Моя личная зависимость

      Антон Шастун — смышлёный мальчик. Он давно изучил мир, осознал, что в нём нет место для его счастья. Антон уяснил простую истину — довольствуйся малым. Не плач, не сдирай костяшки в кровь и ни кричи: ни к чему толковому всё равно не приведёт.       Антон умный. Он знает, что его судьба заранее написана чёрными чернилами. Понял, когда очнулся в больнице после аварии и узнал о переломах ног и рёбер. Помнил слова психотерапевта о том, что здоров физически и давно должен был встать на ноги, но отчего-то не вставал.       Психосоматика.       Самовнушение.       Как итог — инвалидное кресло.       Но Антон сильный и научился с этим справляться. Жить дальше, пытаться практически полноценно. Антон догадливый, знает, что, как бы ни пытался жить полной жизнью, в этом мире нет места человеку, который сможет его полюбить, поэтому и сытиться лишь частью.       Арсений яркий и излучает свет, что переливается всеми цветами радуги. Антон смотрит на него и понимает: однажды он уйдёт, исчезнет, раствориться. Но не сейчас. Сейчас он рядом, и это было единственным, что имело знанчение.       Арсений был тёплым, уютным, заботливым.       Арсений просто был. И сейчас этого ему было более, чем достаточно.       — Красиво? — интересуется он тихо, на ухо.       Шастун кивает.       Здание филармонии действительно было красивым. Изящным. Почти таким же, как сам Арсений. Красивая оболочка, а что внутри — уже вопрос. Тайна, покрытая мраком, заставленная пыльными стелажами и занавешанная тысячами тенями безликих душ.       Антон догадывается: тот играется, его влечёт. Как влечёт кладоискателя к такому запретному золоту. Арсений падкий на что-то заманчивое, что ранее не видел и не успел наградить своим клеймом.       Постановка интересная. Завораживающая. Выжигающая внутри всего тебя. Шастун смотрит, наблюдая, не отвлекаясь, пока Попов так же, не отрываясь, смотрит на него.       Арсений смирился. Смирился и свыкся, что его к нему тянет, и пытается это всё оборвать.       Арсений хочет. Хочет Антона до скрежета зубов и колющих кончиков пальцев. Хочет целовать, мазать по его коже губами, срывая с губ сладкие стоны. Впиваться в кожу шеи зубами, оставляя следы и невидимую надпись «мой». И больше ничей.       Арсений желает. Желает только его. Так сильно, что это становится почти навязчивой идеей, которой он противится лишь потому, что хочет отвязаться.       Быть дальше от него. Как можно дальше.       Но не уходит до сих пор.       Зал сново гаснет, освещённый лишь светом от огней на сцене.       — Антон, — тихо зовёт Арсений. Парень отвлекается, переводя на него восхищённый взгляд зелёных глаз. — Сегодня я для тебя сыграю.       Уголки губ Антона расползаются в мягкой, благодарной улыбке, и он чуть приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает: Арсений целует его. Мягко увлекает, мнёт нижнюю губу своими, оттягивает, прикусывает и запускает свой язык в его рот. Заставляет задыхаться.       Попов хозяйничает в чужом рту, словно имеет на это право. Вылизывает весь, проходится по нёбу, внутренним сторонам щёк и зубам, и отрывается только тогда, когда перед глазами темнеет от недостатка воздуха.       Антон рассеянно хлопает глазами.       — Смотри дальше, — просит Арсений и отворачивается, будто решает наконец всё-таки понаблюдать за происходящим на сцене.

* * *

      Постановка заканчивается, и Попов подрывается с места, уносясь в сторону сцены. О чём-то беседует с директором, суёт тому что-то в карман и усаживается за фортепиано тогда, когда Антон подъезжает ближе.       Начинает играть.       Увлекать.       Завораживать собой и своей музыкой.       Дай мне от тебя отвязаться.       Антон смотрит, кусает припухшие от поцелуя губы и улыбается. Арсений не фальшивит, как ему кажется, хотя обещал.       Когда всё обрывается, он поднимается с места и благодарит мужчину рядом за предоставленную возможность сыграть, уходя из зала и увозя с собой Антона. Шастун сидит в кресле и разглядывает здание изнутри, изучая архитектуру, когда замечает знакомое личико в толпе и окликает.       Девушка тоже улыбается и подходит ближе, обнимая парня за плечи.       — Привет, — почти шёпотом здоровается она.       — Привет. Арс, это Света, моя подруга, — представляет незнакомку Антон, — Свет, это Арсений, мой... хороший знакомый.       Попов едва не кривится, но послушно пожимает протянутую руку в ответ.       — Как ты? — интересуется мальчишка.       — Нормально. А ты?       — Тоже, — кивает Шастун и замечает, как девушка начинает мяться на месте, будто что-то хочет спросить, но не решается. — Что-то не так?       — Нет, всё хорошо, просто... Антон, у тебя нет номера Димы? Он сменил, видимо.       Антон качает головой.       — Нет, прости. А что?..       — Да ничего, — отмахивается Света и начинает отдаляться. — Мне уже пора, извини. Хорошего вечера.       Арсений натянуто улыбается и зеркалит её кивок, увозя Антона к выходу.       — Знакомая Димы? — равнодушно интересуется он.       — Бывшая, — односложно отвечает Антон.

* * *

      Дождь тихо барабанит по оконному стеклу, стекая вниз, и превращается в грязь. Рушит и создаёт заново.       Антон задыхается. От переизбытка эмоций и чувств. Касается Арсения, где может, наэлектризованными кончиками пальцев, передавая заряд ему. Зарывается рукой в его волосы, оттягивает пряди, причиняя лёгкую боль, слыша чужое рычание над ухом.       Кожа горячая. Оба словно в лихорадке. Льнут друг к другу, словно могут потерять, шарят по влажным от пота простыням ладонями, пытаясь слепо отыскать руки друг друга. Сжимают. Кусают. Оттягивают.       Стонут.       — Пожалуйста...       Арсений облизывает губы и берёт чужой член в рот, неумело отсасывает, заглатывает, лижет. Лишь бы было хорошо.       Шастун стонет громче и кусает губы в попытке быть тише, но проваливается.       Одна ночь, и ты станешь для меня никем.       Попов выпускает горячую плоть изо рта с пошлым причмокиванием и склоняется ниже, вылизывая теперь сжатую дырочку. Хочет, чтобы Антону было хорошо в их первый и единственный раз. Так хорошо, чтобы потом было не слишком больно об этом вспоминать.       Арсений отрывается спустя минуту, ловя глазами чужой взгляд, и нашаривает купленную заранее смазку, выдавливает на пальцы. Разогревает. Приставляет ко входу и проталкивает внутрь. Антон выгибается в пояснице, сдавленно выдыхает, и Арсений ловит этот вздох своими губами, целуя.       — Хорошо?       Кивок, и палец начинает неспешно двигаться внутри, вскоре сменяясь двумя, а потом и тремя.       Антону хорошо. А когда Арсений попадает по какой-то сладкой точке внутри, становится очень хорошо, и кажется, что он едва не ломает позвоночник, когда выгибается слишком резко, но его останавливает тёплая рука, ласково начинающая поглаживать живот.       Пальцы исчезают после повторного кивка. Слышится распаковка презерватива.       Попов прижимается близко снова, накрывает собой, приставляя свой член к промежности.       — Я никогда, Арс... Ты первый...       — Знаю, — выдыхает Арсений в ответ, целует и толкается внутрь. Антон вскрикивает.       Попов двигается медленно, размеренно. Меняет угол в попытках отыскать простату, и, когда попадает по ней, старается попадать по ней и с каждым новым толчком. Он ловит чужие стоны губами, не переставая целует и гладит везде, где может, и толкается. Толкается-толкается-толкается, желая быть ещё ближе, чем есть сейчас.       Настолько, насколько вообще возможно быть ближе.       Сегодня.       Сейчас.       Антон вскрикивает, выдыхает и падает на простыни, замолкая. Белёсые капли пачкают белоснежную кожу. Арсений толкается внутрь ещё пару раз, а после впивается губами в чужое плечо, кончая с тихим стоном.       Падает рядом. Притягивает к себе, целует влажный лоб. Засыпает, обнимая.       А наутро становится Антону никем.