Моя личная зависимость

      Арсений Попов ненавидит Андрея Шастуна.       Антон находит номер мужчины в собственном смартфоне и дрожащими руками набирает его, прикладывая к уху. Долгие гудки душат, а молчание на другом конце провода почти убивает, но он упрямо звонит снова и снова, пока тихий, хриплый и сонный голос не разрезает напополам это чёртово молчание.       — Кто?       Антона медленно тянет вниз. В пучину какого-то странного моря отчаяния. Он вдруг понимает, что не имеет никакого права держать этот грёбаный телефон у уха и слышать чужой голос, не имеет права разбивать как хрусталь эту молчаливую чужую идиллию. Врываться в сон.       И он бы отключился сию же минуту, будь у него силы на это. Или не позвонил вовсе, если бы мужчина не оставил этот номер сам.       Сам, чёрт бы его побрал.       Антон видит: Арсения этого становится слишком много в его жизни. Он и там, и тут. И на бумаге в заявлении, и в мыслях, кружащих где-то внутри. И голос его этот, и звонок утренний.       Так неправильно.       Так неправильно с человеком, который тебе никто.       — Арсений, здравствуйте, — бормочет парень. — Это Антон. Вы неделю назад...       — Ты.       — Да, точно, ты, — спохватывается Шастун. — Ты неделю назад приходил телефон отдать, и мой папа тогда... Я... Ладно. Не могли бы вы... ты-ты, чёрт, не мог бы ты забрать своё заявление?       — Забрать? — удивляется мужчина, и это отчаянное изумление сквозит в голосе призрачным воздушным потоком. — С чего бы это?       — Мы... мы заплатим вам... то есть тебе... Да, тебе. Моральную компенсацию. Простите. Прости, чёрт. Прости, прошу. Только забери заявление.       — Мне не нужны деньги, — отмахивается от предложения Арсений словно от назойливой мухи. Антон кусает губы и сжимает смартфон пальцами сильнее. Дышит через раз и через рот.       — Что ты хочешь? — наконец тихо спрашивает он.       Попов думает секунду.       — Парк Дурова. Через час.       Разговор обрывается. И снова убивающие гудки, оставляющие после себя аромат гари, словно внутри груди не осталось ничего, кроме серого пепла.

* * *

      Позов привозит Шастуна ровно к двенадцати. Он ни о чём не спрашивает и ни от чего не отговаривает. Дима молчит, сжимает губы в одну бледно-бледную полоску и тяжело дышит, пряча руки в карманы широкой белой толстовки. Не пытается переубедить. Или узнать, зачем они здесь.       Антон ему за это искренне благодарен.       Но уходить, когда просят, не хочет, поэтому он настаивает. Дима укоризненно качает головой, берёт с него обещание позвонить в случае чего и уходит, несколько раз оборачиваясь, будто верит, что его остановят. Уйти не дадут.       Но всё же позволяют.       Попов появляется спустя десять минут. И больше не ухмыляется, как в их последнюю встречу. Его губы вообще никак не искривляются. Ни в подобии улыбки, ни в подобии оскала. Он просто смотрит. Прямо, на него, сквозь. Разделяя мир и Антона на две части, будто они между собой никак не связаны.       — Чего ты хочешь? — вскидывает на мужчину глаза мальчишка, не выдерживая гнетущую тишину и шелест листьев.       Две части собираюся в одно целое.       — Что? — хмурится Арсений.       — Чего ты хочешь за это заявление?       — Чего я хочу? — тихо повторяет он, жмёт плечами. — У тебя нет ничего, что бы ты мог мне дать, Антон.       Шастун сглатывает.       — Раз ты позвал меня сюда, выходит, что-то, интересующее тебя, у меня есть.       — Интересующее меня, — тянет Арсений и, наконец, усмехается, икривляя ровную нить губ. — Да, есть.       — Так чего ты хочешь? — хмурится Антон. Мужчина поднимает на него взгляд и начинает смотреть прямо в его глаза.       И добивает одной фразой:       — Одну ночь с тобой.       Мир раскалывается на тысячу частей. Антон становится триллионной песчинкой.       Даже не половиной.

* * *

      Дверь новая. Железная. С узорами и печатью в центре. И в свете подъездной лампочки словно искрится.       Антон мнётся, постучаться не решается. Всё решил для самого себя вроде бы — отца спасать нужно. Чтобы мать больше слёз не лила, чтобы искоренить аромат печали из их квартиры. Чтобы всё исправить, всё спасти. Вернуться к исходной точке...       ...к которой вернуться на самом-то деле уже не получится н и к о г д а.       Чтобы снова рядом. Не по отдельности, и не смотреть на родное лицо сквозь решётку.       Одна.       Две.       Стук.       Снова общий порог. И дверь, теперь правда другая, но и та нараспашку.       Взгляды, направленные в никуда.       И не сказать ни слова, ни спастись. Ни уйти, ни сбежать. А губы не разжимаются, чтобы позволить самому себе закричать. И костяшки ни хрена в кровь не стираются. Жалко.       Себя жалко.       Арсений улыбается как-то грустно и пропускает внутрь. Антон заезжает.       Руки дрожат, когда он, под пристальным взглядом мужчины, начинает рубашку расстёгивать. Пуговицы поддаются плохо, но... получается. У него получается с этим справляться.       Попов громко хмыкает.       — Что это ты такое делаешь?       Антон вскидывает голову, в изумлении распахивает глаза. Блестит своей зеленью.       — Ты же этого хотел, разве нет? Одна ночь, — напоминает он.       Арсений морщится презрительно, в отвращении.       — Я не гей, — выплёвывает он. — А ночь — это время суток, и мне...       Попов подходит ближе и садится перед парнем на корточки, но коснуться так и не решается.       — И мне нужно твоё время, а не твоё... тело.       — Время? — не понимает мальчишка. Мужчина кивает.       — Проведи эту ночь со мной, и заявление твоё.       Шастун молчит. Смотрит в чужие голубые глаза своими зелёными и ничего осознать не может. Он весь день потратил на терзания, насилие над собственным сознанием, пока собирался с силами и мыслями, пока уговаривал себя, собирал по крупицам. Пока по чёртовым песчинкам себя собирал, а оно... вон как.       Подари мне своё время.       — Хорошо.       Арсений снова улыбается. Теперь иначе.       Счастливо. Или только кажется.

* * *

      Антон смущённо улыбается.       Антон смеётся.       Антон хмурится.       Антон спит.       Арсений смотрит на его лицо несколько минут, а после с тихим вздохом поднимается с дивана, осторожно подхватывает мальчишку на руки и несёт в сторону спальной комнаты этой посуточно-съёмной квартиры. Укладывает в постель и уйти хочет, но Шастун в его руку вдруг вцепляется и что-то шепчет непонятное.       Попов сглатывает. Руку протягивает, убирает чужую чёлку с чужого лба и снова смотрит. Волосы у Антона мягкие, и касаться их — одно удовольствие. И сам он весь безумно милый и очень-очень красивый. И на отца совершенно не похож. Ни когда комедию смотрит и на интимных моментах заливается краской, ни когда ванильное мороженое за две щёки уплетает. И ни когда ластится к тёплой руке практически незнакомца.       Арсений сжимает его ладонь и аккуратно кладёт на постель, укрывая парня одеялом. Он вдруг вспоминает, как совсем недавно Антон расстёгивал рубашку, и кривится, думая, насколько пошло звучала его фраза на самом деле.       И что проведённые ночи двух людей бывают разными. Наполненными не всегда стонами и криками, срывающимися с губ в порыве страсти.       Ночи иногда состоят из простых улыбок, смеха, фильма и ведра мороженого, поделенного на двоих.       И общей кровати, когда второй всё же решается лечь рядом.       — Спокойной ночи, малыш, — шепчет тогда Арсений. Антон не слышит, но почему-то всё же придвигается ближе в поисках тепла.       Ночи в августе бывают холодными.

* * *

      Арсений держит своё слово.       Андрея выпускают спустя три дня, и у дверей участка он тут же попадает в родные объятия жены и сына. Майю целует в щёку, а Антона треплет по голове, чмокая в макушку.       Дома всё по-старому. И будто бы ничего и не было. Ни следа от того, что случилось. Всё хорошо. Всё спокойно. И теней недавнего прошлого нет.       Вдох.       Выдох.       Тишина.       Ночная прохлада.       Звук входящего сообщения. А там — фотография его спящего сына в чужой постели и приписка:       «Скажи спасибо своему сынишке, Шастун.       В следующий раз я не буду таким милосердным.»       Словно выстрел. В самое сердце. И новый вдох сделать не получается, как ни пытайся.       Иногда августовские ночи убивают. Они умеют. Люди умеют.       Арсений качественнее всех.