Моя личная зависимость

      Без единого вдоха, словно тот яд, пока в голове бьётся одно и то же по кругу:       Скажи ему «спасибо».       Скажи-скажи-скажи.       Бутылка коньяка пустеет ровно наполовину к вечеру. Взгляд пустой, не акцентирующийся ни на чём. Он плавает, перемещается с одного предмета на другой. Он странный. Способный добить.       Майю медленно добивает, но Андрей специально не смотрит на неё, чтобы не убить окончательно вместе с собой. Бесповоротно.       Шастун ненавидит. Ненавидит и проклинает тот день, когда впервые встретился с безумными голубыми глазами. Тогда Арсений показался ему ещё совсем глупым, несмышлённым ребёнком, которого слишком легко раздавить. Но тот, вопреки всем предубеждениям, оказался совершенно не таким.       Арсений был расчётлив и мстителен. И совсем ребёнком, которого можно пожалеть и отпустить в силу его возраста, не был.       Арсений давил на больные точки, сканировал человека и вычислял слабости.       Семья. Слабостью Андрея была семья, как и у многих других мужчин. Жена и сын.       Скажи ему «спасибо».       Андрей так и не сказал. Никогда не скажет. Он пытался, порывался подойти к Антону и обо всём спросить. Хотел накричать, выплеснуть гнев и страх, но второй стягивал глотку настолько сильно, что вырывались лишь ничтожные хрипы.       Что ты для него сделал?       Шастун не знает. Он теряется в догадках, тонет в версиях и изо всех сил пытается сдержать дрожь во всём теле.       Он ненавидит Арсения. Как же сильно он ненавидит его.       — Андрюш?       — Что?       Андрей оборачивается. Майя легко касается его плеча, возвращая в реальность.       — Всё хорошо?       — Да, — срывается с языка быстрее, чем он успевает подумать. Автоматически. Рефлекторно. Шастун всегда привык быть в порядке.       Даже тогда, когда это ни черта не так.       Первая встреча с Арсением в допросной в то августовское утро — худшее, что случалось с ним в этой жизни.

* * *

      Арсений ненавидит, когда его игнорируют.       Оксана стоит напротив открытого окна и выдыхает сигаретный дым в воздух, очерняя его никотиновым дыханием. Молчит, делает вид, что не видит, как мужчина подходит к ней со спины, продолжая курить его же сигареты. Знает, что Арсений сейчас побитой собакой на неё смотрит, но глушит в себе желание обернуться. Это сразу ей мозг вырубит, в чувства утащит, злость на нет сойдёт, а допускать этого нельзя.       Пока она злится — она может справляться с эмоциями.       Попов шумно выдыхает и кладёт ладони ей на плечи, шепчет в волосы:       — Прости меня.       Фролова усмехается. Заранее представляет исход сегодняшнего разговора: игнор, крик, секс. И две разные спальные комнаты. Никогда они не поделят одну постель на двоих, никогда не уснут в объятиях друг друга.       Арсений слеп. Так слеп. Не видит ни черта. Ни влюблённых взглядов, ни ревностных искр, испепеляющих его очередных пустышек на одну ночь. А Оксана молчит, потому что в близости с ним нуждается. В его поцелуях, касаниях, стонах. А если Попов узнает о чувствах, всё оборвёт, чтобы больно дальше не делать.       Арсений её любит, но не так, как ей бы того хотелось. Он с ней приземлённый.       А любовь к возлюбленным иная — словно полёт. Чёртово окрыление, возможность подняться в воздух. И Арсений Оксане крылья действительно подарил, но взлететь так и не позволил.       — Окс... Не молчи. Прошу, не молчи.       — Где ты был? — голос хриплый. Слёзы по глотке стекают. — Опять с ним?       Попова словно током дёргает, и он больше Фроловой не касается. Отшатывается, головой качает.       — В смысле с ним? С чего мне быть с ним?       Оксана кусает губы, пальцы на руках заламывает. И будто знает больше всех, замечает то, что другие в упор не видят. Будто такая смышлённая, и Арсения это вдруг так бесит, что он хватает её за плечо, заставляя наконец обернуться, на себя посмотреть.       — Прекрати фантазировать. Я лишь...       — Ты лишь что? — шипит девушка в ответ, выжимая из себя весь накопившийся гнев. — Что, Арс? Поспал с ним в одной постельке, а потом забрал заяву? Что же он там такого делал, интересно знать? Так хорошо работал ртом, что ты...       — Замолчи! — рявкает Арсений. — Ты прекрасно знаешь...       — Я прекрасно знаю, что ты всё проебал, Арс, — цедит девушка. — Мы упустили шанс упечь этого пидора за решётку только потому, что тебе безумно захотелось полапать его сыночка в постели.       — Хватит! Ещё слово...       — И? — Оксана подходит ближе, глазами блестит и шепчет в самые губы. — Что ты сделаешь, Арсений?       Попов срывается. Хватает девушку за горло, сжимает и прижимает её к себе одним сильным рывком, впечатываясь в её губы своими. Целует властно, грубо, горячо. Сминает их, кусает в каком-то нелепом порыве доказать, что ни черта этот мальчишка для него не значит.       А Оксана стонет. Так блядски стонет в ответ на его действия, что это почти сносит крышу и едва не ломает им кухонный стол. Но плевать. Им так чертовски хорошо, что становится плевать до тех пор, пока Арсений не натягивает на себя шмотки и не закуривает, теряя к девушке всякий интерес.       Оксана чувствует себя снова использованной, грязной, но в очередной раз молчит об этом, поправляя юбку и тихо исчезая из квартиры, намереваясь купить в ближайшем продуктовом себе бутылку водки.       Мартини или «секса на пляже» ей явно будет недостаточно.

* * *

      Я думаю, что это звучит красиво.       Антон, 22:34

Он фальшивит. Это очевидно. Арсений, 22:35

Фальшь — не может звучать красиво. Арсений, 22:36

      А ты никогда не фальшивил?       Антон, 22:40       Арсений блокирует телефон, оставляя вопрос без ответа. В жестокой реальности в музыке он фальшивил редко, в жизни — почти всегда. Его пальцы, тонкие, до безумства изящные, перебирали клавиши чутко, с трепетом. Музыка звучала, пронизывала не слух — тело. Сердце. Жизнь сыграть было нельзя. И красиво прожить нельзя было тоже.       В жизни фальшивить было можно.       Играя музыку — никогда.

Фальшивил. Арсений, 23:01

      Признаётся. Настолько честно отвечает, насколько вообще способен. А потом, не дожидаясь ответа, закрывает глаза, ложится спать, зная, что не уснёт. В нём две чашки кофе и нервный озноб. Руки трясутся. Чёртов тремор убивает его из ночи в ночь.       Арсений убивает сам себя.       Медленно, но так отчаянно.       Тёплые женские руки накрывают холодные, дрожащие его.       — Всё хорошо, Арс. Я рядом. Всё хорошо.       Оксана обнимает его сзади, прижимается всем телом, даря теплоту и покой.       — Я всё исправлю, слышишь? Я всё исправлю, — шёпотом обещает она. — Только будь в порядке.       Арсений усмехается. В одной постели двое грёбаных наркодилеров, травящих людей. Они с Оксаной оба не в порядке.       — Всё хорошо.       Арсений выдыхает.       Н е х о р о ш о. У них нет будущего.       У них есть только завтра. Каждый новый день — только завтра. Без целей и мечт. Лишь с желанием не сойти с ума и не принять дозу. Остановить руку на пол пути. Не вдохнуть, не вколоть.       Чтобы не умереть.       Чтобы завтра никогда не превратилось во вчера. Им нельзя быть живыми только во вчера.       — Хорошо, — повторяет он за ней. — Всё хорошо.       Всё будет х о р о ш о.       С рюмкой водки, долькой лимона и крупной купюрой в кармане. Все его мечты давно ничего не значат. Музыка в его голове стихла. Больше не играет.       Завтра. Ради завтра он скажет, что всё хорошо, чтобы дать себе возможность поверить в это.       Сфальшивит.       Солжёт.       Чтобы продолжить жить. Желать жить.       Сфальшивит в который раз.       Я бы хотел послушать даже твою фальшь.       Антон, 23:34       Оксана закусывает губу и удаляет сообщение, чтобы Арсений никогда об этом не узнал.       Оксане больно, Оксану ломает от собственного недопредательства. Но она знает, где-то в глубине души, чёрт возьми, знает, чем эта СМС может обернуться.       Она сможет зажечь.       Зажечь то, что никогда гореть не должно.

* * *

      Арсений молчит следующие три дня, и Антон понимает, что это волнует его.       Он скучает. По нелепым диалогам и глупым ответам. По собственной неловкости и по беспечности Арсения. Скучает так, что его изнутри выворачивает так, что тошнота к горлу подступает, а в груди что-то так невыносимо колет.       Дима его за это не осуждает. Лишь настороженно слушает лепетание парня по поводу нового «интернет-друга» и изредка кивает. Видит, как у Антона глаза блестят, и понимает, во что тот вляпался сдуру, пока тот ещё сам ничего и не осознал.       Дима тешит себя надеждами, что и не поймёт никогда. Но знает, что ошибается.       Антон в нетерпении облизывает губы, наконец замолкая после высказанного последнего:       — Тебе бы он тоже понравился, я уверен.       Позов усмехается, но ничего не говорит в ответ.       Шастун переводит на смартфон взгляд, когда тот, после трёх суток гробового молчания, напоминает о себе вновь.       — Он?       Положительный кивок.       — Он.       И всё.       Антон теряет к Диме всякий интерес, но тот и не думает обижаться. Сам ведь в этот омут прыгал, знает, какого оно. Как затягивает глубоко, но потом обрывать всё это невыносимо больно. Света была его первой любовью и так и останется ей навсегда. Но любовью всей жизни не будет уже никогда. Совсем скоро их будут разделять километры, города, и никто из них в любовь на расстоянии ни хрена не верит.       Лучше оборвать сейчас, чем потом, понемногу, иначе будет больнее.       Света в их последний вечер улыбалась так ясно, словно ничего не заканчивалось, хотя обрывалось навсегда.       Они за друг друга не держались. Не хотели. Не видели смысла. Желали разлюбить. И разлюбили. В один миг.       Так просто. Словно и не было ничего никогда.

Сыграешь мне? Антон, 17:45

      Я давно не играю.       Арсений, 17:48       Но для тебя... Если готов слушать, как я фальшивлю.       Арсений, 17:49

Я же писал... Антон, 17:54 Я готов слушать даже то, как ты фальшивишь. Антон, 17:55 Лишь бы играл. Антон, 17:56

      Дима отворачивается, смахивая слёзы с ресниц, и упускает, как омут затягивает Антона окончательно.