение — моя выгода. — Твоя, да, — бормочет Джеймс в его кожу, затем снова приникает к губам Регулуса, опьяненный им. — Мм, мм, это... Джеймс, это... — Регулус тянет его за волосы, затем тянет сильнее, чтобы заставить его откинуть голову назад. Джеймс так и делает, глядя на него с припухшими губами, очки на его лице съехали. Регулус смотрит на него сверху вниз, тяжело дыша, его губы искусаны. — Мы останавливаемся. — Останавливаемся? — Джеймс уточняет, не совсем уверенный. — Я... Да, останавливаемся, — говорит Регулус, каким-то образом его голос звучит тверже в этот раз. Его хватка на волосах Джеймса становится слабее, и он медленно опускается на бедра Джеймса. Они смотрят друг на друга, выравнивая дыхание, — я собираюсь допить свое какао, а потом ты пойдешь. — Пей медленно, — шепчет Джеймс. Регулус смеется, закатывая глаза, спрыгивает с колен Джеймса и усаживается рядом с ним. Его глаза блестят, щеки раскраснелись, и он так прекрасен, что Джеймс едва может дышать, глядя на него. Проходит почти час, прежде чем Регулус допивает свой напиток. —————————————————— Ремус задается вопросом, сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к учащенному дыханию, к трепетанию под ребрами, когда он видит Сириуса. Это происходит независимо от того, что они делают или где они находятся, но сегодня это особенно ощутимо, когда солнечный свет обрамляет вход магазина, когда Сириус выходит из него, его волосы взъерошены, несколько прядей небрежно падают на лицо, на щеке засохла полоска бирюзовой краски. — О, Лунатик, — зовет Сириус, с широкой ухмылкой, облокотившись о дверной проем. — И тебе добрый день, Бродяга, — приветствует Ремус, проходя вперед. Сириус выглядел оскорбленным. — Добрый день? Ты в своём уме? Сейчас утро, правда. Не то чтобы я давно проснулся. — Я не сплю с пяти, — категорично сообщает ему Ремус. — Отвратительно. Ужасно жаль тебя, — говорит Сириус, гримасничая и протягивая руку, чтобы зацепить двумя пальцами свитер Ремуса спереди у шеи, притягивая его к себе. — Позволь мне отвлечь тебя от этих мучений. — О, пожалуйста, сделай это, — пробормотал Ремус, улыбаясь, когда Сириус наклонился и поцеловал его, что было немного неудобно, но Сириус очень настойчив, когда хочет. Он явно хочет этого, потому что продолжает, пока Ремус не начинает целовать его в ответ, и отстраняется только тогда, когда они постанывают от удовольствия, выглядя довольными собой. — Как всегда, рад тебя видеть, Ремус, — говорит Сириус. Ремус улыбается и проводит рукой по синему пятну на щеке. — У тебя тут немного краски. — Неужели? Черт, — Сириус слегка хмурится и проводит рукой по щеке. — О, действительно. Я никогда не выхожу из студии без краски. Я думал, что у меня получилось однажды, а потом обнаружил немного зеленой краски на задней части моего колена. Сзади колена, милый, ты можешь себе представить? В любом случае я надеюсь, ты не будешь возражать, если на тебя попадет немного краски. Быть художником, знаешь ли, ну, или спать с художником — по сути это одно и то же. — Жертва, которую я готов принести, — заверил его Ремус, усмехаясь, когда Сириус ухмыляется и отстраняется, чтобы проводить его внутрь, закрывая дверь. Фасад магазина почти пустой, и сам магазин совсем маленький, как будто это не та часть, которая важна. Есть только стол с компьютером и открытой регистрационной книгой, но в кресле никого нет. Сириус ведет их мимо, прямо по коридору, в конце поворачивает и открывает одну из двух дверей — ту, что слева. Студия большая. Настолько большая, что кажется, что она состоит из секций. Ремус различает зоны для скульптуры, керамики и, как ему кажется, для выдувания стекла. Тут вокруг печи и тому подобное, странные инструменты, плюс витрины с фигурками и формами из глины, стекла, дерева и камня. Сириус проходит дальше, и другая сторона комнаты явно предназначена для живописи и рисования. Холсты всех форм сложены вдоль стены, как прислоненные друг к другу книги, и только кусочки работ выглядывают наружу. Подносы с различными карандашами и углем разных размеров и фактур; стойка, предназначенная исключительно для бесконечных, на первый взгляд, бутылок с краской; чистые холсты и открытые блокноты для рисования; один из множества открытых ящиков с кучей кистей. Мольберт с деревянной рейкой вдоль спинки и прикрепленной к нему чистой бумагой для рисования, перед ним тонкий поднос с карандашами и углем. — Ты действительно уверен, да? — спрашивает Сириус, подходя к табурету в углу. — Тебе придется сидеть неподвижно довольно долго. То есть, ты можешь двигаться и делать перерывы, но... — Я сказал тебе, что все в порядке, — говорит Ремус, забавляясь, — хотя я все еще не могу понять, почему ты так хочешь это сделать. Сириус выглядел таким одухотворенным, когда просил его, и Ремус понял, что сказать ему "нет" — это что-то вроде невозможного подвига. На самом деле, это не так уж и трудно. Ремус просто должен сидеть и ждать, и у него есть дополнительное преимущество — он может видеть Сириуса в его стихии, проводя с ним время. Честно говоря, зачем ему вообще отказываться от этого? — Ты вдохновляешь, Луни, — говорит ему Сириус непринужденно, как будто это что-то само собой разумеющееся. — Я не могу понять, почему ты думаешь, что это не так? У меня никогда не будет более прекрасной музы. А теперь иди сюда и устраивайся поудобнее. — Что ты рисовал пока я не пришел? — пробормотал Ремус, пересаживаясь на табурет и наблюдая, как Сириус отодвигается. — Мм, кто-то заказал бирюзовую котингу, — весело заявляет Сириус, делая паузу, чтобы взять холст и развернуть его с ухмылкой. На нем изображена прекрасная ярко-синяя птица, выглядящая настолько живой, что кажется, будто она может спрыгнуть с нарисованной ветки и взлететь. — Только закончил, как раз перед тем, как ты пришел. Завтра я буду ненавидеть ее, но пока она довольно приличная, как мне кажется. Ремус уставился на него. — Сириус, это чертовски удивительно. Ненавидеть? Как ты можешь это ненавидеть? — Проклятие художника, — Сириус пожимает плечами и осторожно ставит холст на место, переходя к мольберту. — Но в любом случае спасибо, что сказал. Ладно, раздевайся. — Абсолютно точно нет, — возражает Ремус. Сириус дуется на него, но блеск в его глазах выдает его: — Ты не готов позировать для меня в обнаженном виде, Лунатик? — Нет. — Я не могу нарисовать тебя, как одну из моих француженок? — Нет. — А что, если я тоже разденусь? — Тогда я совершенно уверен, что никакого рисунка не получится, — говорит Ремус, выгнув бровь, и Сириус прислоняется к мольберту, прикусив губу в улыбке. Видимо, на самом деле легко сказать Сириусу "нет", когда он этого хочет. Он делает это снова. — И нет, мы тоже не будем этого делать. — Ты бы поставил на это свою жизнь? — спрашивает Сириус, поднимая брови. Ремус поджимает губы: — Тоже нет. — Ха! — Сириус смеется и отступает назад, поднос громыхает, когда он что-то берет. — Эх, Лунатик, мой милый Луни, пойди выбери что-нибудь послушать с моего телефона на стереосистеме, хорошо? Он уже синхронизирован, и он должен создать плейлист на основе того, что ты выберешь. Пожалуйста, не слишком бодрое и не слишком торжественное; это имеет тенденцию влиять на настрой. — Какая эпоха? — спрашивает Ремус, отталкиваясь, чтобы пойти за телефоном Сириуса. — Как хочешь, — рассеянно отзывается Сириус, и Ремуса согревает доверие. У них одинаковые вкусы в музыке, в основном, с несколькими незначительными (но серьезными) разногласиями, с которыми им пришлось смириться. Сириус утверждает, что в этом мире есть два типа людей — те, кому нравится Тейлор Свифт, и те, кто только делает вид, что не любит, и он прав, но Ремус не хочет об этом говорить. В любом случае, они не сильно расходятся во мнениях о музыке. Ремус выбирает что-то успокаивающее, немного медленное, но все же запоминающееся. Он кладет телефон Сириуса на место, пытается нажать на боковую кнопку, но его ладонь выходит из музыкального приложения, открывая главный экран - на котором была фотография Ремуса. О, это... Ремус не знал, что он это сделал. Он даже не знал, что его сфотографировали. Это снимок со второго свидания: Ремус стоит у прилавка на рынке и улыбается, наклонившись, чтобы понюхать букет цветов. В этом снимке есть что-то интимное, он снят так откровенно, когда солнечные лучи освещают его глаза и делает их яркими, запечатлен момент, когда он даже не подозревал, что его снимают. От этого зрелища его сердце немного нелепо трепещет, чаще начиная биться от осознания того, что Сириус сделал это исключительно по своей воле, только ради для собственного удовольствия, потому что ему, получается, нравится видеть Ремуса каждый раз, когда он смотрит на свой телефон? В наши дни люди постоянно что-то делают в телефонах. Ремус отдергивает руку, беспомощно улыбаясь, и возвращается на табурет. Сириус покачивает головой в такт музыке, суетясь вокруг, хватая все новые и новые принадлежности, то уходя, то возвращаясь. Ремус просто наблюдает за ним, чувствуя, как под его ребрами разгорается огонек, ровный пульс привязанности к этому замечательному, сложному человеку, в которого он влюблен. — О, посмотри на себя, Лунатик, — бормочет Сириус, когда он смотрит вверх, его губы растягиваются в улыбке. Это так чертовски красиво, он смотрит на Ремуса так, словно впервые видит что-то красивое в своей жизни. — Я просто сижу, — говорит Ремус. — Ты просто великолепен, — отвечает Сириус, посмеявшись на выдохе, когда берет карандаш и начинает переводить взгляд с Ремуса на бумагу. — Как работа? — Сегодня было тихо, — пробормотал Ремус. — Лучше, чем вчера. По крайней мере, у моего лучшего друга сегодня было прекрасное настроение. Сириус хмыкает: — Должно быть, круто работать со своим лучшим другом. — Иногда да. В других случаях... ну, ты понимаешь, что что-то не так, но ничего не можешь с этим поделать. Я совсем недавно узнал, что он был официально помолвлен, а вчера его бывший жених заходил в кафе. Но он сказал мне об этом только после того, как его бывший, понятное дело, давно ушел, так что я его не видел, а сам бывший не узнал его? Я не знаю, — Ремус глубоко вздохнул. — У тебя же есть лучший друг. — Да, есть, — подтверждает Сириус, забавляясь, но он с любопытством смотрит на него в перерывах между набросками. — У тебя бывает ощущение, что ты знаешь Сохатого? Действительно знаешь его, я имею в виду. — Нет никого, кого бы я знал лучше. Я знаю его лучше, чем себя, честно говоря. Но, ну, мы выросли друг с другом, правда, и я живу с ним с шестнадцати лет. Хотя мы знаем друг друга уже более десяти лет. — Полагаю, в этом есть смысл, — говорит Ремус с тяжелым вздохом. — Мы с моим лучшим другом знакомы всего три года, но я знаю его. Может быть, в каком-то странном смысле. Нам никогда не нужны слова. Например, если бы мы каждый день сидели в тишине в библиотеке и никогда не разговаривали, он все равно был бы одним из самых важных людей в моей жизни. Я бы все еще... он бы все еще что-то значил для меня. Он всегда будет значить, но я просто... ну, он очень закрытый, ему нелегко открыться... — А, теперь я понимаю, почему вы двое ладите, — поддразнивает Сириус. Ремус поднимает на него бровь. — Ты уверен, что хочешь сделать такое заключение обо мне, Сириус? Что там говорят о живущих в стеклянном доме и камнях? — О, завались. Я просто хочу сказать, что, возможно, ты ценишь кого-то, для кого ты безоговорочно важен. Необязательно быть открытым, но достаточно доверия, чтобы сделать это в любом случае, главное желание. Тот случай, когда вы можете не знать дней рождения друг друга, но абсолютно точно поможете друг другу избавиться от трупа, — объясняет Сириус. — Разве не всегда так? — спросил Ремус, пораженный. Сириус пристально смотрит на него, а затем смеется. Голова откинута назад, пальцы измазаны, чернильного цвета волос обрамляют шею. — О, Лунатик, мой великолепный, прекрасный Лунатик — нет, милый, это не всегда так. Я, лично, очень преданный человек и абсолютно точно помог бы любому из моих друзей избавиться от трупа, но большинство людей не такие, нет. Некоторые дружеские отношения просто поверхностны, понимаешь. Это человек, с которым ты общаешься в чате, или приятель с работы, но не тот, кому ты можешь показать уродливую изнанку себя и получить в ответ одобрение. Это... Ремус, это нечто особенное. Такое не каждый день встретишь. — Я должен позвонить ему, — тоскливо говорит Ремус, и Сириус снова смеется. — Я лишь хочу сказать, — говорит ему Сириус, как только он успокоился и снова сосредоточился на рисовании, — ты не должен считать плохим то, что ты все еще узнаешь что-то новое о нем, а он все еще узнает о тебе. Я знал Сохатого пять лет, прежде чем узнал, что у него аллергия на пчел. Кажется, это именно то, что ты должен знать о своем лучшем друге, не так ли? На некоторые вещи просто нужно время, вот и все. Ремус хмыкает: — Временами ты невероятно мудр, ты знал? — Конечно. Моя мудрость непревзойденна, — язвит Сириус, высунув язык и, откинувшись назад, щурится, смотря на холст. Он цокает языком и снова наклоняется. — Знаешь, я заметил, что это немного похоже на твою тенденцию. Ты хочешь знать людей. Худших и лучших из них. Жаждешь знаний, или, может быть, просто связи, или и того, и другого. Я нахожу это очаровательным, — он наклоняет голову, задумчиво хмыкает. — Ужасным, но очаровательным. — Наверное, я всегда был одиноким ребенком, — тихо говорит Ремус, отводя глаза, когда Сириус смотрит на него, делая паузу, чтобы уделить ему свое безраздельное внимание. — Я не... я никогда никого не знал, правда. Даже своих собственных родителей. В людях и в жизни в целом есть нечто большее, чем то, во что меня когда-либо посвящали, я знаю это, и это чертовски утомительно — никогда не испытывать этого. — О, — пробормотал Сириус. — Я всегда был на обочине жизни. У меня никогда не было ничего, что было бы действительно, по-настоящему, бесспорно моим, — медленно признает Ремус, сведя брови вместе. — Ничего настоящего, во всяком случае. До того как у меня появился лучший друг, я ни для кого не имел значения. И, даже сейчас, иногда мне кажется, что я ни для кого не имею значения. Раздается грохот, и взгляд Ремуса устремляется вверх, когда Сириус обходит мольберт и подходит прямо к нему, серо-пыльные пальцы тянутся, чтобы схватить его за свитер и резко заключить в удивительно крепкие объятия. Ремус испуганно моргает, а потом вжимается лицом в плечо Сириуса и обхватывает его руками, растворяясь в объятиях. Сириус яростно шепчет: — Ты важен для меня. У тебя есть я, ты знаешь — действительно, по-настоящему и искренне. Ты мой, Лунатик, и всегда будешь моим. — Это наше третье свидание, — бормочет Ремус. — Это правда с тех пор, как я увидел тебя в книжном магазине, — тихо отвечает Сириус. — Как только я увидел тебя, я понял, что ты должен быть в моей жизни, так или иначе. Как будто я ждал тебя. — Ты просто хотел трахнуть меня, — говорит Ремус со слабым смешком. — Ну, да, и это тоже, — признает Сириус, прижимая его к себе. Ремус отстраняется и смотрит на Сириуса вблизи, вглядываясь в идеальную линию его носа, красивые пухлые губы, откровенно красивое трепетание ресниц. Он вздыхает и говорит: — Я и сам неплохо справлялся, правда. Я просто... Я всегда знал, что есть нечто большее. Я до сих пор знаю. — Я дам тебе больше, — серьезно настаивает Сириус. Он наклоняется вперед, его глаза большие и нежные, без малейшего намека на веселье. Его голос смягчается. — Я дам тебе все, Ремус. Ремус не знает, что на это ответить, поэтому он просто наклоняется и целует Сириуса так нежно, как никогда раньше, осторожно, словно любой из них может сломаться, если он не будет осторожен. В каком-то смысле, так оно и есть. Весь момент хрупок, наполнен спокойствием, которое овладевает всем после того, как молния сверкает и заряжает воздух, как будто весь мир затаил дыхание. Ремус никогда раньше не был влюблен. Он уверен, что это именно то самое, даже если знает, что никогда больше не испытает подобного. Он мог бы обыскать моря людей в любой вселенной и никогда больше не почувствовать то, что заставляет его чувствовать Сириус. Люди могут быть влюблены много раз, но это, с Сириусом, выходит далеко за рамки — потому что у Ремуса никогда больше не будет такого ни с кем другим. Это только Сириус. Это будет только Сириус. — Сириус, — выдыхает Ремус, когда они отстраняются. Теплые губы касаются его щеки, затем каждого из его закрытых глаз. — Оставайся вот так, — бормочет Сириус, медленно отстраняясь, его голос звучит благоговейно. — Не двигайся. Это. Это то, что я хочу запечатлеть. Оставайся вот так, Лунатик. Эту просьбу легко выполнить. Ремус просто должен сидеть там, где он есть, и наслаждаться тем, как хорошо знать Сириуса, быть с ним, иметь его. Он держит глаза закрытыми и дышит, зависая в каком-то пограничном пространстве, где он дрейфует, музыка отдаляется на заднем плане, слабые звуки карандаша на бумаге, тепло в его груди. Время должно пройти. Должно. Он просто не осознает этого, пока его челюсть не сжимает рука, и он как будто немного просыпается, но в душе, в каком-то смысле. Отстраненно, моргая, он думает, что, возможно, медитировал или что-то в этом роде. Он чувствует себя до смешного спокойным, и в то же время как будто перепутал время. Сириус улыбается ему, а Ремус бормочет: — Ты закончил? — Пока да, — Сириус потянулся вниз, чтобы взять его за запястье. — Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. — Да, хорошо, — соглашается Ремус. Он встает и тут же со стоном потягивается. Он чувствует легкую боль и скованность в суставах от того, что не двигался. Одна нога затекла, и в ступне началось покалывание, поэтому ему приходится размять конечности. Он моргает. — Господи, как долго я там сидел? — Несколько часов. Я собирался дать тебе передышку, даже пытался, но ты даже не отреагировал, когда я звал тебя. Ты как бы впал в транс, честно говоря, — говорит ему Сириус, переплетая их пальцы, когда он тянет его в другой конец комнаты, подальше от зоны рисования. Ремус пытается поднять голову и увидеть рисунок, но его уже нет на мольберте. — Прости. Я не хотел. — Нет, все в порядке. Хорошо, когда модель не двигается, — Сириус опускает руку, останавливаясь перед большим шкафом, который он открывает, а затем тянется внутрь, чтобы показать различные маленькие статуэтки на полке. Ремус с любопытством заглядывает внутрь, рассматривая различные маленькие фигурки, разложенные на листе бумаги. Большинство из них — животные, но некоторые — предметы, например, цветы или случайные фигурки с нарисованными на них красивыми цветами. — Что это? — задумывается Ремус, когда Сириус отступает назад и поворачивается, чтобы взять в руки фигурку, достаточно маленькую, чтобы поместиться в его ладонь. Сириус сжимает ее в руках и хихикает. — На что это похоже? — Собака? — Ремус пытается поднять ее повыше, чтобы рассмотреть детали. При ближайшем рассмотрении, он может различить волка, из-за морды и ушей. Она холодная и явно сделана с заботой, голова откинута назад в завывании. Глаза цвета янтаря. — Нет, это волк, не так ли? Красиво, Бродяга. Где ты его нашел? — Я его сделал сам, — говорит ему Сириус. Ремус моргает и смотрит вверх. — О. Сириус, это невероятно детализировано. И правда. Каждый отдельный кусочек меха на волке тщательно вырезан и раскрашен. Он настолько реалистичен, что Ремус почти ожидает, что он будет мягким, когда проводит большим пальцем по его спине. — На это, должно быть, ушла целая вечность. Ты его продаешь? Потому что это должно уйти за хорошую цену. Он прекрасен. — Для такого умного человека, ты иногда можешь быть таким идиотом, знаешь ли, — Сириус усмехается, качая головой. Он наклоняется и тихонько смеется, глаза искрятся. — Я сделал его для тебя, конечно же. Он твой, нелепая, милая вещица. Алло? Волк, воющий на луну — мой Лунатик? — Что? Почему? Сириус, я не могу это взять, — Ремус удивленно смотрит на него. — Это действительно, очень хорошо сделано; должно быть, на это ушло так много твоего времени и сил. Я не могу просто... Сириус надулся. — О, заткнись и возьми его, ладно? Я его сделал. Я решаю, что с ним делать, и я сделал его для тебя в любом случае. Не будь придурком, просто возьми этот чертов подарок. — Он действительно прекрасен, — тихо говорит Ремус, обхватывая фигурку пальцами и прижимая к своей груди. — Так и должно быть. Я вложил в него свою кровь, пот и слезы, — ворчит Сириус, а затем смеется, когда Ремус хмурится. — О, расслабься. Я хочу, чтобы он был у тебя, ладно? Если тебе от этого станет легче, у меня есть такая же, изображающая Бродягу, для Сохатого я сделал оленя, а для Хвоста — крысу. Губы Ремуса сжались. — Так ты часто это делаешь? — Угу, но только для моих любимых людей, — Сириус фыркает и протягивает руку, чтобы коснуться волка. — Я делаю некоторые вещи, которые люди могут купить, но ничего значимого, как эта. В любом случае, он твой. Держи его в недоступном для детей месте, если у тебя есть дети. — У меня нет, — говорит Ремус, усмехаясь. — А у тебя? — У меня есть кузина — одна из немногих в моей семье, с кем стоит общаться, и у нее есть дочь, — Сириус пожимает плечами и отводит взгляд в сторону, и все бы ничего, если бы не хмурый взгляд, который искажает его губы. — Мы видимся во время каникул, в основном для того, чтобы притвориться семьей, наверное. Она действительно замечательная, намного лучше, чем любой другой мой родственник, но между нами всегда какая-то неловкость. Это постоянное напоминание о семье, с которой мы оба не хотим иметь ничего общего и о которой лучше не думать. — У меня... Тоже были не самые лучшие воспоминания о доме, — говорит Ремус с гримасой, и Сириус поднимает брови. — Мои родители не были ужасными, правда, не в каком-то традиционном смысле. Просто очень отстраненными. Эмоционально недоступными, можно сказать, друг для друга и особенно для меня. Думаю, я мог бы убежать и никогда не возвращаться, а они бы и не заметили. — Это то, что ты сделал? — спрашивает Сириус. — Нет, — тихо говорит Ремус. — Я терпел. Я... Смирился с этим. Моя мама умерла, когда мне было восемнадцать, а отец всегда был еще более отстраненным, чем она, так что, в общем-то, так и было. Мой отец ушел первым, правда. Просто вроде как... Он так и не вернулся в Уэльс. Возможно, у него все еще есть дом, но он никогда туда не ездит. У меня было немного сбережений и немного средств, которые оставила мне мама, поэтому я перестал ждать того, кто никогда не приедет, кому нечего предложить, если он вообще приедет, и переехал сюда. — Ты это имел в виду, говоря об одиноком детстве? — Да. Иногда мне хочется, чтобы у моих родителей был еще один ребенок, чтобы хотя бы я... Но, в общем, они так и не смогли этого сделать. Они планировали, когда я был совсем маленьким, я помню, но я... Я был немного проблемным. Сириус выглядит на короткое время удивленным. — Ты был проблемным? — Не в том смысле, что ты подумал, — говорит ему Ремус, закатывая глаза и качая головой. — Я не попадал в неприятности, я сам был неприятностью. Может быть, немного больше, чем стоило. — Нет, — сразу же заявляет Сириус. — Не верю. — Я был болезненным ребенком. Заболел, когда мне было четыре года. Чуть не умер. После этого мои родители никогда не были прежними, — пробормотал Ремус, пригнув голову, чтобы посмотреть на волка в своей руке. — Что ж, — мягко говорит Сириус, — я, со своей стороны, буду вечно благодарен за то, что ты выздоровел. Я бы не хотел ждать тебя всю жизнь, чтобы ты никогда не пришел. Мир был бы скучнее без тебя, Ремус Люпин. Моя жизнь точно была бы скучнее. — Ты не можешь продолжать говорить такие вещи, Сириус, — шепчет Ремус, протягивая руку, чтобы провести ладонью по его разгоряченной щеке, его взгляд опущен. — Смотри на меня, — шепчет Сириус в ответ, качнувшись вперед, чтобы игриво, но с искренним желанием улыбнуться ему. Ремус издал изумленный смешок и протянул руку к бедру Сириуса, притягивая его к себе, пока они не оказались прижатыми друг к другу, а волк, в руке Ремуса, не оказался между ними. — Иногда я не против одиночества. Иногда я предпочитаю его. Быть одиноким — это другое. Ты понимаешь, о чем я? — Да, — отвечает Сириус, — действительно понимаю. — Твоя кузина — хорошая кузина — намного старше? Вы росли вместе с ней? — спрашивает Ремус. — Она старше. Я видел ее немного в детстве, но не очень часто. — О. А ты был единственным ребенком? Есть братья и сестры? Сириус прижимается к нему, так напряженно, словно он сделан из чего-то еще более холодного и хрупкого, чем волк. Его глаза вспыхивают, а ноздри раздуваются. — Нет. — Нет? — Ремус спрашивает тихо, неуверенно. — На какой вопрос? — Оба, — Сириус смотрит в сторону, на его лице читается что-то мрачное, и он начинает отклоняться назад, словно собираясь вывернуться из хватки Ремуса. — Сириус... — Я действительно не хочу говорить об этом, Лунатик, хорошо? Так что просто... — Это не... Нет, послушай, я только хотел… — Ремус вздыхает и свободной рукой проводит по щеке Сириуса, поворачивая его голову. — Я хочу поблагодарить тебя. За волка. Мы не должны больше говорить об этом. Просто — спасибо тебе. Это прекрасное проявление мастерства, и я буду хранить его всегда. — Да? — шепчет Сириус, на его щеках появляется легкий розовый румянец, и все набежавшие темные тучи проносятся мимо во внезапной вспышке цветущей надежды и чего-то невыносимо сладкого. Он смотрит на Ремуса так, словно очень, очень хочет, чтобы подарок ему понравился. Это очень важно для него, понимает Ремус, и в этом есть что-то мягкое и невинное. — Да, — подтверждает Ремус и прижимается к нему, чтобы поцеловать. Он быстро отстраняется, заставляя Сириуса потянуться к нему, его глаза распахиваются от желания. — Не смотри на меня так. Мы не будем трахаться в твоей студии. Почему бы не показать мне рисунок? — Я могу, он еще не готов. Это просто набросок, правда, — говорит ему Сириус, некоторые из его нервов проступают наружу, даже когда он отстраняется, чтобы снова повести Ремуса за руку. Ремус смотрит, как Сириус берет рисунок с того места, куда он его спрятал, и осторожно подносит его к нему, чистой стороной к нему. — Сириус, о чем тебе беспокоиться? Ты великолепный художник. — Нет, я знаю, — бормочет Сириус, и это все бравада, потому что, конечно, так оно и есть. Некоторые его неуверенности так легко заметить, как бы он ни пытался их компенсировать. — Просто... Я имею в виду, я знаю, что это твой рисунок, но это... Это кажется немного личным, как ни странно. Я не знаю. Просто это ты, а ты, очевидно, самая прекрасная вещь, которую я когда-либо пытался воплотить на холсте, так что все это очень... — Ладно, хватит об этом, — прерывает Ремус, протягивая руку, чтобы ловко (и нежно) вырвать толстую, текстурную бумагу из рук Сириуса, развернуть ее, пока Сириус делает резкий вдох и задерживает дыхание. Ремус пристально смотрит на него, моргнув только один раз, а затем не может оторвать взгляд, чтобы сделать это снова. Он почти не может узнать человека, изображенного на бумаге. Да, его мозг знает, что это он, но он не может осознать, что его видят таким. Просто искусство находится на той же частоте, что и любовь, или просто эмоции, и быть вдохновителем или музой, или целевой аудиторией не дает дышать. Художники переполнены чувствами внутри, чтобы держать их там, и у Ремуса кружится голова от мысли, что он вызывает такой хаос в Сириусе. Он использует негативное пространство, размазывая углы, словно мягкий срез каждой черты оживляет его линии в захватывающем дух монументе. В этом рисунке Ремус больше, чем в жизни, его присутствие тяжело и проникновенно ощущается на бумаге. Но вот изгиб его нижней губы смягчается тенью. Размах его ресниц, мягкий и покатый, с заветными каракулями. Маленькое пятнышко, стертое в каждом глазу, негативное пространство, позволяющее блеснуть, что-то невыносимо нежное и человеческое в этом. Ремус тоже не дышит. Потому что это — то, что создал Сириус - бьет его прямо в его центр. Это заставляет его сердце биться сильнее, заставляет его желудок подскакивать, потому что именно таким он меня видит, думает Ремус, потрясенный этим. Он не задумывался о собственном тщеславии, но он уверен, что никогда не чувствовал себя таким прекрасным, как в этот момент. Ремус осторожно поворачивается и подходит к ближайшей стойке, осторожно кладет рисунок, а затем усаживает рядом с ней волка. Некоторое время он просто рассматривает их обоих, а затем поворачивается. — Тебе не понравилось? — прохрипел Сириус. — Я передумал, — хрипло говорит Ремус. — Мы абсолютно точно будем трахаться в твоей студии. Сириус успевает затаить дыхание, на его лице появляется улыбка, а затем Ремус настигает его, пересекая комнату для их неизбежного столкновения, как удар молнии пробивает поверхность земли, и мир смещается под их ногами. С задыхающимся смехом, плавно переходящим в тихий стон, Сириус прижимается к нему, и в следующее мгновение они оба с грохотом падают вниз, так и не разорвав поцелуй.